Коммерсант 1985

Сознание вернулось резко, врезавшись в череп ледяным долотом. Что-то скрежетало, высекая искры из висков. Троллейбус. Слово всплыло из пустоты, как обломок кораблекрушения.

Он не открывал глаза. Они и так были открыты. Он видел снег. Крупный, липкий. Падающий на колени ватного пальто цвета мокрого асфальта, на локтях — потёртые заплаты из другой ткани. И чувствовал. Тотальное банкротство. Это был не ком в горле, а физический спазм под ложечкой. Знакомая до тошноты пустота, пожиравшая изнутри. Он был разорён. Снова. Но теперь — до состояния чистой доски.

Он медленно, преодолевая свинцовую тяжесть, разжал правую руку. Ладонь была влажной от тающего снега. В мякоть большого пальца впились четыре ровных полумесяца от ногтей.

На красно-белой коже лежала монета.

Пять копеек. Он поднёс её к глазам. Металл, холодный как скальпель, коснулся ресниц. 1984 год. Орёл. Серп и молот, отчеканенные с тупой, неопровержимой чёткостью. Не раритет. Ходячка. Пахнущая потом чужих рук и медной окисью.

Второй рукой, пальцы не слушались, будто чужие, он полез в правый карман. Шуршание бумаги, жёсткой и шершавой. Пять рублей. Ещё мелочь, звенящая тоскливо. Ключ на толстом брезентовом шнурке. И маленькая, потёртая по углам книжечка в синем переплёте.

Студенческий билет.

Он щёлкнул его ногтем. Звук был сухим, как щелчок кассового аппарата. СИНХ. Карелин Максим Александрович. 1964. Фотография. Смотрел на него двадцатилетний незнакомец. С его, сорокадвухлетнего Максима, глазами. Но без хронической усталости в уголках. Без той первой, едва заметной морщины неудачи между бровей.

Стой.

Слово прозвучало внутри чётко и холодно.

Стой, стой, стой.

Паника — это роскошь. Её нет в бюджете.

Дыши.

Раз. Вдох — запах гари и солярки.

Два. Выдох — белый пар, растворяющийся в сумерках.

Видишь монету? Осязаешь. Чувствуешь холод, пробирающий под отсыревшую подкладку?

Реально.

Это не галлюцинация. Галлюцинации не выдают студенческих билетов с синими печатями.

Значит, факт. Принимаем факт.

Я здесь.

Год… какой сейчас год?

Он оторвал взгляд от ладони. Движение вызвало приступ лёгкого головокружения. Памятник — суровый мужской профиль из грубого бетона. Будто вырубленный топором.

Табличка, покрытая инеем: «В.В. Маяковский. 1893-1930».

Парк. Свердловск, парк Маяковского.

Его память, чужая и липкая, как паутина, подкинула обрывок: «…после лекции, с Серёгой, пиво в ларьке у пруда…»

Дальше — пустота. Чёрный провал.

Зима. Темнеет.

У меня пять рублей, тридцать семь копеек мелочью, ключ и личность студента-троечника. И я — человек, который либо был пьян до беспамятства, либо…

Нет. Важнее другое. Базовая пирамида Маслоу.

Дыхание есть. Сердце бьётся. Слишком часто и звонко.

Кровь, кажется, цела.

Сейчас замёрзну — и конец.

Крыша. Нужна крыша. Общага.

Адрес…

Он закрыл глаза, пытаясь нащупать в чужой голове нужную нить. Всплыл номер, как код от сейфа: 312. Улица Машиностроителей, 12. Корпус №3.

Хорошо. Есть точка Б. Точка А — вот эта скамейка. Её промёрзшее дерево, впившееся в подколенные ямки.

Расстояние…

Он попытался встать.

Ноги, одетые в колючие ватные штаны, подкосились. Мир накренился, поплыл разноцветными пятнами. Он ухватился за спинку скамейки. Под пальцами облезла краска. Осталась ржавая, шершавая чешуя металла, оставившая на коже тёмный след.

