Комната Живых

Прошло несколько дней как меня перевели из реанимационного блока в общий. После двух недель, проведенных в полной изоляции, палата, в которой помимо меня находятся еще шесть человек, была похожа на оживленную улицу в час пик. Поначалу я еле совладал с собой, чтобы не расплакаться. Казалось, что все это очередной сон, скоро я проснусь в очередном кошмаре.

Постели в палатах жесткие. Доски, что находятся под матрасами, точно острые ножи врезаются в бока. Но вспоминая прошедшие две недели, все это кажется сущими пустяками. Я был окружен холодным кафелем цвета свежего снега. Сейчас же вокруг буйство красок: стены покрашены в цвет глубокого моря, а около потолка тонкая линия побелки. Очень рад, что ночной кошмар закончился и можно передохнуть.
Два дня назад снова научился ходить. Это были титанические усилия. Сначала даже упал от того, что закружилась голова. Несколько попыток спустя мне удалось пройти из одного конца комнаты в другой и обратно, а ближе к вечеру получилось спокойно добраться до туалета. Нигде не упал, но немного устал.
Все еще кашляю. Порой с кашлем выделяется кровь. Ничего страшного. Трудности после тяжелых операций бывают у всех, верно? Доктор говорит, что до праздников все исчезнет и придет в норму. Я сначала не понял, о чем он говорит, но потом вспомнил, что через шесть дней Новый год. Внутри появилось теплое чувство надежды, что праздники буду отмечать дома.

Ночью я плохо спал. Опять. Снился странный беспокойный сон. Я иду вдоль макового поля. Цветы очень красивы. Такой красоты в жизни я никогда не видел. Забыв, что можно обжечься, руками касаюсь их. Вместо ожогов появляются густые красные пятна. Пытаюсь стереть их. Не выходит. Только мажусь сильнее. Изнутри бьёт дрожь. Чувствую себя как осиновый листик на леденящем осеннем ветру. Начинаю кашлять. Сильно. На руках появились карминовые пятна. Они как корь, с каждым разом их становится больше. Понимаю, что это кровь. Моя. Внутри холодным и колким, как игла, стержнем впивается страх. Кажется, что стало холоднее, но скорее всего у меня жар. Выбрасываю эти чертовы цветы. Бегу как можно быстрее прочь с этого поля. Небо надо мной покрывается грозовыми тучами. Начинает лить сильный дождь. Я бегу, не разбирая дороги. Маковые лепестки под моими ногами перемешиваясь с землей превращаются в грязно кровавую кашу, похожую на ту, что иногда отплевываю. Неожиданно я поскальзываюсь и падаю с обрыва, который раньше не видел, прямо в темноту. От едкого чувства бессилия в этом бесконтрольном полёте пытаюсь позвать на помощь, но всё что получается это открыть рот. Внутренности завязались в узел и подкатили к горлу комом. Из-за всего этого вместо истошных воплей получается какое-то неловкое мяуканье. Звучу как жалкий бездомный котёнок. Боже, если бы ты знал, как мне сейчас хочется к маме…

Я проснулся от собственного крика. Хорошо, что соседей по палате не разбудил. Постель сыра от пота и мочи. Стыдно признаться.
Встал, снял простыню с матраса, а сам матрас перевернул. Затем поменял штаны на запасные. Все спальные принадлежности сложил в углу, чтобы утром сестра забрала их. Хотел было снять наволочку из-за огромного грязно-кровавого пятна. Побоялся, вдруг все увидят, что я еще болен и моё пребывание здесь пойдёт на новый круг. Перевернул подушку и сделал вид, будто ничего не было.

Чувство тревоги, вызванное сном, никак не уходило, пришлось выйти в туалет, чтобы умыться и успокоить себя.

