Командирское огниво

Командирское огниво

рассказ

Мы поняли это на берегу обманного озера - с ним, с Лосем, неладно.

Что такое обманное озеро для отряда, который тащится, как вошь по шубе,

вымотанный и уже проклинающий свою добычу, объяснять, наверно, не надо.

Переправившись в начале похода, мы оставили на берегу лодки, мы спрятали

их в камышах и рассчитывали, что теперь потихоньку-полегоньку поплывем

домой, не прикладывая ни малейших усилий. То есть, кто-то, конечно, сядет

на весла, но прочие-то отдохнут!

Мы вышли к берегу, мы увидели камыши, увидели и лодки, вот только озера

не было. Снялось и улетело, проклятое. За ним такие штучки водились.

Осталось черное илистое дно, засосавшее немало всякого добра. Может,

завтра прилетит, может, через два года, может, через десять, - спросить

некому. Наш отрядный ведун-гадатель в озерах мало смыслил.

Так что все призадумались - а не оставить ли тут часть добычи, прикопав,

разумеется, и сделав зарубки? А потом по зимнему времени взять сани и

забрать? Тем более, что ведун жег свои ветки и по дыму сказал, что за

нами погоня. А погоня псоглавцев - дело неприятное. Они способны сутками

не лаять, а перекликаются какими-то непонятными знаками - птиц, видно,

передразнивают.

Тут Лось и взбеленился. Вот чтоб вся добыча была немедленно доставлена к

нему в замок! Сейчас же! Без пререканий!

Я никогда еще не видел, чтобы командир так изгалялся из-за трех чугунных

котлов, мешка с бабьими стеклянными бусами, десяти связок хороших

стрел... Ну, допустим, были еще и дорогие седла с прочей конской снастью,

был еще кувшин с серебряными арабскими дирхемами, оружие было неплохое,

тюки с толстым сукном, из которых женщины сошьют зимние кафтаны... Но

чтобы так орать, грозиться кулаком и хвататься за рукоять ножа?

Очень нас огорчил Лось. То есть настолько, что мы задумались - а нужен ли

такой командир? А потом все-таки послушались, поволокли добычу берегом, а

потом много чего еще было - как-то оно и забылось. Вспомнилось на сходке

- старики как-то очень толково вынудили нас разболтаться.

То, что Лось называл своим замком, тоже нам не больно нравилось. Делаешь

на холме укрепление - ставь такое, чтобы при нужде там спрятать всех

женщин, детей, стариков и скотину, чтобы амбары, навесы, теплый зимний

дом. А Лось выстроил из хороших толстых бревен что-то совсем несообразное

- на одну семью. Правда, с высокой сторожевой вышкой, от которой было

немало пользы. Но вообще - зря древесину перевел. Бревна-то мы всем селом

зимой рубили, обидно.

Все, что приходилось из добычи на его долю, он тащил туда, на холм. И

понемногу становился скупердяем - хуже чем в сказках. Добро валялось у

него в неразвязанных мешках и тихо тлело. Как-то девушки туда забрались -

смеху было! Тронули мешок - а внутри уже не мех, а во-от такое облако

моли!

Это, значит, первое горе. Второе - жениться Лось не хотел. То есть,

наотрез отказался. Наши девушки посмеялись - им-то что, за ними из других

сел женихи понаедут. А вот сваты, что тащились издалека, уезжали

недовольные, кое-кто и потрепанный. Если Лось возьмет за грудки и

встряхнет - мало не покажется.

Так что мы свели все вместе и заподозрили неладное. Человек в здравом уме

так себя не ведет. А тут и вопрос подоспел - нужен ли нам командир,

который не в своем уме?

Старики его трижды предупреждали - кончай ты из-за добычи дураком себя

выставлять, без отряда останешься. Ну и остался. Старики посоветовали в

командиры Крота - он хоть ростом не вышел, а ловкий, умный и, говорят,

видит в темноте лучше, чем днем.

После Лось засел на своей вышке и высматривавл - что там делается на море.

А море - это наш кормилец... или кормилица? С моря нам идет все.

Разровняйте-ка золу, сейчас нарисую. Вот так - залив, вот тут - устье

Большой реки, тут в устье город. Но довольно далеко от моря, умаешься на

веслах вверх по течению шлепать. Это - чтобы морские грабители до него не

добрались. Конечно, приятно посмотреть, как они ходко идут на своих

длинных и узких ладьях, а вдоль бортов вывешены щиты. Но когда сходят на

землю - лучше не ждать этого часа, а уходить в лес. Берут все, что

гвоздями не приколочено, - у Бобра вон тещу увели.

А вот тут - маяк. Его поставили горожане на мысу, потому что купеческие

корабли не раз и не два забирали слишком влево и садились на мель. Маяк

охраняется, и это правильно. Но если какой-нибудь растяпа все-таки не

справится с парусами и, проскочив длинную мель, застрянет на нашей, - это

тоже правильно. Тогда мы идем вызволять и получаем плату. Мы их так

называем - длинная и наша. До длинной только на лодках доберешься, а до

нашей можно и вброд, если места знать.

Я эти события люблю, потому что и новых людей видишь, и новую речь

слышишь. У нас - одна речь, наша, у соседей с юга похожа, понять их

можно, у соседей с востока много наших слов, только они их на иной лад

выговаривают, а соседа с севера только Перкон-громовержец поймет. Язык

морских грабителей - и тот проще.

Откуда я знаю? А мальчишкой в плену побывал. Потом нас отбили. Поневоле

поймешь, когда каждый день попросить пожрать надо! Налетчики пленников

делили так - крепких мужчин и женщин отправляли за море, в свои

хозяйства, делали рабами, детей - по выбору. Если видели, что девочка

вырастет красавицей, или что мальчишка - волчонок, таких оставляли себе.

Прочих подержат немного и за выкуп возвращают. Рабы, опять же, тоже

по-всякому устраивались. Иной мужик с овдовевшей хозяйкой договорится

по-хорошему, иная девица хозяина в постель пустит. Если вдуматься - мы

уже с ними все перероднились за эти годы.