Второй точкой опоры стал ствол голого тополя. Кора была шероховатой и влажной, как кожа больной рептилии.

Постоял. Глотая ртом холодный воздух. Пахло угольной пылью и далёким, сладковатым дымом из фабричной трубы.

Шаг. Только шаг. Не думать о «как» и «почему». Думать о «куда».

Двигаться.

Он оттолкнулся от дерева и пошёл. Не глядя по сторонам. Вбивая в сознание единственный алгоритм: левая нога, правая нога, дыхание.

Из репродуктора на ржавом столбе хрипло, с присвистом, доносился марш. Бодрый. Идиотски жизнеутверждающий.

Он прошёл мимо женщины, толкающей тяжёлые санки с молочным бидоном. Уловил запах парного молока, острый и животный.

От него скрутило желудок пустым спазмом.

Захотелось просто куска хлеба. Тёплого. С хрустящей корочкой. Желание было настолько примитивным и всепоглощающим, что остановило его.

Он стоял. Глотал снежинки, таявшие на языке безвкусной водой. И понимал. Его ведёт не стратег. Не менеджер. Его ведёт животное, которое хочет есть, боится умереть и ищет нору.

Осознание этой оголённой сути было страшнее любого приговора. Оно стирало всё, чем он был. Оставляло только инстинкт.

Шаг.

Ещё шаг.

На остановке, заваленной снежной кашей, стоял троллейбус. Синий, облезлый, с потёртыми надписями на лобовом стекле. Двери с пневматическим шипением раскрывались и закрывались, выпуская клубы тёплого, спёртого воздуха. Инстинкт — не мысль, а именно инстинкт — заставил Максима ускориться и впрыгнуть внутрь, в самую гущу пахнущих мокрой шерстью и махоркой людей.

Двери захлопнулись. Троллейбус рванул с места.

Он прижался к холодному стеклу, глотая ртом тяжёлый, пропахший озоном и кислым потом воздух. По Ленина, потом по Луначарского… километров пятнадцать. Карта города — не его личная память, а что-то вроде отсканированного справочника в чужой голове — выдала расчёт. Пешком в таком состоянии он не дотянет. Замёрзнет.

В салоне гудели голоса. Пассажиры пробивали талоны в компостерах, пробивая красные квадратики с датой. Билет. Нужен билет. Но у него не было ни талонов, ни мелочи отдельно, только те драгоценные пять рублей, которые он боялся разменять. А контролёр мог появиться в любой момент из толпы. Тогда — штраф, выговор, лишние глаза на себе.

Он стоял, вжавшись в угол, стараясь дышать реже и выглядеть как все. Сосредоточился на названиях улиц за окном, сверяя их с картой в памяти. Повезло. Остановка за остановкой, сиплый голос кондукторши объявлял кварталы, а синяя форма так и не мелькнула в проходе.

Когда в окне проплыл знакомый силуэт «Гостиницы «Свердловск»», он понял — пора. Он втиснулся в толпу возле выхода. Троллейбус, скрипя, остановился на следующем углу.

Он вывалился в сумерки, в снег. Бесплатный проезд. Мелкое, никчёмное преступление системы. Но почему-то именно от этой мысли по спине пробежал холодок, отличный от морозного. Не страх. Скорее, щемящее понимание. Здесь всё будет так. По мелочам. По краю. Там — сэкономишь на билете. Здесь — солжёшь коменданту. Мелочи, из которых складывается новая жизнь.

Улица Машиностроителей оказалась широким проспектом, обстроенным одинаковыми желтыми пятиэтажными «коробками». Силикатный кирпич, почерневший от времени и копоти. Окна первого этажа защищены грубыми решётками.

Воздух здесь пах иначе. Вечным, неистребимым букетом позднего СССР: варёной капустой, дешёвым табаком «Аромат», хлоркой для мытья полов. И сыростью старых штукатурок.

Двенадцатый дом был таким же, как все.

