Командировка

Глава 1.

Жаркий август. Жара такая, что асфальт под ногами слегка прогибается, а воздух дрожит, как над раскалённой печкой. В нём висит едва уловимый запах горелой проводки и пыли, которая никогда не оседает до конца.

Комната отдыха. Старый кондиционер со свистом гонит ледяной воздух, который не освежает — он допрашивает. Каждый вдох через него кажется чужим, будто кто-то другой уже дышал этим воздухом раньше и оставил в нём свой след.

Асхат и Андрей стоят у облезлой карты области.

Края карты давно пожелтели и загибаются, словно пытаются спрятать то, что на ней нарисовано. Некоторые линии карандашом стёрлись, но именно те места, где должна быть Житикара, — чёрные, жирные, будто кто-то несколько раз обводил их, всё сильнее нажимая.

На столе — термос с тёплой водой, пачка боярышника (уже открытая, но никто не помнит, когда), лыжи с трещинами по всей длине (летом они выглядят особенно нелепо и одновременно зловеще — как обломки чего-то, что когда-то должно было скользить по снегу, а теперь лежит и ждёт). И приказ.

Печать на приказе будто выжжена каленым железом: буквы расплылись, как будто чернила пытались убежать с бумаги.

Житикара. 120 км. Средство передвижения — лыжи (повреждённые).

Андрей разглядывает лист, держа его на расстоянии вытянутой руки, как будто боится, что бумага взорвётся… или заговорит.

— Ну что, Асхат. Можем подумать, кого ещё…

Асхат перебивает, нервно поправляя ремень рюкзака, который и так уже впивается в плечо, будто хочет удержать его здесь:

— Можно, конечно, эту… как её… там… стажёр… отправить.

Андрей морщит брови, смотрит долго, тяжело. В его взгляде — не только усталость, но и что-то ещё: тень знания, которое лучше не произносить вслух.

— Ты бы и вправду хотел, чтобы она туда поехала?

Асхат хмурится, отворачивается к окну, где за пыльным стеклом плавится белый свет. За окном — ничего. Только марево и далёкая, едва различимая линия горизонта, которая иногда кажется… шевелящейся.

— Нет. Не хочу. Она не должна туда ехать. Это не для неё.

Вообще — не для новичков. Не для тех, кто ещё верит, что командировка — просто бумажка.

Андрей садится, тяжело, с хрустом в коленях, икотой и опытом в глазах.

Правая нога почти не сгибается после того падения в колодец в 2009-м. С тех пор он иногда говорит, что по ночам слышит, как внизу, глубоко под землёй, что-то отвечает. Отдышка с марта, икота с июня — каждое третье слово срывается с хрипом, будто кто-то внутри него пытается вставить своё.

Он смотрит в окно:

— А я бы сам хотел. Честно.

Хоть на этих дурацких лыжах… хоть ползком.

Только жребий выпал тебе.

Он икнул. Помолчал.

Тишина в комнате стала гуще, будто воздух сгустился вокруг слов.

Тихо добавил:

— Жребий — штука несправедливая. Но точная. Как будто кто-то другой его подбрасывает.

Асхат:

— Я чувствую. Там — что-то есть. И мне туда надо.

Молчание. Кондиционер щёлкает, как будто делает пометку в досье. Один щелчок — громче остальных. Потом ещё. Как счёт.

Андрей, глядя в одну точку, где на карте когда-то была точка Житикары, но теперь там просто чёрное пятно:

— Ты помнишь Виталия?

Асхат поворачивает голову медленно, будто шея заржавела:

— Конечно. До сих пор чай заваривает на спиртовке. И спит по полчаса.

С тех пор, как вернулся из Житикары, он…

— …не тот, — заканчивает Андрей.

Голос у него становится тише, почти шёпот.

— Даже не скажешь, что он там был всего два дня. Как будто там время течёт по-другому.

Он вернулся с глазами, которые уже видели что-то, чего лучше не описывать словами.

Стал тише. И всё время спрашивает: «Вы слышали, как кабель дышит?»

Иногда — по ночам. Сам с собой.

А ещё… Виталя говорил про то, что кого-то найдут в пакетах.

В обычных чёрных мусорных пакетах.

Говорил тихо-тихо, озираясь, будто кто-то мог подслушивать даже здесь, в комнате отдыха.

Говорил, что пакеты были завязаны аккуратно, как подарки.

И что внутри…

Он так и не договорил. Просто замолчал. И с тех пор, если кто-то случайно скажет слово «пакет», он вздрагивает и уходит в курилку. Даже если не курит.

Асхат сжимает рюкзак так, что костяшки белеют:

— Я всё равно поеду. Я не боюсь. И не хочу, чтобы туда ехала эта… стажёр.

Пусть верит, что Житикара — это просто точка на карте.

Андрей тяжело вздыхает. Вздох выходит с долгим, почти стонущим звуком:

— Ладно. Слушай внимательно.

Если Он тебя спросит: «Ты видел Виталия?» — просто кивни. И не уточняй. Ни слова.

Если даст компот — выпей, но не глядя в кружку.

И если что-то ответит тебе тишина…

запомни, что она сказала.

Потому что потом ты будешь повторять это сам.

И не сможешь остановиться.

А если вдруг увидишь чёрные пакеты, просто лежащие вдоль дороги…

не подходи.

Даже если они завязаны аккуратно.

Даже если кажется, что внутри что-то шевелится.

Асхат открывает дверь.

Жаркий воздух с улицы наливается внутрь, как вода в котлован.

В нём — запах пыли, сухой травы и чего-то ещё… очень далёкого, металлического, будто где-то очень глубоко под землёй кто-то медленно проводит пальцем по оголённому проводу.

Он уходит.

Лыжи скрипят на горячем асфальте — звук странный, влажный, будто они плачут.

На рюкзаке — трещина, точно линия судьбы, которая уже начала расходиться.

Андрей остаётся сидеть в тишине.

Медленно достаёт из ящика фотографию — старая, потёртая, края обуглены, словно кто-то когда-то пытался её сжечь, но передумал.

На обороте надпись: "Кристина, Житикара, 2021".

Буквы дрожат, будто писали их трясущейся рукой.

Он шепчет, почти неслышно:

— Не все возвращаются.

Никто не видел Кристину уже много лет.

И никто не говорит об этом вслух.

Но иногда, в самые тихие часы, в комнате отдыха кондиционер щёлкает лишний раз.

И все замирают.

Потому что знают: это не он щёлкнул.

Асхат идёт.

Жаркий август.

Жара.

Лыжи скрипят.