На войну они тоже занятно плыли.

У них, налетчиков с ладей, так было заведено - если у кого есть жена с

детьми, то они живут на хуторе, в глубинке, с берега не достать, и видят

кормильца даже не всякую зиму, потому что кормилец может и в двухлетний

поход наладиться. А поскольку нам, дуракам, без баб нельзя, сами боги

нас такими изготовили, что бабу подавай, то брали морские грабители с

собой молодых девок. Где они их добывали - не скажу, потому что не знаю.

Иная - пленница, а иная, может, сама за парнями увязалась. Эти девки

тоже были обучены бою в пешем строю, но в драку лезли не часто, а только

когда мужикам туго приходилось. А так - кашеварили, лечили, по любовной

части служили.

Но кто про них плохо подумает, тому я вот что скажу. Бывало, так

морского грабителя с девкой спаяет - кузнец крепче не скует, чем их

любовная тяга сковала. И если мужик гибнет в бою, она за ним следом

уходит - понимаете? Никто не заставляет, а сама с его друзьями

уговорится, они ее дурманным зельем подпоят и - следом за дружком... И

жгут на одном костре...

Так что в один милый денек на Лосевой башне дым вверх пошел. Значит, Лось

высмотрел, что по морю к нам бегут ладьи. Тут же к нему отрядили

глазастых ребят. Спускаются они - и бегом к старикам.

Старики решили все быстро.

- Ладей две дюжины, бойцов, стало быть, за триста человек. Могут сразу с

нескольких сторон окружить. А потому - вязать добро в узлы и гнать баб с

детьми к озеру!

С нашим ближним озером у ведунов уговор - если захочет вдруг сняться и

полетать, как-то их предупреждает. Бежать до него столько, сколько нужно,

чтобы дважды большой воинский загиб прочитать. А это, доложу я вам,

хитрая штука. Всякую часть своего тела особо заговариваешь, и все свое

оружие поименно, и такими словами, что - бр-р! Но действует.

На озере стоят лодки и плоты. Немного, но хватит, чтобы вывезти имущество

и баб с детьми на середину. Грабители свои ладьи в такую даль на плечах

не понесут - выйдут на берег, покричат и уходят. На плоту-то можно хоть

неделю просидеть, от жажды не помрешь, а поголодать никому не вредно.

Вот мы и говорим Лосю - давай, увязывай все самое ценное, потому что

морским грабителям твой деревянный замок уже давно не нравится. Первым

делом его сожгут. А Лось уперся - отсижусь, говорит, отобьюсь, и не для

того я все это копил, чтобы им оставлять! Ну, что с дурака возьмешь. Ни

шкурки уступить не пожелал, ни бусинки. Или все мое, говорит, к озеру

тащите, или я запираюсь со своим добром в замке - и не трогайте меня!

Времени не было его вразумлять. Старики сказали ведунам, что могут

приступать к похоронному обряду, - один покойник у нас, считай, уже есть.

И не хорошей смертью в бою погиб, а изжарен.

Оказалось - мы грабителям на сей раз не нужны, а входят они в устье

Большой реки, бегут к городу. И не две дюжины ладей, а побольше. Хотели

на город с воды напасть.

Что там вышло, как горожане сопротивлялись - это мы уже потом узнали.

Пропустили мимо себя эту флотилию - и богам спасибо сказали. Однако

мудрый дед Заяц заглянул в будущее, это у него ловко получалось, и

сказал:

- Не спешите радоваться, им еще возвращаться. Если возьмут город - то на

обратном пути могут и к нам заглянуть, продать кое-что из добычи. Но вот

если не возьмут - тогда точно нам на головы свалятся, чтобы не с пустыми

руками домой плыть.

Так и вышло, и даже хуже, чем предположил дед Заяц. Горожане во время

вылазки сожгли несколько ладей. И грабители хотели отнять наши лодки. А

без лодок нам нельзя. Мы ведь не только урожай с нашей мели собираем, мы

еще и рыбу ловим, солим, в городе продаем. А осенью ловим янтарь, янтарь

- это для них желанная добыча, потому что к их берегу его море осенними

бурями не прибивает, а только к нашему.

В общем, началась небольшая война. И примерно посередке нее мы ночью

захватили их обоз. Не весь - впотьмах мы не поняли, где стоят телеги с

продовольствием. А частично - и только утром обнаружили, что за мешками

на телеге лежит без сознания раненая девка.

Из тех самых.

Отрядный ведун осмотрел ее и сказал, что выживет.

Решили оставить себе - девка красивая, косы длинные, темные, а как там

моя бабка пела?

Длинногривая кобыла нарожает жеребцов,

Длиннокосая молодка нарожает сыновей.

Девка видная - ну так пусть кому-либо из нас и рожает.

Значит, нужно ее имя узнавать, чтобы на имя привязку сделать, а то

убежит. Послали меня - я умею с грабителями объясняться. Девку ведун в

чувство привел, и стал я с ней договариваться. Имя не сказала - умная! А

попросила дать ей дурманного зелья и, пока будет в блаженном состоянии,

удавить. Дружок у нее как раз перед нашим нападением от раны умер, так

что ей нужно догонять.

- У нас так не заведено, - сказал я ей.

- А ты мне окажи услугу, - отвечает она. - Я после смерти буду в чертоге

воинам пиво подавать и над землей летать. Может, когда-либо тебе и

пригожусь.

Я задумался - что-то ни одной девки, летающей над землей, отродясь не

видел. Но кто их знает - может, они невидимками летают?

Стали торговаться.

И тут слышим шум. Что такое? А это Лось безобразничает. Мы его взяли

помощником командира, все-таки он боец опытный, а он не понял, что ему

поумнеть бы пора, а взялся за старое. И самое скверное - Крота ранили,

так что Лосю опять выпало водить отряд, хотя бы до того дня, как вернемся

домой, а там уж пусть старики разбираются.

