Командор

Москва. Нашествие Наполеона

1

Николай Скрябин, в недавнем прошлом – старший лейтенант госбезопасности, опрометью мчался по Моховой улице, на которой прожил пять с половиной лет. И радовался тому, что не узнаёт её. Да, многие здания были ему знакомы, но – это были как бы и не они. И колонны на бельведере Дома Пашкова, на который Скрябин успел поглядеть на бегу, были круглыми, с причудливыми коринфскими капителями, а не ионическими, с «бараньими рогами», как помнилось ему. Да ещё и выступали из стен не целиком, а лишь на три четверти. И здание Московского университета, который Николай окончил в 1938 году, хоть и стояло на прежнем месте, однако выглядело иначе: более сдержанным, без ампирных изысков. И на месте храма Мученицы Татьяны, где находился теперь студенческий театр МГУ, виднелась какое-то другое здание с колоннадой. А там, где позже выстроят городскую усадьбу купцов Ухановых, в ограде которой имелась некая особая арка, располагались какие-то бревенчатые домики со скудными огородами.

Но хорошо, что это было так! Николай Скрябин отказывался верить, что город, по которому сейчас наполеоновские солдаты гнали, будто зайцев, его самого и господина Талызина – это и в самом деле Москва.

Горожане, встречавшиеся им, по большей части – простолюдины, шарахались от них в разные стороны. И Николай только зубами скрипел, видя, как много их попадается на пути. Будь Моховая пустынной, он уже пустил бы в ход свой «ТТ», который он прятал под партикулярным сюртуком, купленным за бесценок, прямо на улице, у какого-то субъекта с бегавшими глазками. Но – слишком трудно было сделать точный выстрел в движении: не подстрелить ненароком кого-то из москвичей. Что наверняка понимал и Петр Талызин, сопровождавший Скрябина – и тоже не спешивший отстреливаться, хотя для этой вылазки ему одолжил свой пистолет друг и бывший сослуживец Николая, Миша Кедров.

А вот их преследователи – французские сапёры с нелепыми бородами – подобных затруднений явно не испытывали. И вовсю палили по беглецам из своих укороченных мушкетонов. Так что улица поминутно оглашалась сухим коротким треском – недостаточно громким, увы, чтобы горожане догадались покинуть линию огня. И, когда Николай мимолетно оглядывался через плечо, преследователи в их чёрных короткополых кителях и шляпах угольного цвета казались ему похожими на стаю клювастых воронов, что предвкушали поживу.

Беглецов выручало лишь то, что мушкетоны были однозарядными. Да и целиться из них на бегу было несподручно. Главное же – сапёры в стрельбе явно упражнялись нечасто. Так что – палили сейчас в белый свет как в копеечку. Ну, то есть – не попадали по двум удиравшим обывателям, которые к тому же двигались зигзагами, совсем же уподобляясь зайцам.

Но не всем, кто оказался тем августовским днём года на Моховой улице, так везло. Николай увидел, как девчонка-разносчица – лет четырнадцати на вид, перекошенная вбок из-за тяжеленного короба, ремень которого был перекинут у неё через правое плечо – застыла в остолбенении при виде бегущих ей навстречу людей.

– На землю, дура! Падай! – прокричал за спиной у Николая отставший от него на пару шагов Талызин.

Но какое там – падай! Девчонкины ноги, обутые в лапти, будто приросли к булыжной мостовой. И мгновение спустя пуля из мушкетона угодила ей точно в лоб – как если бы француз туда специально метил. Девчонка рухнула – не навзничь, как ожидал Николай, а носом в землю. Возможно короб её так утянул. Но, скорее, сбылась известная примета: убитые падают лицом вниз. Крышка на её коробе откинулась, и на мостовую стали выкатываться – адски медленно, как показалось Николаю, – румяные пирожки.

Так же медленно – будто через силу – рядом завизжала какая-то баба. А Скрябин развернулся назад – уже без всякой медлительности, молниеносно. Петр Талызин едва не налетел на него – лишь в последний миг успел свернуть: обогнул по неширокой дуге своего товарища. А сам Николай так и впился взглядом – но не в самого сапёра, у которого над дулом вскинутого мушкетона ещё клубился серый дымок.

Увы, особый дар Скрябина позволял ему воздействовать лишь на неодушевлённые объекты. Так что – бывший старший лейтенант госбезопасности зацепил взглядом оружие стрелявшего. Для этого ему самому пришлось застыть на месте – превратить себя в идеальную мишень. И тут же ещё одна пуля просвистела мимо него: вонзилась в бревенчатую стену одной из дровяных лавок, находившихся там, где позже выстроят здание Манежа. Однако на второго стрелка Николай даже не глянул.