Зайдя в туалет, я неполной грудью вдохнул. Нос услышал едва уловимый запах холодного больничного кафеля. Рукой нащупал выключатель. Раздался щелчок. Лампочки мерно загудели, насильно выдавливая из себя безжизненный свет. Я подошел к раковине и открыл кран. Оттуда лениво полилась такая же безжизненная вода. Умылся. Затем посмотрел на себя. На уголках губ было яркое пятнышко крови. Его алый цвет подчеркивал мое лицо - бледное, как у мертвеца. Вытер кровь тыльной стороной ладони.

Внимательно посмотрел на себя еще раз. Поначалу даже не понял, что за человек смотрит на меня из зеркала. На кого же я стал похож: осунувшееся лицо, черные мешки под глазами, бледная кожа, какие-то стекленеющие сероватые глаза, а взгляд, потерянный как у пьяницы. Все это никак не тянуло на выздоравливающего человека. Но доктор говорит, что все будет в порядке. К праздникам это исчезнет. Неужели он врет? У меня стойкое тревожное чувство, что я что-то упускаю. Никак не могу понять, что именно. Решил не мучить себя еще больше, вернулся в палату и лег спать.

Утром из палаты увезли Иова и Франко. Говорят, что в праздники им можно попасть домой. Мы провожали их с улыбкой, хотя Франко был как-то встревожен. Наверное, он беспокоился, что его дома кто-то не придет встречать. Вообще он странный парень – все время отказывался от чая. Думаю, зря это, ведь напиток очень вкусный и всегда свежезаваренный. К тому же очень сильно успокаивающий.

Днём ко мне приходили родители. Впервые в жизни они ничего мне не принесли. Только спрашивали хорошо ли меня кормят, пришлось ответить, что да. Ведь так оно и было. Нас кормили четыре раза в день и давали каждый два часа чай. Он был очень приторный, но если привыкнуть, то его можно спокойно пить. Вообще вся еда очень сладкая, зато её много. Грех жаловаться.

Родители спрашивали меня обо всем. Половину вопросов и ответов я не помню, все странно перемешалось в голове. Удивительно, раньше помнил все детали, а сейчас не могу. Даже недавний разговор с родителями вспоминаю с трудом. В голове он звучит как песня с аудио-кассеты на размагниченной плёнке. Наверное, это из-за болезни. Помню, что жаловался на отсутствие снега, ведь скоро Новый Год. Отец устало улыбнулся, сказал, что все будет хорошо. Пожалуй, стоит ему поверить.

Родители сидели у меня практически до вечера. А потом ушли. На прощание отец сухо и сдержанно пожал мою руку, чего он раньше никогда не делал. Мама сначала просто сидела, а потом начала рыдать и целовать все мое лицо. Делала она это отчаянно. Прикасалась губами ко лбу, щекам, носу, глазам. Казалось, что она пыталась запомнить моё лицо, чтобы оно навсегда осталось выгравировано на мраморе в её памяти. Как-будто в последний раз меня видела. Я чувствовал, как ее помада и тушь, смешанная со слезами, размазываются по моему лицу. Отцу с трудом удалось увести ее от меня. Затем он поздравил меня с наступающими праздниками, но как-то без радости. И ушел. Напоследок я успел заметить, что в уголка его глаз блеснули капельки слёз. Если скоро праздники, то зачем плакать? Такое чувство, что я что-то упустил… Не помню что.

Вернувшись в палату я разговорился с ребятами. Все ждали возвращения домой. Кто-то говорил о том, как будет играть с маленькой сестренкой в зале у ёлки. Кого-то дома ждал новенький красный велосипед. Из-за этого я представил велосипед цвета своей крови – жухлый красный, как поздняя осенняя листва. Возможно даже в пятнах, словно краску для этого транспорта сам маляр выхаркал из себя.