Дело в том, что Лось придумал новый способ добычу делить. Раньше мы сперва

все доставляли домой, сваливали в кучу и потом уже старики разбирались,

что к чему. А то если без стариков делить - одна ругань. Лось же

додумался это делать сразу, как только станет ясно, чего и сколько взяли.

Кое-кому понравилось - тем, у кого кулаки покрепче и глотка помощнее. Так

что впотьмах Лось взял какие-то меха, какие-то горшки, я так и не понял,

чего он там нахватал. А при свете солнышка он вгляделся и понял - не то!

Пошел менять, а менять и не на что, каждый уже при своей добыче. Ругань,

галдеж, переполох!

- Погоди, - говорю я девке, - как бы в этой суматохе тебя кто не

потребовал заместо добычи. Лось сейчас там все вверх дном перевернет,

наверняка обиженные будут, а тут ты лежишь бесхозная.

- Послушай, парень, - говорит девка. - Или кончай меня скорее, или спрячь

хоть где-нибудь. Мне с другим мужем жить нельзя, если мой помер.

- Ну, - говорю, - разве что на другую телегу, где мое добро. Чем-нибудь

тебя завалю - авось пронесет.

Помог я ей сползти, поставил на ноги и в обнимку потащил, там всего-то

шагов десять было, телеги плотно стояли. И вроде только что Лось в толпе

орал, а тут - на тебе, перед нами оказался и глядит сердито.

- Это что у тебя? - спрашивает.

- Это, - отвечаю, - моя доля добычи.

- Когда же ее делили? Я не припомню!

- А она в телеге раненая лежала, ты ее и не мог видеть, - говорю. -

Может, удастся вылечить, женой сделаю.

Вот и весь разговор. Лось даже толком девку не разглядел, так, краем

глаза. Не хотелось ему на девок смотреть с некоторого времени.

Он ушел, я девку уложил вместе со своим добром.

- Спасибо тебе, - говорит она, - что меня ему не выдал. А что, это и есть

ваш командир? Здоровенный!

- Он самый, - отвечаю. - Хороший был командир, четыре зимы нас водил, а

теперь - как тетка, которой десяти дочкам приданое давать надо, всякую

веревочку и всякий клочок меха к себе тащит.

- Командир-то он и теперь хороший, - задумчиво так говорит девка. - А эту

дурь из него выбить можно.

- А ты можешь? - обрадовался было я.

- Слыхала про старый дедовский способ. Да только задаром не сделаю.

- А плата?

- А отправь меня вдогонку за мужем. Только сперва дурмана дай, а то

немного боязно.

Опять стали торговаться. Потом отрядный ведун пришел, дал еще еще своего

отвара. Потом мы стали собираться - нужно было поскорее захваченный обоз

к озеру гнать и вывозить добычу на середину. Чего доброго, захватчики

опомнятся и следом кинутся. Не до девки было.

К озеру мы подошли вечером, отыскали лодки, стали налаживать плоты. И тут

слышим - в лесу такой тоненький голосок заводит: "Ау-у-у!.." Совсем

детский жалобный голосишко. Выждал чуточку, снова затянул, а к нему вдруг

еще и еще голоса с разных сторон присоединяются! И такое "Вау-у-у-у!" над

лесом стоит - мороз по коже! Псоглавцы, Перкон их разрази!

У нас и руки опустились. Эти твари плавать умеют не хуже выдры, а

сейчас, как на грех, лето, и теплое лето, им в воду залезть - одно

удовольствие.

Выходит, придется в темноте бой принимать. На суше мы еще можем дать

отпор, в воде не получится.

- Кто это? - спрашивает девка.

- Псоглавцы, - говорю. - Они вроде людей, только головы собачьи, загривок

меховой, лапы тоже, а что под рубахами - не знаю, я их не раздевал.

- В рубахах, что ли, ходят?

- В длинных, по колено. Говорить не умеют, лают и воют. Кусаются крепко -

ты ведуна спроси, он перегрызенную руку однажды лечил.

- Только ли кусаются?

- Дубинки у них есть, где-то мечи и щиты воруют, наловчились орудовать.

Камни метко кидают.

- А едят что?

- А кто их разберет. Может, и сырое мясо. В плен они не берут, так что

никто у них еще не бывал и домой не возвращался.

- И женщины у них есть?

- Может, и есть, только морды у всех одинаковые, - подумав, сказал я. -

Ты вот по собачьей морде берешься определить, кобель или сучка? Я - нет.

- А я берусь, - преспокойно ответила девка. - И еще вопрос - щенят ты

видел?

- Тоже не доводилось. А что, у вас за морем такие не попадаются?

- У нас за морем кое-что похуже - ночные псы, внуки Гарма. Я одного

убила. Потом когти ему выдрали, сделали шесть ожерелий.

- Так много?

- Лап-то восемь.

Тут меня позвали - в строй становиться. А как девку одну оставлять? Я

задержался - на дерево ее, что ли, подсадить?

- Ступай, - говорит она. - Я не боюсь. Мне же лучше - сразу вдогонку

полечу.

Ну что ты с ней станешь делать?

А она села на озерный берег, пальцами до воды дотянулась - и вдруг пальцы

себе облизнула.

- Хорошее у вас озеро. Не злое.

- У нас с ним уговор - если вздумает сняться и улететь, заранее

предупреждает.

- Это хорошо. Послушай, скажи командиру - говорить с ним хочу.

- Ты?! С Лосем?!

Я представил себе, как передаю ему это приглашение, и поежился.

- Раз так - помоги мне до командира дойти.

Мне опять кричат - бросай девку, занимай свое место! А она в плечо

вцепилась. Ну, доволок.

- Ты дурак? - спрашивает Лось.

- Сам дурак, - тут же отвечает девка, - а сейчас слушай. Каждый миг

дорог. Скажи двум или трем бойцам - пусть лодки и плот в озеро выводят.

Пусть веревкой связывают и оттаскивают от берега хоть на дюжину шагов.

Тогда псоглавцы за ними полезут.

- Как полезут, так и вылезут, лодки-то пустые. Уходи, девка, мешаешь, -

не глядя ей в лицо, буркнул Лось.