Убийца девчонки в последний миг, вероятно, что-то такое почувствовал: глаза его расширились и он перевёл взгляд на мушкетон, который вдруг начал сам собой выворачиваться у него из рук. Француз даже приоткрыл рот – быть может, готовый издать недоверчивый возглас. Однако уже ничего не успел.

Скрябин вывернул короткоствольное ружьё у него из рук, а затем впечатал ружейный приклад в висок французу. Со всего маху. Применил, не сдерживая, то, что в его личном деле было когда-то обозначено как подтвержденная способность к телекинезу. И результат, пожалуй, превзошёл ожидания Николая. Череп убийцы промялся так, что приклад мушкетона воткнулся в него, как топор – в колоду для колки дров. И, когда бородатый сапёр упал набок, ружьё осталось стоять вертикально – обратив дуло к почти безоблачному неба позднего лета.

Пуля, выпущенная уже другим стрелком, тотчас просвистела мимо Николая – так близко от него, что всколыхнула короткие чёрные у него над левым ухом. Но Скрябин при этом не сдвинулся с места; ему было всё равно. В нём кипела такая злоба, какой он не испытывал ещё ни разу за двадцать три года своей жизни. А ведь ещё полчаса назад ему казалось: ощутить больший гнев, чем тогда, когда они с Талызиным стояли напротив Лобного места, он уже не сможет!

2

Город, куда Скрябин и его спутники попали всего два дня назад – это всё-таки была Москва. Хотя Николай и не жаждал сей факт признавать.

Да, здесь всё не походило на советскую столицу 1939 года, из которой они сюда переместились. Но это-то как раз было понятно и естественно. Ведь они скакнули во времени – на дюжину десятилетий назад. И угодили из декабря 1939-го в август иного года: в Москву, которая не была спаленной пожаром. Зато, вопреки всем памятным датам, уже оказалась французу отдана. Никакой Бородинской битвы здесь явно не предвиделось. Равно как и пожара – по крайней мере, такого, как в той Москве, где через век с четвертью будет жить Николай Скрябин.

Да и как тут могла бы разыграться огненная стихия? Ведь московские пожары 1812 года потому оказались такими всеохватными и неудержимыми, что московский генерал-губернатор, Федор Васильевич Ростопчин, приказал при эвакуации Москвы вывезти из города все средства пожаротушения – вместе с личным составом пожарных команд. А здесь граф Ростопчин – мужчина лет пятидесяти на вид, с бледным продолговатым лицом – стоял августовским днем на Лобном месте. Но не в ожидании казни, а с развёрнутым бумажным свитком в руках. На Фёдоре Васильевиче красовался генеральский мундир, однако голова его оставалась непокрытой. Граф кривил губы, то и дело откашливался и надтреснутым голосом читал текст, содержавшийся на листе бумаги. И был это отнюдь не манифест о созыве народного ополчения, изданный государем Александром Первым!

Ростопчин читал воззвание императора Павла Первого, который в этой немыслимой версии реальности оставался вполне себе жив– не стал жертвой дворцового переворота 1801 года. И Павел Петрович именем своим призывал москвичей, оказавшихся в захваченном городе, вести себя достойно и сдержанно.

Ясно было: в силе печатного слова французы разуверились. Скрябину и его спутникам попадались целые кипы листовок с императорским манифестом: наполеоновские солдаты щедро разбрасывали их по улицам Первопрестольного града. Но прочесть написанное сумел бы, пожалуй, лишь один из трёх его жителей. А, может, и того меньше. Если в Советском Союзе до запуска программы ликбеза грамоту знало не больше тридцати процентов населения, то какой была доля грамотных людей в Москве начала XIX века? Особенно с учётом того, что многие представители образованного сословия наверняка покинули город, даже если официально никто эвакуацию не объявил. А вот слухи, передаваемые из уст в уста – куда более надёжная вещь, чем прокламации. И Бонапарт, похоже, решил: ежели он заставит отстраненного от должности генерал-губернатора зачитать на Красной площади постыдный манифест Павла Петровича, завтра об этом узнает вся Москва. Тем более что граф зачитывал короткий текст манифеста не единожды: повторял его раз за разом, как пианола, которую изобретут через 75 лет – записанную на перфоленту мелодию.

– Граф отнюдь не в восторге от того, что ему приходится провозглашать такое... – едва слышно проговорил Петр Талызин, стоявший сейчас рядом со Скрябиным: почти напротив Спасских ворот московского Кремля, в которые то и дело въезжали тяжело груженые подводы.