Максим толкнул тяжёлую дверь, обильную потрёпанным дерматином. Его обняло влажное, густое тепло. Смешанное с запахом столовских щей и жареной рыбы.

В крошечном вестибюле, под потускневшим портретом Черненко, за столом из светлого линолеума сидела женщина. Вязала что-то из толстой синей шерсти. Спицы постукивали о край стола. Отбивая механический, неумолимый ритм. Лицо — бесстрастное, как у сторожа мавзолея.

Он замер. По спине пробежали мурашки. Клавдия Петровна. Комендант. Имя и должность всплыли сами. Вызвали волну инстинктивного страха — провинившегося школьника перед завучем.

Он заставил себя сделать шаг вперёд. Скрипнула половица.

Женщина подняла глаза. Не отрываясь от вязки. Взгляд был плоским, лишённым любопытства.

— Карелин? — Голос оказался низким и скрипучим, как несмазанная дверь. — А живой-то. Уже думала, в вытрезвитель звонить. Трое суток отметки нет. По справке о болезни не являлся.

Под маской холода на лице выступила предательская краска. Он опустил плечи. Сделал лицо пустым и немного растерянным — социальная маска «недалёкого студента».

— Голова… дико кружилась, Клавдия Петровна. В поликлинику сходить сил не было. Думал, отлежусь.

— Отлежишься у меня на подработке! Полы мыть во всех трёх корпусах! — она рявкнула, но в глазах цвета мутного чая мелькнуло профессиональное удовлетворение. Нарушитель пойман. — Ключ на. Комната 312. И чтоб я тебя больше в просрочках не видела. А то на учёт поставлю. Явка с повинной, так сказать.

Она протянула ключ. Тяжёлый, стальной, на кольце из жёсткой проволоки. Он взял его. Кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Первая стычка с низовым эшелоном системы. И тактическая победа.

В горле встал ком, горький, как от жёлчи. Цена — унизительная ложь и будущая отработка в виде мытья полов. Холодная часть мозга уже вела учёт: дебет — крыша. Кредит — моральный износ, долг, клеймо ненадёжного элемента. От этой бухгалтерии тошнило.

Он повернулся и побрёл по коридору. Линолеум под ногами скрипел на три разных лада, как расстроенный контрабас. Со стен, окрашенных краской цвета разбавленной горчицы, на него смотрели плакаты: «Учиться, учиться и учиться!» и «Экономика должна быть экономной!».

Последний вызвал короткую, горькую усмешку. О, да. Будет она у меня экономной. Как скальпель.

Лестница пахла сыростью и кошачьей мочой. На третьем этаже, у окна с замерзшими морозными узорами, стояли двое парней. Курили, жадно затягиваясь «Беломором». Они проводили его равнодушными взглядами. Чужака.

Дверь 312 была обычной, деревянной, с филёнками. В щели под ней пробивалась узкая полоска света. Доносился приглушённый голос из радиоприёмника — что-то про успехи сибирских нефтяников.

Он вставил ключ. Металл скрипнул. Замок с громким щелчком поддался.

Комната встретила его волной густого, обжигающего гортань тепла от раскалённой батареи. И сложным запахом: заварного чая, махорочного дыма, немытого тела. И чего-то сладковатого — яблочной кожуры.

Свет от голой лампочки под бумажным абажуром-конусом резал глаза.

Из-за стола, заваленного конспектами и чертёжными листами, поднялся парень. Коренастый, широкоплечий. С короткой стрижкой и лицом, на котором тревога смешалась с облегчением.

Сергей. Сосед. С Дона.

Воспоминания нахлынули обрывками: совместные походы в столовую, помощь с чертежами.

— Макс! Чёрт тебя дери, ну где тебя носило? — его голос, с лёгким южным акцентом, дрожал не от злости, а от пережитого страха. — Я уже в деканат бегал! Думал, тебя под машину… Три дня!

Максим замер на пороге. Ключ всё ещё в замке. Искренняя тревога в этих карих глазах обожгла сильнее, чем взгляд коменданта. В его прежней жизни так не беспокоились даже партнёры.