- Не вылезут. Я так сделаю, что озеро снимется. Они и увязнут.

- Умеешь, что ли? - без особого удивления спросил Лось.

- С озером договориться нетрудно. Я еще не то умею.

Тут же потребовала отрядного ведуна, он дал ей нужных травок, быстро

развели костер - и стала она кидать на дым уговоры и обещания, только не

на привычном мне языке, а на ином, на котором морские грабители раньше

говорили. Отдельные слова понять еще можно, а все целиком - не

получается. Дым поплыл к середине озера и понес на себе все ее

колдовство.

Все получилось так, что лучше не бывает. Цепочка наших пустых лодок

только-только отошла от берега, как из леса в воду кинулись псоглавцы и

поплыли наперехват. Замысел у них был просто прекрасный - перебить тех,

кто в лодках, и отогнать их к другому берегу. Не тут-то было. Мы услышали

гул, знакомый гул, шел он из-под земли, озеро так в дорогу собирается. А

потом я впервые в жизни увидел, как это происходит.

Сперва встали отдельные водяные столбы, потянулись вверх, словно бы озеро

искало, за что там, в небесах, зацепиться. Потом они сделались толще, еще

толще, совсем толстыми, а наверху словно бы ветви у них выросли,

соединились между собой, и вся вода перетекла в образовавшийся над озером

потолок. Некоторое время оно стояло на водяных столбах, потом их в себя

втянуло и начало подниматься.

А внизу-то что было!

Псоглавцы по колено застряли в илистом дне! Перепугались, конечно, до

полусмерти, завыли вразнобой. Когда они к бою готовятся - воют слаженно,

а тут - жуть!

Мы окружили их, выбраться не даем, стреляем из луков, гоним от берега

прочь. Загнали чуть ли не на середину и там оставили. Потом младшие

забрались на дерево, доложили - они к другому берегу побрели, чтобы с

нами больше не связываться. Проучили мы их, значит.

- Ну, девка, выручила ты нас! - говорю. - Не хочется мне тебя убивать, но

раз уж просишь - пошли к ведуну, он тебе самого лучшего дурманного настоя

изготовит, ты ничего и не почувствуешь.

А она сидит, к камню привалившись, глаза у нее закрыты - плохо ей. Всю

душу, видно, в колдовство вложила. Вот такую, в беспамятстве сидящую, ее,

пожалуй, лучше всего было бы удавить, только у меня рука не поднялась.

Позвал отрядного ведуна, он ее осмотрел, подтвердил - да, это через

колдовство. И говорит так:

- Ты, Барсук, постарайся выбить ей эту дурь из головы. Хорошо, если бы

она у нас тут навсегда осталась. Сам ни о чем не напоминай, если она

вспомнит - разговор на другое своди. И, между нами говоря, как только она

немного в себя придет, расстарайся - сделай ей ребеночка. Тогда она точно

никуда не денется.

Я даже крякнул. Конечно, невесты у меня пока нет, глаза мне за этого

ребеночка никто не выцарапает, но уж больно диковинный способ.

- Нет, - говорю, - не получится. Она меня не подпустит.

- Подпустит, - возражает ведун. - Она уже с мужем жила, ей без этого дела

нельзя. А если не хочешь ребеночка - вызнай, как ее зовут, я сделаю

привязку на имя.

И намучался же я, вызнавая имя! Врал, как последняя скотина. Ведун вроде

бы не может лечить, пока имени не знает. И в поселок нельзя привозить

человека без имени - духи предков обидятся. И еще чего-то нагородил.

Наконец сказала - звать ее Сигрид.

Ведун тут же чего надо наговорил и получилась хорошая привязка, девка об

удавке не заговаривает, никуда не бежит, выходит - сработало.

Мы вернулись в поселок и взялись за хозяйство. Война, хоть и маленькая,

немало урону нам нанесла. И опять с Лосем суматоха и околесица! У него в

доме одежды теплой - на три таких поселка хватит, а уперся и не дает! А у

нас многие без имущества из-за этой войны остались. Эти поганцы на

длинных лодках немало добра все же увезли к себе за море. Мать меня чуть

не убила - чем вы, говорит, там в отряде занимались, если позволили

врагу мой большой котел и совсем новое корыто утащить?! И шубу свою очень

жалела.

Сигрид вместе с ведунами лечить людей стала. У нас народ не хворый, но

всякое случается. Вон с Лосем драка из-за тряпья случилась - так мы

командиру наваляли в хвост и в гриву, что месяц потом кряхтел. В походе

он, может, и годится командовать, а в мирное время на это старики есть.

Притащили Лося к ведунам, те его велят в баню нести, а Сигрид является,

руки в бока, сердитая и говорит:

- У него ребра сломаны, ему пока о бане придется забыть.

Повздорила с ведунами. те ей - ну и лечи сама, коли такая умная. Она не

против, возилась с ним, пеленала по-своему, вылечила. И тут опять

неувязка! Ну, не может Лось с добром своим расставаться! Если по-хорошему

- он должен был бы за такое удачное лечение полушубок Сигрид подарить,

или холста четыре свертка, или пару хороших медвежьих шкур, или телку ей пригнать.

А он тащит ей сверху, из своего дома, решето гороха!

Старики позвали его к судебному дубу и говорят: парень, с тобой неладно.

Сигрид длиннокосая и возле озера тебя с отрядом из большой беды выручила,

и сейчас вот исцелила. А ты что творишь? Забирай свое поганое решето

гороха, неси настоящий подарок!

- Не могу, - бурчит Лось, - мне все это самому нужно.

- А на кой? - разумно спрашивают старики. - Живешь ты один, ну, не один -

так с мышами.

- Я жениться думаю, - заявляет вдруг он. - Не могу жену в нищий дом

привезти!

Уперся - и все тут. Но у нас в поселке народ не совсем простой. Старики

отступились для вида, а бабы взялись за дело. Стали докапываться, что за

женитьба такая. И моя мать, разумеется, в первых рядах этой разведки!