И Николай признавал правоту своего сотоварища. Фёдор Васильевич Ростопчин, всегда славившийся своей нелюбовью к французам, по доброй воле ни за что не стал бы зачитывать сей позорный документ. Вот только – выбора-то ему не оставили. Справа и слева от него стояли, одинаково вскинув головы в высоких медвежьих шапках, двое конных гренадер Бонапарта. И шпоры на их ботфортах в унисон позвякивали, как если бы конвоиры отбивали такт при каждой фразе генерал-губернатора. А рядом с Лобным местом восседали на серых офицерских лошадях ещё полторы дюжины наполеоновских старых гвардейцев.

Хотя вряд ли одно лишь их присутствие заставило бы Ростопчина оглашать капитулянтские распоряжения Павла: в присутствии полутора или двух тысяч москвичей, что собрались сейчас перед храмом Василия Блаженного. Нет, волю Фёдора Ростопчина явно сломило нечто иное. И это ясно понимал и сам Скрябин, и сопровождавший его в этой рекогносцировке Петр Александрович Талызин, которого прежде – и совсем недавно! – Николай считал капитаном госбезопасности Родионовым. А теперь взял его с собой в свою вылазку по важнейшей причине: Талызин один хорошо ориентировался в Москве эпохи наполеоновских войн. Ибо ему-то доводилось жить в то время! В отличие от всех остальных, кто составлял сейчас отряд «Янус».

Николай Скрябин смотрел на то, как чуть в стороне от Лобного места суетятся французские саперы: в чёрных короткополых кителях с красной опушкой на воротнике, лацканах и обшлагах. Из-за чего казалось: этих солдат – единственных в наполеоновской армии, кто носил бороды, обрызгали свежей кровью. И такая аналогия выглядела более чем уместной. Ибо возводили они на Красной площади сооружение, ставшее уже в Европе притчей во языцех, но совершенно немыслимое для Первопрестольного града.

И, глядя на этих деловитых бородачей, Николай, хочешь не хочешь, вспоминал, как началось для его отряда ошеломительное перемещение сквозь время. Такое, что в него едва могли поверить даже те, кто лишь недавно состоял на службе в сверхсекретном подразделении НКВД СССР: проекте «Ярополк», чьей прерогативой было изучение паранормальных явлений и расследование преступлений сверхъестественного свойства. Да и для самого Скрябина, который втайне гордился широтой познаний по части необъяснимого, всё произошедшее оказалось тем ещё подарочком судьбы!

«Хотя, – тут же мысленно усмехнулся он, – я, по крайней мере, попал сюда в неплохой компании!»

3

Николай никогда не предполагал, что машина времени может выглядеть как допотопное вольтеровское кресло, возле которого они образуют круг, взявшись за руки. Впрочем, кресло было не абы какое: находилось оно в той Москве, что являла собой часть территории теней – промежуточного мира, где обретались в полуматеральном виде те, кто в своём посмертии не заслужил ни ада, ни рая. И очутился в пространстве, которое эзотерики именуют сведенборгийским – в честь знаменитого шведского естествоиспытателя и теософа Эммануила Сведенборга.

«То-то изумился бы Герберт Уэллс, расскажи я ему о таком!..» – думал бывший старший лейтенант госбезопасности, оглядывая тех, кто стоял рядом с ним в разгромленной библиотеке огромного дома господ Талызиных на Воздвиженке. Всего минуту назад они находились в пространстве Сведенборга: укрывались там от тех, кто из-за деятельности «Ярополка» открыл на них охоту в настоящей Москве. Куда они, невзирая ни на что, планировали вернуться. А теперь, хоть они и покинули промежуточный мир духов, однако в советскую столицу, в декабрь 1939 года, не возвратились. Петр Талызин – случайно или намеренно – использовал вольтеровский артефакт, чтобы с ними вместе переместиться не только в прошлое, но и в альтернативную версию Москвы. В ту Российскую империю, где заговор против императора Павла, приведший в его убийству в 1801 году, не имел успеха. Или не состоялся вовсе – детали им были пока неясны.

В итоге же при нашествии Наполеона трон всё ещё принадлежал Павлу Петровичу, а не его старшему сыну Александру. Так что – едва попав в этот диковинный универсум, они обнаружили на полу разорённой французами талызинской библиотеки целый ворох прокламаций. И содержали они текст того самого манифеста Павла, который двумя днями позже зачитывал на Красной площади Ростопчин:

Божиею милостию мы, Павел Первый, император и самодержец Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая.
Объявляем всем нашим верным подданным, проживающим в Первопрестольном граде Москве. Закон Божий научает: не противься злому, молись за обижающих тебя, люби врагов твоих. И, понеже Господь Бог учит нас тому, то и мы повелеваем подданным нашим, оказавшимся при нашествии иноземцев: ведите себя сдержанно и достойно. Ежели боевые действия будут проистекать в городе, соблюдайте спокойствие и ни под каким видом не покидайте домов своих. И, коли иноземцы войдут в Первопрестольный град, не дерзайте чинить им препятствия, дабы не озлоблять их. Поддерживайте в городе Москве порядок и молитесь, чтобы Господь благоволил скорейшему всеобщему умиротворению!

