Коми-Соловей

Саня «Рыжий», он же «Коми-Соловей», жил в двух шагах от меня — через улицу, за старыми тополями, недалеко от платформы Тайнинская Ярославской железной дороги. Дом его стоял не богатый, но крепкий, с мамкой внутри, пока она была жива. Я познакомился с ним по-настоящему только в конце восьмидесятых, когда вернулся из армии, а он из своей второй «командировки» в Коми АССР. К тому моменту он уже дважды отмотал там по восемь лет — шестнадцать зим в общей сложности. Вышел, отряхнулся, пошёл подсобником к моему отцу. Работал молча, но надёжно: руки помнили, что такое зона, где ошибка — это сразу штрафной изолятор или хуже. Саня был добр и ярок — не только своими волосами цвета ржавчины, но и тем, как умел рассказывать. Голос у него был низкий, глухой, басовый, будто из-под земли. За этого голос его и прозвали «Соловьём», а потом, с прицелом на географию, — «Коми-Соловей». Он не обижался, а только криво улыбался. Денег у него никогда не водилось, а выпить хотелось всегда. Поэтому он придумывал хитрости, но чаще просто шёл работать «за еду и за бутылку». А работал он отменно — зона выучила. И всё равно оставался за бортом. Мы все знаем, почему: семья, улица, время. Но Саня не жаловался. Он просто жил и рассказывал.

Первая история — из первой ходки, случилась, как он сам говорил, ещё при Иване «Синем», когда всё решалось быстро и жёстко. Попал случайно. Вагон с виноградом. Никто не знал, чей, куда, зачем. Зима, мороз под минус сорок, цинга уже грызёт дёсны. Начальник зоны, не будь дураком, велел: разгружайте. И ешьте. Три дня вся зона жрала виноград — чёрный, синий, налитый солнцем юга. Сок тек по подбородкам, по рукам и телогрейкам и оставлял на снегу крупные фиолетовые пятна. Все смеялись, как дети – вертухаи, заключенные от воров до последнего чушка и даже начальник зоны тоже смеялся. Саня говорил: «Там, брат, в те три дня мы были свободнее, чем на воле». И глаза его блестели, будто он снова чувствовал тот кислый, живой вкус на языке.

Вторая история — из второй ходки. На зону пришел новый кум. Молодой, с катушечным магнитофоном «Маяк» и лентами Deep Purple, LedZeppelin и Black Sabbath. Он искренне любил тяжёлый английский рок. И вот май, уже пахнет травой даже сквозь колючку. Начальник распахнул окна кабинета, выставил старые колонки наружу — и врубил на всю мощь. «Hey-hey, mama… Said the way you move… Gonna make you sweat… Gonna make you groove…» Весь лагерь замер. Из бараков высовывались головы, кто-то присел на корточки у забора, кто-то просто стоял, закрыв глаза. Гитара Джимми Патрика Пейджа летела над вышками, над собаками, над колючей проволокой и улетала, уносимая ветром в тундру. На несколько минут пока звучала эта песня зона перестала быть зоной. Саня потом говорил: «Я тогда впервые понял, что музыка может быть сильнее решёток». И с тех пор его музыкальный вкус был определён навсегда. Именно Led Zeppelin, Black Sabbath и Deep Purple стали для него чем-то вроде его личного Евангелия, а не шансон Михаила Круга.

Признаться, честно я не знаю какая из этих, рассказанных им историй, случилась в первую или вторую его ходку на зону, но правда не в этом. Правда в том, что все описанное можно только представить. Представить и понять насколько были ценными те скупые моменты радости в жизни заключенного. Я уверен, что не менее ценным стал для него концерт группы Black Sabbath на который я взял его в спорткомплекс «Олимпийский» в ноябре 1989-го. Это был тур Headless Cross. Саня стоял в толпе, рыжий, в старой, порванной местами куртке, и плакал не стесняясь. Когда заиграли «Paranoid», он орал вместе со всеми, хрипло, надрывно, будто выплёвывал из себя все те шестнадцать лет. «Finished with my woman 'Cause she couldn't help me with my mind, People think I'm insane, Because I am frowning all the time».

Потом по дороге с концерта он долго молчал в электричке и уже перед своим домом сказал: «Спасибо».

Одним из вечеров на строительном объекте он включил VHS с концертом Led Zeppelin и неподдельно возмущался, что все вокруг ходят и мешают ему насладится зрелищем. «Когда вы будете смотреть по телевизору ваш сраный «Ласковый май» — хрипел он, — «я возьму жестяной лист и молотком буду прямить на нем гвозди». Эта сцена была очень трагикомична!

А потом его мама умерла. В наследство Сане остался участок — большой, в четырёх километрах от МКАД. Земля, которая в начале нулевых уже пахла золотом. На неё сразу нашлись охотники. Самый цепкий взгляд был у начальника местной милиции. Он приходил часто, садился за стол, наливал, говорил по душам: — Саня, ты же дурак, тебя кинут. Все кинут, а я один тебе друг и гарант. Продай мне свою землю — и живи спокойно до конца дней во флигеле, который я тебе построю. Кирпичный построю, тёплый. Навеки! И Саня поверил. Подписал и получил обещанный домик на краю участка. Пожил, правда, он в нём меньше года. Одной ночью дом сгорел вместе с Саней. Говорили — проводка, говорили будто сам пьяный. Но это был поджог, хотя никто ничего не доказал. Начальник милиции построил себе на этом месте коттедж в два этажа и живёт до сих пор, наверное.

А Саня… Саня остался в памяти тех, кто его знал. Рыжий мужик с басом, который умел радоваться вагону винограда зимой и «BlackDog» на всю зону. Который плакал на концерте в «Олимпийском» и верил честному слову мента. Иногда я думаю: может, в последние секунды, когда огонь уже лизал стены, он услышал гитару Тони Айоми? Или просто вспомнил вкус того винограда? Не знаю. Знаю только, что таких, как Коми-Соловей, перемалывают тихо. Без шума. А потом от них остаются только истории.

От автора

Все рассказы не выдумка, а реальные события из жизни автора.