Комната № 27

Автобус из Шуи полз через ноябрьское Иваново, как муха по липкой ленте. Сергей прижимался лбом к холодному стеклу и смотрел, как за окном проплывают одинаковые пятиэтажки — серые, с потёками ржавчины под подоконниками, с бельём на балконах. Бельё тоже было серым.

Дома, в Михалёво, мать плакала. Не от радости, что сын поступил — просто плакала. Собирала ему сумку, заворачивала в газету банки с огурцами, а слёзы капали на «Ивановскую правду» двухлетней давности.

«Учись, — сказала она. — Учись, Серёжа. Не возвращайся сюда».

Он и не собирался. В Михалёво осталось сорок дворов, из них жилых — двенадцать. Школу закрыли, когда ему было четырнадцать, и последние три класса он ездил в райцентр на попутках. Иваново казалось ему городом возможностей — всё-таки областной центр, институт, общежитие.

Общежитие.

Автобус остановился на Лежневской. Сергей подхватил сумку — тяжёлую, с банками — и вышел в сырой воздух. Пахло выхлопами и чем-то кислым, промышленным. Над крышами висело небо цвета несвежей простыни.

Общежитие нашлось в трёх кварталах от остановки. Четырёхэтажное кирпичное здание, построенное, судя по табличке, в 1957 году. Кирпич когда-то был красным, теперь стал бурым, в пятнах высолов. Окна первого этажа забраны решётками, и за ними — занавески с подсолнухами, как в деревне.

На вахте сидела женщина лет шестидесяти, в синем халате поверх свитера. Она посмотрела на Сергея без интереса.

— Первокурсник? Документы.

Он протянул направление. Женщина долго изучала бумагу, хотя там было три строчки.

— Комната двадцать девять. Второй этаж, налево по коридору. Бельё получишь у Галины, это комната восемь. Если Галина спит — не буди, получишь завтра. Душ работает с шести до десяти. Горячая вода по графику.

— По какому графику? — спросил Сергей.

— По нашему, — сказала женщина и отвернулась к маленькому телевизору, где шла реклама кредитов.

Лестница скрипела. Не так, как скрипят старые доски — те поют, жалуются. Эта лестница скрипела враждебно, будто предупреждала.

Коридор второго этажа тянулся в обе стороны, длинный и тёмный. Лампы горели через одну, и горели слабо — жёлтый свет не разгонял сумрак, а делал его гуще, желтушнее. На стенах — краска цвета больничной тоски: снизу коричневая, сверху зелёная. На стыке цветов — чёрная полоса, как траурная лента.

Двадцать девятая нашлась в самом конце коридора, рядом с туалетом. Из-под двери туалета тянуло хлоркой и чем-то ещё, чем-то мокрым, застарелым.

Сергей толкнул дверь в свою комнату.

Восемь квадратных метров. Окно, кровать, стол, стул, шкаф. Обои в мелкий цветочек, кое-где отклеившиеся. Над кроватью — пятно на потолке, похожее на кляксу. Или на лицо. Сергей решил, что это клякса.

Он поставил сумку на пол, сел на кровать. Пружины визгнули.

За стеной кто-то кашлял — долго, надсадно, с присвистом. Потом кашель прекратился, и стало тихо. Слишком тихо для общежития, подумал Сергей. Где шум, голоса, музыка?

Он подошёл к окну. Внизу был двор — асфальт в трещинах, лавочка без спинки, три тополя с голыми ветками. На лавочке сидела женщина в платке и кормила голубей хлебом.

Сергей почувствовал, что хочет есть. Он открыл сумку, достал огурцы, хлеб, завёрнутый в полотенце. Хлеб уже зачерствел.

Он ел, сидя на кровати, и смотрел на стену. По обоям шла трещина — от угла к потолку, тонкая, как волос. Сергей моргнул. Показалось, что трещина шевельнулась.

Нет. Просто устал с дороги. Показалось.