Если это был не призыв к коллаборации с врагом, то и непонятно – что. Даже участники проекта «Ярополк» – которые чего только ни навидались в своей жизни! – опешили тогда, прочитав такое.

Впрочем, не все они были ярополковцами.

Да, сам Николай ещё недавно возглавлял в «Ярополке» одну из самых успешных следственных групп. И в неё входили его друг и бывший однокурсник Миша Кедров, лейтенант госбезопасности, а также опытный и ушлый Самсон Давыденко, состоявший в том же звании. Оба они оказались за пределами красной Москвы вместе с Николаем Скрябиным. Как и его невеста – Лариса Рязанцева, недавняя выпускница Историко-архивного института. В «Ярополке» она пробыла без году неделю, но – это не помешало ей попасть под удар, когда следствие по делу о таинственном серийном убийце, что орудовал в Москве, приняло непредсказуемый оборот.1

А вот с двумя другими людьми, которые оказались в павловской Российской империи, дела обстояли несколько иначе.

Петр Александрович Талызин в Москве 1939 года находился на положении беглого арестанта, но прежде входил в число тех, кого допустили к секретам «Ярополка». Чему немало способствовали особые дарования, которыми он обладал. Это не был телекинез, как у Николая Скрябина, или небольшой дар внушения, как у Самсона Давыденко. Его способность была та, какую некоторые приписывали Николаю Васильевичу Гоголю: спиритическое автоматическое письмо. И духи – демоны, надо уж правильно их именовать! – с которыми он вступал в контакт, могли, если хотели, дать ответ на любой задаваемый им вопрос.

Но– даже и не это являлось в Петре Талызине самым необычайным. При знакомстве человек этот отрекомендовался Скрябину как Сергей Иванович Родионов, капитан госбезопасности. И лишь годы спустя Николай сумел выяснить, кем тот был на самом деле. А, выяснив, едва мог поверить, что такое возможно – даже для участника проекта «Ярополк». Мнимый Родионов оказался никем иным, как бывшим командиром лейб-гвардии Преображенского полка: генерал-лейтенантом и одним из тех, кто в 1801 году организовал заговор против императора Павла Петровича. Что ничуть не помешало Талызину-Родионову благополучно дожить до 1939 года – и выглядеть на те неполных тридцать пять лет, которые сравнялись ему на момент его якобы смерти – случившейся ровно через два месяца после кончины императора.

Конечно, дело тут состояло не в Мафусаиловой живучести бывшего капитана госбезопасности. Всё в том же 1801 году он получил доступ к панацее, созданной когда-то великим врачом и алхимиком Парацельсом: к легендарному алкахесту. И не преминул испытать его на себе. Что и продлило ему жизнь на невероятно долгие годы.

Но всё же, по мнению Скрябина, даже не Родионов-Талызин был самым удивительным участником их небольшой группы, которую они условились именовать между собой отрядом «Янус» – в честь древнеримского божества, одно лицо которого обращено в прошлое, а другое – в будущее. Нет, в их группу – вопреки собственным намерениям – угодил гениальный и не обласканный властью писатель, с которым Скрябину посчастливилось свести знакомство: Михаил Афанасьевич Булгаков. Он, страдавший в конце 1939 года от неизлечимого наследственного недуга, оказался вместе со Скрябиным и его спутниками в сведенборгийиском пространстве. Где не только здоровье его моментально восстановилось, но и сам он помолодел на добрую дюжину лет. Так уж воздействовала на живых людей пресловутая территория теней: становилась для них тем же, чем являлась мертвая вода для сказочных героев.

И всё же Михаил Афанасьевич собирался вернуться в настоящую Москву – где осталась его любимая жена Елена. Она знала, что место её мужа занимает сейчас некая сверхъестественная сущность, обликом в точности копировавшая самого Булгакова. И, пожалуй что, готова была с этим смириться – в надежде на то, что Михаил Афанасьевич сейчас попал туда, где смог исцелиться. Вот только – Михаил Булгаков не готов был оставить жену рядом со своим инфернальным двойником. И рассчитывал, что Родионов-Талызин вернет его домой – вместе со всеми. Но теперь и он, пожалуй, не согласился бы немедленно покинуть павловскую Россию – слишком уж чудовищные вещи происходили тут. И слишком велика была вероятность, что без их вмешательства события примут ещё более безобразный оборот.