Бабы приняли Сигрид длиннокосую, как родную. Поскольку у нее своего

хозяйства не было, то одна, то другая хозяйка ей корзину с едой посылала

или же к столу звала. Вот мать вручает мне корзину и велит отдать, а там

- и вареный сыр, и кровяная колбаса, и сала кусок, и дырявые пироги. Это

только у нас я видел - круглые пироги пекут, потом надевают на шесты и

сушат на ветру. Хорошо с собой в поход брать.

Принес я Сигрид корзину.

- Ну, как там мать, отыскала невесту Лося? - спрашивает она.

- Темное дело, - отвечаю. - Ездил он, оказывается, чуть ли не три года

назад свататься, ему отказали, девица другого хотела. Ну, посватался, ну,

отказали, с кем не бывает! Он же не знал, что у нее другой на примете.

Такие дела быстро забываются. Я видел жениха, которому за осень четыре

невесты отказали, и что ты думаешь? Уже снег пал, когда он сговорился с

пятой и женился. И живут просто замечательно. Ты его знаешь, это

Медведик.

У нас часто крупных мальчишек Медведями называют, а когда они вырастают,

нужно же как-то различать. Вот в поселке живут Большой Медведь,

Медведь-горбун, Медведик и даже Гуляй-Медведь, этот очень поздно женился,

уже под тридцать ему было.

- А что, Барсук, - спрашивает Сигрид, - больше он ни к кому не сватался?

- Так он и туда, к той девке, оказывается, тайком ездил, только теперь

это узналось.

Она задумалась.

- Слушай, - говорит, - может, его жадность - от порчи? Принеси мне хоть

щепку от его дома, что на холме, я погляжу.

- Чего ж не принести? - спрашиваю. - Только он уже к себе туда после

того, как шубы и шкуры отняли, никого не пускает, все ему мерещится,

будто его обворуют. Это надо что-то придумать...

- А тут и придумывать нечего, - отвечает Сигрид. - Ты ему что-нибудь

принеси. Придумай, будто у него брал на время, ясно? Ты ему не говори

"дай!", а скажи "бери!" Клюнет!

И, хотите верьте, хотите нет, тут она впервые за все время, что жила у

нас в поселке, улыбнулась.

Я долго думал, что такое мог бы у него взять в долг без отдачи. Потом

сообразил - огниво! Даже вспомнилось что-то этакое, давнее, будто я у

Лося из рук в руки это огниво принимаю...

У меня, как на грех, боевой пояс дома лежал, я ходил по поселку

распояской. Чего его зря таскать? Он боевой, на нем чары, и всякой

дребедени к нему подвешено - с обеих сторон и еще кое-что по заднице на

ходу шлепает. И даже не про всякую вещицу знаешь, что она умеет делать. Старый Вепрь, уж на что опытный боец, лет десять носил на поясе небольшой нож, ведун наговорил – ну, он этот нож и носил, знать не зная, что клинок при смертельной опасности сам вылетает из ножен и прыгает в руку. Как-то он даже вслух Старого Вепря нехорошим словом обозвал. У Тюленя мешочек кожаный на поясе, что внутри – никто не знает, Тюлень тоже не знает, а только мешочек ему дорогу показывает, но не всегда, а если Тюлень заблудился. Надо взять в руку и очень душевно попросить доброго травяного дедушку – тогда рука сама в нужную сторону будет показывать. А у меня вот костяной гребешок висит, все говорят – зачарованный, но пока им только волосы чесать можно, и то с опаской – не поломать бы тонкие зубья. Может, еще и заговорит?

Ну, пошел я домой, а так мать возьми да и затей умный разговор.

- Тетка Трясогузка тебя опять с Сигрид встретила, - сообщает вроде бы

невзначай. - Гляди, Барсучонок, нам этой осенью не до свадьбы.

- Так я и не собирался сватать, - отвечаю в немалом удивлении. - И ты же

сама хотела посватать Чайку-Белянку у рыбаков.

Имя "Чайка" у них половина девиц носит, а вторая половина - какие-то

глупые рыбьи имена. Однажды из-за этого свадьба расстроилась: парень

девку высмотрел, где-то они там перемигнулись, и все - жизнь ему не мила.

А она, конечно, имя скрывала, чтобы он привязку не сделал. Поехали

свататься тремя телегами, с пивом, с дудками, а она, прости Перкон, -

Треска!

- Хотела-то хотела, да рыбацкую девку к нашему хозяйству приучать

нелегко. Да ведь и Сигрид тоже не хозяйка... - она задумалась. - Но о

Сигрид ведуны много хорошего говорят. Хорошо бы она к нам на будущий

год пойти согласилась. Ведунья с голоду не помрет - я вон сама, как спину

прихватило, ведуну круг сыра отнесла и сала шмат. Ох, жалко, упустим

девку...

Я опять удивился - как это упустим, к ней же никто не пристает, в лес

побродить не сманивает, опасное это дело - девку, привычную к оружию, в

лес заманивать.

- К ней не пристают, иначе наши бабы уж знали бы, - согласилась мать. -

Да она сама вот-вот к Лосю при всех на шею вешаться начнет...

В третий раз удивляться было уж не под силу - я только встряхнулся, как

пес после купания.

- Ты, мать, - говорю, - меньше бы баб слушала. Она к Лосю и близко не

подходит.

- К нему поди подойди, к болотному черту! - смеется мать. - Совсем ты у

меня еще сосунок. Ну, посуди сам, Барсук, для чего ей было вас от

псоглавцев спасать? Ей же, коли так хотела своего покойника догнать, как

раз и следовало сидеть тихо, ждать, пока нападут и шейную жилу перекусят.

Ведун говорил, что когда кровь уходит - это не больно. Потом - имя свое

нам сказала...

- Так я сколько с ней бился!

- Не хотела бы тут остаться - не сказала бы. Потом, помнишь, когда Лося в

драке помяли, ее никто не звал - сама побежала его, дурака, лечить.

Видишь, все одно к одному.

Я задумался - а мать-то, похоже, права! Вот и порчу с Лося снимать

собралась...