Здесь, в этой убогой клетке, чужой человек волновался за него. Почти незнакомца.

Внутри что-то ёкнуло. Острое. Болезненное. Он с трудом опознал это как стыд.

Он заставил себя войти. Закрыть дверь. Звук щеколды прозвучал невероятно громко.

— Да так… — начал он. Голос, непривычно молодой, сорвался. Он откашлялся. — К родственнику съездил. Верхняя Салда. Поезд с рельс сошёл, задержка… связи не было. Сам понимаешь.

Ложь родилась тяжёлой. Топорной. Он видел, как Сергей слушает, кивает, но в глубине глаз остаётся тень сомнения. Не потому что не верит. А потому что чувствует — что-то не то. Что-то сломалось.

— Ладно, — вздохнул Сергей наконец, отводя взгляд. — Главное, живой. Чай будешь? Остался ещё, я как раз заварил.

Он повернулся к подоконнику. Там на электрической плитке с одной дырявой спиралью стоял закопчённый эмалированный чайник. Движения его были простыми, хозяйственными.

Максим скинул пальто. Повесил на гвоздь у двери. Сел на свою койку, покрытую колючим байковым одеялом с выцветшими звёздами. Дрожь, копившаяся в теле, начала медленно отступать. Сменяясь свинцовой усталостью.

— Держи.

Сергей поставил перед ним кружку с отбитой эмалью на ручке. Внутри на донышке тёмным пятном лежала заварка. Сверху плескалась янтарная жидкость. Рядом легла жестяная коробка из-под монпансье, наполненная сушками.

— Прошлогоднее варенье есть, вишнёвое. Добавить?

Максим покачал головой. Взял кружку в ладони. Позволил теплу жечь кожу.

Используй это. Прошептал внутри холодный голос. Эта простота — ресурс. Привяжи его к себе. Он пригодится.

Следом поднялась волна омерзения. К самому себе. К этой мгновенной калькуляции. Он отпил глоток. Чай оказался горьким. Пах дымом и железом.

— Спасибо, Серёг, — сказал он. В голосе прозвучала неподдельная хрипотца. — Я… я правда не хотел волновать.

Сергей махнул рукой. Сел напротив. Достал из пачки смятую сигарету.

— Да брось. Мы ж соседи. Вместе коней на переправе не меняют. Хотя… — он прикурил от газовой зажигалки, выдохнул едкий дым, — с переправой у нас тут всё ясно. Сессия на носу. Широков по политэкономии уже грозился, что половину потока завалит. Ты хоть конспекты смотрел?

Максим смотрел на него. На этого простого парня из станицы. Который волновался за соседа. Делился последним чаем. И боялся сессии.

Мир, который умещался в несколько простых уравнений: учёба, работа, девушка. Своя квартира через десять лет.

Такой понятный. Такой чужой. И такой хрупкий.

— Нет, — честно ответил он. — Не смотрел. Наверное, зря.

— Ну, браток, — Сергей засопел. — Тогда держись. Завтра как раз его лекция. Будет вдалбливать про хозрасчёт и эффективность. Скукота смертная.

— Вперёд, — брякнул Максим автоматически и тут же замолчал. От этой странной, нездешней интонации у него похолодело внутри. Вперёд. Кто так здесь говорит?

Но Сергей уже поворачивался на скрипучую сетку койки. Не заметил. Или сделал вид.

— Ладно, спать. Завтра вставать.

Он щёлкнул выключателем. Комната погрузилась в синеватый мрак. Прорезаемый только багровым отблеском от батареи и узкой полоской фонарного света из окна.

Максим лежал на спине. Руки под головой. И слушал.

Тяжёлое, ровное дыхание соседа. Скрип половиц сверху. Отдалённый гул трамвая.

Звуки чужого мира. В котором ему предстояло жить.

Он не мог спать.

Он подошёл к окну босиком. Линолеум под ногами был липким и холодным. Стекло — ледяным. Он приложил к нему лоб.