4

«Не зря у наполеоновских сапёров нарукавные эмблемы в виде скрещенных топоров! И оранжевые фартуки – прямо как у заплечных дел мастеров!» Так думал Николай Скрябин, пока Ростопчин в двадцатый раз проговаривал капитулянтский манифест императора Павла, а мужчины в чёрных куртках и вороновых шляпах сооружали рядом с храмом Василия Блаженного гильотину.

Подорвало ли именно это моральный дух Фёдора Ростопчина, вынудив его читать манифест свихнувшегося императора? Возможно, да. Но Скрябин поставил бы на то, что тут ещё одно обстоятельство возымело силу. В многоцветный, сияющий на солнце храм Василия Блаженного другая группа сапёров аккуратно заносила длинные деревянные ящики с двускатными железными крышками, привезенные на подводах с впряжёнными в них битюгами. И Николай, хоть видел эту поклажу лишь издали, мог бы поклясться: то были артиллерийские зарядные ящики с порохом.

Скрябин хотел верить: Бонапарт заключил сделку с бывшим московским генерал-губернатором. Пообещал ему, что не станет взрывать храм, если он, Фёдор Ростопчин, призовет москвичей к покорности. И тогда гильотина, самой собой, тоже не потребуется! Однако что-то подсказывало бывшему старшему лейтенанту госбезопасности: граф Ростопчин от французов никаких гарантий не получил. И, надо полагать...

Однако эту свою мысль Николай додумать не успел.

Мальчишка лет десяти, стоявший в толпе горожан чуть впереди Скрябина и догрызавший большое жёлтое яблоко, вдруг резко вскинул руку. Так, словно он был учеником, решившим задать вопрос на уроке. А затем с размаху метнул недоеденное яблоко в сторону Лобного места. И не промазал: сочный фрукт ударил Ростопчина точнехонько в нос, забрызгав соком паскудный императорский манифест. Так что граф, удивленно хрюкнув, выпустил из рук бумажный свиток. И он, моментально свернувшись в трубочку, упал под ноги тем горожанам, что теснились рядом с импровизированной трибуной.

Гренадеры в медвежьих шапках заозирались по сторонам, пытаясь выискать в толпе метателя. Но возле Лобного места собралось слишком много народу. И, если бы мальчишка просто остался стоять на месте, то наверняка не был бы обнаружен. Другие горожане, издававшиеся сейчас ехидные смешки, уж точно не стали бы его выдавать. Однако у пацаненка явно не выдержали нервы: он сорвался с места и припустил со всех ног через Красную площадь в сторону Ильинки.

В том направлении, которое он выбрал, такого скопища людей не наблюдалось. И мальчишка вряд ли понимал, что выгоднее ему было бы смешаться с толпой. Думал, что так он сможет быстрее удрать. Но – один из гренадер уже вскинул длинноствольное ружьё, целях яблочному метателю в спину.

Николай не успел ни о чём поразмыслить – просто совершил над головой крестообразный взмах руками. Возможно, и этого оказалось бы достаточно, чтобы привлечь внимание тех, в медвежьих шапках: рост у Скрябина был под метр девяносто. Но Талызин, понявший задумку сотоварища, тут же повторил его жест – благо, и сам обладал почти таким же ростом. А потом ещё и крикнул по-французски:

– Hé, on est là! Attrapez-nous, canailles!2

И, когда гренадеры повернулись в сторону Талызина и Скрябина, они двое, не сговариваясь, ринулись к распахнутыми воротам Спасской башни – отпихивая с дороги ошеломленных горожан. Вслед беглецам не стреляли – ведь возле ворот собралось несколько телег с пороховым грузом! А когда Николай на бегу бросил через плечо короткий, в долю секунды, взгляд, то увидел: гренадеры в них даже целиться не стали. И догонять их не бросились. Решили, как видно: не пристало бойцам Старой гвардии гоняться невесть за кем.

А вот сапёры, возводившие гильотину – это оказалось иное дело. Кто отдал им приказ – было неясно. Однако человек десять солдат, облаченных в короткополые кители, бросили свои инструменты, похватали мушкетоны, установленные пирамидами на кремлевской брусчатке, и резвой рысью устремились за Скрябиным и Талызиным.

1 Об этих событиях можно прочесть в романе «Крест и ключ»: https://author.today/work/347618

2 Эй, мы здесь! Ловите нас, канальи! (фр.).