- Как бы у нее Лося из головы выбить, а тебя на то место всадить? -

спрашивает мать. - Только не сейчас, а попозже? Сейчас нам не до твоей

свадьбы, у нас большого котла-то больше нет, и клеть мы даже не начали

пристраивать, да что пристраивать - ты еще и бревен для нее не нарубил!

И пошло-поехало! Все мои грехи мать вспомнила, в обратном порядке, вплоть

до того дня, когда я по-человечески рожаться не пожелал, а шел задницей

вперед, старая ведунья Сова долго матери пузо мяла, пока меня не

развернула.

Но огниво я стянул. И пошел с ним на холм.

А на холме Лось сидит, злой, как болотный черт, - это мать его правильно

сравнила.

- Какое еще, - ворчит, - огниво? Совсем ты, Барсук, взбесился...

А сидит он, это видеть надо, в горнице, где до стенки, чтобы щепку

отколупнуть, не доберешься, все коробами заставлено и мешками с мягкой

рухлядью завалено. Разве что по мешкам карабкаться. Места - только между

лавкой и столом, да еще у двери пятачок.

- Мне чужого не надо, - отвечаю. - Прости, командир, что сразу не отдал.

Сам же кладу на стол огниво, а глазами во все стороны стреляю - где бы

эту самую щепку отщипнуть? Ну, нет такого места, разве что, прощаясь,

постоять в дверях - там от косяка отколупнуть, может, удастся. Хотя

ведуны говорили, что косяк имеет особые свойства, на него от воров

наговаривают и от Ночной Тетки.

Лось уставился на мешочек, в котором кремень и кресало, открыл, поглядел

и вдруг говорит:

- Это ты, Барсук, у кого-то другого брал. Я такого маленького кресала

иметь не мог, мне нужно, чтобы по руке.

Потянулся, взял с верхнего мешка боевой пояс, отцепил огниво в мешочке,

выложил на стол - гляди, мол!

А мне же и лучше - значит, при своем останусь.

Мы еще немного посудачили о псоглавцах и о нашем обманном озере - не

обиделось ли, когда его так, впопыхах, подниматься заставили. И я, еще

стоя в дверях, что-то такое высказывал, не слишком умное, а сам

спрятанным в ладони ножичком за спиной косяк скреб. А того не понял, что

орудовать нужно осторожно - стружку я снял, но не оставил ей, на чем

висеть, она и упала.

Не нагибаться же за ней...

В общем, сходил без всякой пользы. Так и объяснил Сигрид длиннокосой и

показал огниво - как бы в свидетели его призвал. И тут выяснилось, что

это Лосевое огниво, а мое там, на холме, в деревянном замке осталось.

- Ну, огниво - оно тоже сгодится, - сказала Сигрид. - Давай меняться, я

тебе свое отдам, а ты мне - это.

Она, в отличие от нас, с боевым поясом не расставалась.

- Давай, - говорю. Тут я, надо сказать правду, на кисет польстился. У

Сигрид он был с вышивкой и с охранными знаками - с малым огненным колесом

и с двуглавым юмисом. Некоторый считают, что двуглавого юмиса приманить

несложно - надо таскать с собой колос-двойчатку. Я целую зиму таскал -

вранье все это.

Мать сразу обновку заметила и все выпытала. Она умеет.

- Дурак ты у меня, Барсук, - только и сказала. - Она же через это огниво

Лося приворожит. Вот увидишь - приворожит! Да и тебе не мешало бы

поостеречься - никогда ничего своего с тела девкам не давай. Сами они еще

дурочки, а вот бабки умные попадаются. Женишься - и квакнуть не успеешь.

А мне-то что? Мне брать Сигрид в жены не очень-то хотелось. Это все

материны выдумки, а я вообще еще молод жениться. Просто меня в отряд

совсем мальчишкой взяли, за то, что чужой язык понимаю, вот матери и

кажется, что я уже взрослый. Через год, как договаривались, - другое

дело.

Но стало любопытно - приворожит Сигрид Лося или нет? Стал за ними

присматривать. Сигрид все с нашими ведунами, уже друг дружку хорошо

понимают, Лось на холме хозяйством занимается, новую клеть для добычи

ладит. Вроде сватовством и не пахнет. Потом Сигрид вообще пропала на

несколько дней. Я думал - она у Лося, но ведуны сказали - пошла травы

брать, которые только в полнолуние и только два дня в году человеку

даются. Им и самим хотелось бы знать, что это за травы, потому что за

морем лечат не так, как у нас. Но потом оказалось, что у нас они даже не

растут.

Сигрид вернулась с пустыми корзинами и чем-то сильно озадаченная.

Перехватила она меня, когда я из кузни шел. Кузня у нас на отшибе, огонь

нужно подальше от домов держать. Вот так - кузня, так - поле, которое

Бобер уже который год расчищает, понемногу выжигает небольшие кусочки.

Дальше - холм, где совсем дохлые деревца пополам с гнилым малинником, а

уж за тем холмом над деревьями видна вышка Лосевого замка. А Сигрид вышла

мне навстречу из-за диких яблонь. И сама такая же кислая, как дикое

яблочко.

- Барсук, - говорит, - а что, когда в поход собираетесь?

- Дай после войны в себя прийти, - отвечаю и показываю только что

откованную шишку, которую привязывают к кистеню. - У нас еще не все

раненые оправились. И молодые не готовы - их бы сперва в учебную вылазку

сводить, малость натаскать. Вот только Лось, дуролом, свою новую клеть

под крышу подводит. Обещал, как справится - займется молодыми.

- Никогда он не справится, - сердито так говорит Сигрид. - Ему эта новая

клеть дороже отца-матери и ясного солнышка! Ты, Барсук, знай - когда

человек начинает свое жилище по-всякому обстраивать и лишние комнаты

заводить, он для отряда потерян. Он даже для семьи потерян. Я такого

видела, мы вместе дважды плавали. Ему жена: давай четвертого родим, пока

я молодая! А он: куда мы его запихнем, нужно еще пристройку, да сарай, да

клетушку, да чердак! Как будто младенцев на чердаках держат. Жена

послушала, послушала, да и погнала прочь. Хутор-то ее был. А ей не сарай

нужен, ей детей рожать нужно. Тут же пришел молодой парень и взялся с ней

за это дело. Теперь у них то ли одиннадцать, то ли двенадцать...