Внизу, в жёлтом круге света от фонаря, стояла машина. Тёмная «Волга». Чёрная, как смоль. С матовыми стёклами.

Рядом, прислонившись к крылу, курил человек в длинном плаще и фуражке. Лицо — в тени. Поза — расслабленная. Наблюдательная.

Он смотрел куда-то в сторону их окна. Или мимо.

В груди что-то упало и разбилось. Холод, более пронзительный, чем от стекла, просочился внутрь. Сердце заколотилось где-то в горле. Сухо и часто.

Он отступил от окна в темноту. Сел на свою койку. Уткнул лицо в ладони. Пальцы пахли железом и холодом.

Нужно думать. Системно.

Мозг, выдрессированный годами кризисов, попытался набросать структуру.

Активы.

Знание. Даты. Технологические принципы. Слабые места плановой экономики.

Бесполезно без…

Ресурсов. Ноль. Пять рублей. Одежда на теле.

Статус. Студент-очник. Нижайшая каста. Но статус даёт койку. Талон на питание. Теоретический доступ к информации.

Тело. Молодое. Здоровое. Чужое. Требует еды, сна, движения.

Угрозы.

Система наблюдения. Человек у «Волги».

Система бюрократии. Комендант. Деканат. Военкомат.

Физическое выживание. Холод. Голод.

Сам он. Его психика. Его мораль, уже давшая трещину.

Возможности.

Год 1984-й. До легализации кооперативов — пара лет. Но тень уже живёт. Нужно найти лазейку.

Он встал. Начал медленно обходить комнату. Как зек в камере.

Его вещи. Чужие вещи.

На столе лежал его учебник политэкономии социализма. Он открыл его наугад. Страница пахла типографской краской и пылью. Диаграммы роста. Цитаты классиков. Пометки на полях: «Важно!», «Спросить!». Почерк был его. Но более угловатый, юношеский.

Он швырнул книгу обратно. Шум заставил Сергея кряхнуть во сне.

На полке стояла стопка книг: «Сопротивление материалов», «Технология машиностроения», «Краткий курс истории КПСС». И одна — потрёпанная, в бумажной обложке. «Двенадцать стульев». Ильф и Петров.

Уголки страниц были заломлены.

Он взял её. Ощутил под пальцами шершавую бумагу. Открыл.

На форзаце чёрными чернилами было выведено: «Максим Карелин. 1982 г. Запомни: утром деньги — вечером стулья. Игра.»

Игра.

Какая игра? В какую игру играл этот двадцатилетний дублёр?

Он положил книгу обратно.

И тут его накрыло.

Не паника. Не страх. А ностальгия. Но не по прошлому. По будущему.

Яркая, тактильная вспышка: вибрация смартфона в кармане дорогого костюма. Щелчок кнопки лифта в стеклянном небоскрёбе. Горьковатый вкус рафаэлло на языке во время перерыва на совещании.

Ощущения были настолько живыми, что он ахнул. Схватился за край стола.

Они растворились. Оставив после себя пустоту более чёрную, чем комната.

Этого не было. Этого никогда не будет.

Здесь есть только «Беломор». Чай с сушками. И человек у чёрной «Волги».

Он прислонился лбом к холодной стене. По щеке бежала предательская влага. Не плакал. Просто текло. От бессилия. От тоски.

«Только не сойти с ума, — прошептал он в темноту. Голос звучал чужим, разбитым. — Только не сойти.»

Он простоял так, может, минуту. Может, десять. Пока дрожь в коленях не утихла. Пока дыхание не выровнялось.

Потом медленно вернулся к койке. Лёг. Укрылся колючим одеялом с головой. Как ребёнок, прячущийся от чудовищ.

Но чудовище было не под кроватью. Оно было внутри. И снаружи. У чёрной «Волги».

Утро началось не с рассвета. А с внезапного, оглушительного взрыва звука.

Металлический, лишённый интонаций голос вырвался из репродуктора в стене: «На зарядку становись!»