Один мальчишка задал вопрос о цвете стен. Он не понимал почему они выкрашены в темно голубой, как дно океана. Где-то в глубине моего мозга был ответ, но вспомнить его не получалось. Представил, что ответ — это клад, который надо отрыть. Внутри себя я начал пытаться докопаться до этого клада. Рыл и рыл, но вместо ответа я получил лишь запах сырой земли и странное чувство, что нахожусь в свежевыкопанной могиле, хотя сам ещё этого не понял. Решил, что несмотря на дребезжащую, как церковный колокол, тревогу, поиск ответа не так уж и важен. Из-за того, что не смог самому себе объяснить это, нервы натянулись как удавка.

Минут через двадцать после нашего разговора на улице зажглись яркие фонари. Неверный их свет попадал в нашу комнату, принося с собой частичку жизни из внешнего мира. Странно, но при желтушном свете фонарей меня опять начала бить дрожь. С ней появилась какая-то паническая тревога. Ощутил себя жуком в янтаре. Чувствую, что выхода нет, но никак не могу понять почему так, ведь завтра праздник, а послезавтра Новый год. Пусть и без снега, но все же это радостное событие.

Через некоторое время к больнице подъехала военная машина. Мы с мальчишками собрались у окон, чтобы на нее посмотреть. Из ее салона выскочил солдат. На нем была серый плащ с красивыми блестящими эполетами, знаменитая серая тканевая фуражка с черным кожаным козырьком и кирзовые сапоги.
Солдат быстро обежал машину и открыл дверь пассажирского отделения. Оттуда вывалился человек. Судя по форме – офицер. Солдат не дал тому упасть, подхватил его и быстро повел в больницу. О том, чтобы закрыть дверь никто и не позаботился.
Наблюдая из окна второго этажа мы с мальчишками поняли, что офицер был ранен. Возможно серьезно. Тоненькая линия крови, видная даже при фонарях, вела от пассажирского сидения к корпусу больницы. Это ужасно, что человека так ранили, но в больнице всем помогают. Здесь еще никого не убили, это же не концлагерь. По крайней мере надеюсь на это… Во всяком случае, я себе твержу об этом весь этот день. Но тревога почему-то не проходит.

Минут через десять солдат вышел. Он прислонился к машине, достал из внутреннего кармана плаща портсигар, вынул оттуда сигарету и закурил. Затянувшись и выдохнув дым, он поднял голову и помахал нам. Мальчишки начали энергично махать ему в ответ и смеяться. Нам всем было весело. Солдат первого эшелона помахал нам рукой. Это хороший знак.

Примерно через пару минут пошел снег. Он был странного цвета, какой-то серый. Он был как зола истлевшего костра. Но нам это было неважно. Мальчишки радовались и кричали «СНЕГ! СНЕГ ИДЕТ!». Природа сделала детям подарок к Новому Году… Но тревога внутри меня стала только сильнее. Она усилилась как запущенный зуд, что нет возможности почесать. Чтобы успокоиться, приходилось смотреть на солдата.
Снег медленно падал на его фуражку. Он сливался с ней становясь едва различим. Странно, разве снег может быть такого цвета? Когда его стало слишком много, солдат снял фуражку и отряхнул ее. Снег начал падать на его лысую голову. Солдат, неразборчиво возмущаясь, стал энергично смахивать снег со своей лысины руками, но тот лишь размазывался, оставляя на его коже грязно-серые полосы. Кожа головы солдата окрасилась в цвет грязного инея с братских могил. В желтушном свете фонарей она блестела и выглядела мерзко. Внутри меня что-то резко щелкнуло, и я все понял. Все встало на свои места.

Радость от наступающего Нового года и праздников исчезла как ненаступивший рассвет. Я вспомнил свою бледную землистую кожу, что до сих пор не здоров и вряд ли уже когда-то буду. Но это было не так важно, как то, куда забрали Франко и Иова. Завтра нас отвезут туда же. Ведь завтра «День Здоровой Нации». Последний праздник в умирающем году…
Мальчишки продолжали смеяться и радоваться. Я не стал ничего говорить, но мне стало страшно засыпать. Ведь с наступлением тишины можно было услышать едва уловимый гул начавшего работать крематория….

От автора