- Ты же говорила, будто это порча, - напомнил я.

- Никакая не порча... - она задумалась. - А точнее сказать, он сам себя

испортил через свою гордость и свое тупое упрямство! Впервые вижу, чтобы

человек столько ненужного добра скопил! Вот ты, Барсук, там не раз бывал.

Ты хотя бы мешки с мягкой рухлядью, с дорогими мехами, сосчитать

пробовал?

- Да их и сам Лось, наверно, уже не сосчитает, - ответил я. - Одно слово

- много!

- Много! Вот он сидит на этом добре и душу себе травит: я-де богатый,

я-де и в это и в то ее наряжу, а она, дура, упирается! Вот пусть она,

дура, в своей землянке сидит и знает, что шесть куньих шуб упустила! Вот

пусть она в сырости слезы льет, а я в сухой новой клети на холме буду

посмеиваться! Вот пусть эта дура всю жизнь жалеет, что отказала! Он уже и

забыл, какая она с лица, а все дурь и злость на нее копит - хуже, чем

мешки с молью!

Гляжу - рассвирепела Сигрид, прямо искры из глаз летят. Сразу видать

девку, которая на ладьях ходила.

Ой, думаю, это какие еще землянки? Вроде мы все срубы ставим... Вдруг

дошло - точно, есть село, где живут по старинке, дома в землю заглубляют,

сидят по пояс в земле. Зимой смешно - подъезжаешь и видишь одни сугробы,

а из сугробов - дымки. Ага, думаю, вон где Лось себе невесту присмотрел.

Ну, это совсем рехнуться надо, чтобы предпочесть замку на холме сырую

землянку...

- Дура и есть, - согласился я.

- Нет, не дура! Дурак Лось, что на добро свое столько надежд возложил.

Он думал - если у него добычи выше крыши, так за него уже все девки

бегом побегут! А она - умница! Правильно сделала!

Тут я даже растерялся. Не поймешь этих баб.

Сигрид посмотрела на меня и вдруг рассмеялась.

- А скажи, Барсучок, что бы ты взял, чтобы на бабке Сычихе жениться?

- На ком?!

Бабке этой, старого Сыча вдове, лет примерно двести! Это если по личику

судить, а так-то, может, даже старше.

- Вот то-то, - объясняет Сигрид. - Есть вещи, которые не продаются и не

вымениваются. И та девка тоже себя купить не позволила! Красивая, между

прочим, девка, Ромашкой звать. Ты когда через год свататься поедешь,

загляни туда, к Ромашке, если свободна - попытайся. А Лось...

Тут, гляжу, красавица что-то затосковала.

- Что же делать, если у него такая блажь? - спрашиваю.

- Надо его от этой блажи избавить. Пока не закостенел в ней окончательно,

- грустно отвечает Сигрид.

- А что, - спрашиваю, - есть способ?

- Есть, наверно, - говорит.

- Колдовской?

- Какой же еще!

Я вспомнил, каким он хорошим был командиром, и даже затосковал по тем

временам.

- Сделай это! - взмолился. - Верни нам командира! А то из-за его страсти

к добыче мы когда-нибудь псоглавцам в лапы попадемся. Ты же не всякий раз

будешь к нам бегать, с озером договариваться. Без командира нам беда!

Сигрид только рукой махнула.

Тут я чуть ли не впервые в материных словах усомнился. Мать-то

утверждала, что Сигрид станет знатной ведуньей, а она порчу снять не

может, смешно! И сколько времени с собой огниво таскает - не может быть,

чтобы не попыталась сделать приворот. А не вышло, по всему судя...

- Ты что, Барсук, ухмыляешься? - вдруг спрашивает она, да так сердито!

- Ничего, - отвечаю, - а просто смешно, ведь вот у тебя его огниво, мать

говорила, что ты у меня нарочно огниво выменяла - Лося привораживать...

Я хотел еще что-то сказать, а она как зарычит!

- Чтобы валькирия привораживать стала?! Да валькирию можно только силой

взять, и она сама только силой берет! Какие, к Одиновым волкам,

деревенские привороты?!

Ну, думаю, влип, сейчас загрызет!.. И пятиться начинаю, и по сторонам

гляжу - если кинется, чем ее по лбу треснуть.

А она вдруг за шнурок рванула, которым рубаха у шеи на складочки

собирается. И выдернула! И рубаха у нее с плеч как поползет!

- Гляди, Барсук, мне ли привороты нужны?! Да я красивее всех ваших девок

и той Ромашки во сто раз! У нее косы по пояс, у меня - до подколенок!

Я стою столбом и чувствую, что напрасно она мне такой показалась. Теперь

всю ночь мерещиться будет, да и сдается, что мать была права - вот кого

нужно сватать.

А она отвернулась, пытается шнурок в ворот вдеть, а не выходит. По себе

знаю, заниматься этим нужно сидя, положив рубаху на колени и взяв у

матери большую иглу, которой сети ладят.

- Ты, - говорю, - зря время тратишь. - Может, у тебя в кошеле большая

игла с тупым носом найдется? Вдень шнурок в иглу, и тогда...

А вот за то время, что я эти немногие слова говорил, все и случилось. Она

же девка неглупая, послушала умного совета, стала рукой искать кошель, а

нашла кисет с Лосевым огнивом. Сжала его - да как рванет с пояса! Ремешок

- тресь!

У меня мысль об игле тут же из головы и вылетела. А другая все никак не

зародится. Сигрид же пала на колени и стала руками прах придорожный в

кучку сгребать - стебельки там сухие, кусочки коры, соломинки. Потом

быстро достала огниво и ударила кресалом о кремень. Слетели искры, да

какие-то слабосильные.