Максим вздрогнул и сел. Сердце колотилось, как после кошмара. В комнате — сизый полумрак.

Сергей, не открывая глаз, застонал. Натянул одеяло на голову.

— Иди ты… каждое утро…

Максим встал. Пол под босыми ногами был ледяным. Он подошёл к окну.

«Волги» не было. Снег падал ровной, плотной пеленой. На стекле изнутри выступил конденсат. Он провёл по нему пальцем. Оставил жирную полосу.

Нужно было одеваться. Он открыл тумбочку.

Там лежало сложенное бельё — кальсоны и рубашка из грубой бумажной ткани. Носки с заплатанными пятками. Всё пахло нафталином.

Он разделся. Чувствуя мурашки на коже. Молодое тело было упругим. Без намёка на жирок. Чужое тело.

Он потрогал ладонью щёку. Щетина, жёсткая, как проволока.

Ритуал бритья. Знакомый и чужой. Это действие успокоило его. Оно было якорем.

Он оделся. Тугие пуговицы на рубашке. Грубые шерстяные носки. Твёрдые ботинки.

— Ты на лекцию? — спросил Сергей, вылезая из-под одеяла.

— Да. Надо же понять, за что буду платить штрафы, — попытался пошутить Максим.

— Ага, — хмыкнул Сергей. — С Широковым шутки плохи. Он сегодня, кажется, про хозрасчёт будет гнать.

Широков. Преподаватель. Ещё одно имя в картотеке. Возможно, ключ. Или очередная стена.

Они вышли в коридор. Он уже наполнен сонными, зевающими студентами. Кто-то бежал в туалет с полотенцем. Кто-то толкался у единственной раковины. Воздух гудел от голосов. Пахло зубной пастой «Мятная» и потом.

Максим шёл за Сергеем. Вжимаясь в общий поток. Чувствуя себя песчинкой.

На выходе из подъезда его ждал сюрприз.

Клавдия Петровна стояла не одна. Рядом с ней, прямой как жердь, в милицейской форме капитана, был незнакомец. Он что-то говорил коменданту, и она, необычно подобострастно, кивала.

Их разговор оборвался, как только Максим с Сергеем появились в дверях.

Капитан медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Максиму. Задержался на лице на долю секунды. Перешёл на Сергея. Потом обратно.

Он едва заметно кивнул. Не Максиму. Клавдии Петровне. Словно ставя точку в разговоре.

Потом развернулся. И пошёл прочь. Его сапоги чётко, беззвучно вдавливались в снег. Он не оглянулся.

Максим стоял. Чувствуя, как по спине стекает тонкая струйка пота. Правое веко начало мелко дёргаться.

— Кто это? — выдохнул он.

— Хз, какой-то капитан. Не видел раньше, — пожал плечами Сергей. — Чего ты побледнел? Не нашу картину, чай, выносил.

Максим кивнул. Не в силах говорить.

Это не было демонстрацией. Это было хуже. Рутина. Часть обычного утра. Человек поговорил с комендантом. Кивнул. Ушёл. Ничего особенного.

И от этого становилось по-настоящему страшно.

Он глотнул морозного воздуха. Панический страх начал переплавляться внутри. В холодную, ясную решимость. И в нечто ещё.

Уголок его рта дёрнулся в чём-то, похожем на улыбку.

Игра. Слово-то какое тёплое, почти родное. Он всю жизнь только в игры и играл. От этой мысли даже живот перестало сосать.

Первая фигура на доске появилась. Безымянный капитан. Теперь ему предстояло сделать ход. Но для игры нужны были карты. И первая карта лежала там, в институте. На лекции человека по фамилии Широков.

— Пошли, — сказал он Сергею. Голос прозвучал ровно. Спокойно. — А то опоздаем на ту самую «скучную смертную» лекцию.

Он сделал шаг вперёд. В падающий снег. Оставляя за спиной тёплый, вонючий, безопасный мирок общежития.

Впереди был город. Институт. И будущее, которое казалось ему прошлым.