- Гори, гори, проклятый дом! Гори и отпусти его душу! - воскликнула

Сигрид, опять ударила - и тут уж искра была совсем невиданная, большая,

голубая! Медленно упала на кучку праха, и пошел слабенький такой дымок.

- Домой, огонь, домой, огонечек! - приказывает Сигрид - Иди к хозяину,

спасай хозяина!

И поворачивается, и глядит на вышку!

Тут до меня дошло. Это же она Лосевый замок его же огнивом поджечь хочет!

Я шагнул вперед, чтобы затоптать огонек, но она вскочила с колен, и тут

же у нее в руках нож оказался.

- Не тронь! - кричит. - Пусть горит! Пусть! Чтобы некуда твоему дураку

было возвращаться!

И нож, нацеленный в мое брюхо, не опускает.

- Там же добра сколько! - прямо взвыл я.

- Это не добро, это что-то другое! Это гордость его... нет, не гордость,

самолюбие его дурацкое по мешкам и по коробам распихано! Вот и пусть

горит!

И тут занялась вышка.

Кузнец из кузни выскочил с ведром - надо же бежать на помощь, заливать!

За ним Гуляй-Медведь, которому вслед за мной дубинку железными полосами

оковывать стали.

- Стой, не смей! - кинулась наперерез Сигрид. - Пусть сгорит дотла! Иначе

вам командира вовеки больше не видать!

И побежала на тропинку, что ведет к Лосевому замку, и встала на ней, нож

выставила - не суйся!

Я тут же стал огонек затаптывать, а он не дается, в другое место

перебегает.

- Вот вредная девка, - говорит кузнец. - Лучше бы дураку Лосю к ней

сватов было заслать. Второй такой невесты ни в лесах, ни на побережье не

сыщешь.

- Впервые слышу, чтобы к валькирии сватов засылали, - отвечает

Гуляй-Медведь. - А баловаться с ними опасно.

- Не баловаться еще опаснее.

Мужики расхохотались. А я взял да и поднял с тропинки огниво.

- Кремешок, кресальце мое, - говорю, - уймите свой огонь, пожалейте

Лосево имущество.

И тут, верите ли, нет ли, сдвоенный такой голосок услышал, вроде как два

маленьких мужичка разом тихонько сказали:

- Да нам от этого имущества уже тошно... Мы и сами хотели огня

подпустить, да только без человеческих рук не умеем...

- Лося хоть пожалейте, - попросил я.

- Да что ему сделается, - ответил один голосок, а второй спросил: - Так

ты, что ли, нам теперь хозяин будешь?

- А вы как, не против?

- Молод больно, - буркнул один голосок, а второй этак задумчиво молвил: -

Ничего, воспитаем... Больше уж не опозоримся...

Это он про Лося, я так понял. А кто, кремень или кресало, по сей день не

знаю. Поскольку был без пояса, то убрал их в кисет, сунул за пазуху, и

больше у нас разговоров почитай что и не было. А они мне который год

верно служат. Который? Да я уже пять лет сам отряд вожу, до того

помощником был столько же, да простым бойцом с четырнадцати лет... Много!

Так что вот оно, командирское огниво. Всюду с собой таскаю. И когда

начинается всякая лишняя суета насчет добычи - я его достаю, выкладываю и

рассказываю, как Лосевый домина полыхал. Ой, полыхал! И что занятно - сам

дотла сгорел, а леса огонь не тронул.

Тогда же и Сигрид нас покинула. Хотя я ничего про ее колдовство не

рассказывал, да люди догадались. Как ей жить в поселке, где она командиру

отряда огонь подпустила? Отпустили мы ее добром - позволили узел с вещами

взять. Я ее догнал, когда она уже довольно далеко отошла.

- Я с тобой, Барсук, не прощаюсь, - говорит она. - Ты парень шустрый, на

месте не засидишься, где-нибудь встретимся. Я к своим вернусь. Раз у меня

такая способность открылась - с огнивом договариваться, я уж не пропаду.

Может, и с ножами научусь говорить, и с мечами, и со стрелами. Я все-таки

валькирия, и так слишком долго девку из себя корчила, а все из-за вашего

дурака Лося, чтоб ему подавиться сушеным мухомором!

А Лось? Что Лось? Уцелел, конечно! Бегал, ругался, чуть не плакал, и

объяснить ему что-то было совсем невозможно. Однако растолковали. Ну, от

его ругани лес загудел! Лес вообще грубого слова не любит, а тут Лось на

пепелище сидит по уши в золе и кроет Сигрид в хвост и в гриву! Занимался

этим паскудным делом трое суток, охрип, тогда только вниз спустился, но

какой-то сам не свой, задумчивый.

Потом он к ведуну жить пошел, а потом, когда зима наступила и лед стал,

вообще исчез. Никого не предупредил. Ведун сказал - как обманное озеро

вернется, так и Лося ждать.

И что бы вы думали? С весной, как последний лед сошел, дороги просохли,

побежали мы за добычей, уже с другим командиром. То есть, зимой, по

снегу, соседи к нам за добычей были, а лето - наше время, тут уж мы к ним

жалуем. Бежим, значит, привал делаем. Ночью - завыло в небе, загудело и

- плюх! Озеро, стало быть, на прежнее место шлепнулось. Погуляло и домой

вернулось. Можно будет добычу не волоком, а на лодках домой переправлять!

А немного погодя, как вернулись мы с добычей, глядим, в устье ладьи

входят. И хорошо идут, сразу видно - рулевой знает, где мели, и длинная,

и наша. По бортам щиты вывешены, копья кое-где торчат, однако входят

ладьи в устье открыто. Как торговые корабли идут, неторопливо, а не то

чтобы ночью во весь мах двадцати пар весел. Подошли поближе - ну, все

ясно!

На передней, на носу, Лось стоит. А с ним - Сигрид длиннокосая. Как там

моя бабка пела?

Длинногривая кобыла нарожает жеребцов,

Длиннокосая молодка нарожает сыновей?

И ведь нарожала!

Рига

2004