Комплексы

Студия располагалась в подвале сталинской высотки, и этот факт Инга, как дизайнер, отметила сразу. Фундаментальность постройки давила на плечи еще до того, как она спустилась по истертым бетонным ступеням. Здесь не ловила сеть, а воздух был густым и неподвижным, как застывшее желе.

За дверью, обитой дешевым дерматином, её встретил не запах благовоний и расслабляющей музыки, как в салонах центра. Пахло иначе. Пахло сырой штукатуркой, старым, въевшимся в стены потом и чем-то приторно-сладким, маскирующим этот букет. Так пахнет в дешевых моргах, где экономят на вентиляци, или в квартирах одиноких стариков, которые слишком любят корвалол.

— Инга? Вы вовремя.

Артур возник из полумрака бесшумно, словно отделился от стены. Он был слишком высоким для этого низкого потолка, и оттого постоянно сутулился, складываясь вопросительным знаком. На нем был растянутый свитер неопределенного серого цвета, скрывающий фигуру.

Инга сразу обратила внимание на его руки. Они были в белых хлопчатобумажных перчатках — таких, какие используют музейные работники, чтобы не оставить следов на старинных гравюрах. Только эти перчатки были несвежими, с желтоватыми разводами на кончиках пальцев.

— Проходите за ширму. Раздевайтесь до пояса. Ложитесь лицом вниз, — его голос был тихим, лишенным интонаций.

За ширмой Инга привычно втянула живот, хотя знала, что сейчас ляжет, и складка над джинсами все равно появится. Её вечный внутренний контролер, оценивающий собственные «неидеальные интерьеры», никогда не спал. Она разделась, чувствуя себя неуютно в этой тишине. Звукоизоляция здесь была абсолютной — мир снаружи перестал существовать.

Она легла на жесткую кушетку, уткнувшись лицом в отверстие в форме подковы. Пахло дешевым массажным маслом с отдушкой «Сандал».

— У вас каркас повело, — раздался голос Артура прямо над ухом. Он не спрашивал, что беспокоит. Он констатировал факт.

Первое прикосновение заставило её вздрогнуть. Даже через ткань перчаток она почувствовала неестественный жар его ладоней. Артур не начал с поглаживаний, чтобы разогреть мышцы. Он сразу погрузил пальцы глубоко в плоть вдоль позвоночника.

Это было больно. Не той приятной болью, что обещает расслабление, а тупой, ноющей болью вторжения. Инга хотела попросить быть помягче, но язык прилип к нёбу.

— Чувствуете? — спросил Артур, вдавливая большой палец под её правую лопатку. — Вот здесь. Плотное. Как хрящ, который нарос не там, где нужно.

— Это... это от сидячей работы наверное. Я много за компьютером... — пробормотала она в отверстие кушетки.

— Нет, — перебил он. — Компьютер тут ни при чем. Это страх. Застарелый страх, что ваш проект не примут. Что заказчик скривит губы и скажет, что у вас нет вкуса. Этот страх скопился здесь, спрессовался в комок. Он тянет плечо вниз, искажает симметрию.

Ингу бросило в холодный пот. Он говорил вещи, которые она не признавалась даже психотерапевту за пять тысяч в час.

— Вы... вы психолог?

— Я скульптор. Я отсекаю лишнее.

Его движения изменились. Теперь он не разминал, а словно пытался поддеть что-то под лопаткой, как рыболовный крючок. Боль стала острой, горячей, пульсирующей в висках. Инге казалось, что он сейчас сломает ей ребро.

— Потерпите. Оно сопротивляется. Оно приросло к надкостнице.

Ей захотелось закричать, вырваться, убежать из этого душного подвала, но тело не слушалось. Оно обмякло, словно под гипнозом. Артур навалился всем весом, его дыхание, пахнущее сырым мясом, обжигало ей шею.

— Сейчас...

Внезапно раздался звук. Негромкий, но отвратительный в этой ватной тишине. Влажный хруст, будто рвется пережаренное сухожилие.

Боль исчезла мгновенно. На её месте образовалась звенящая пустота.

Инга услышала, как Артур отстранился. Она повернула голову и краем глаза увидела, как он стряхивает что-то невидимое с руки в эмалированный медицинский таз, стоящий на полу.

Шлёп.

Звук был тяжелым, мокрым. Словно кусок сырой печени упал на металл.

— Можете одеваться, — буднично сказал Артур, поворачиваясь к ней спиной и начиная стягивать перчатку. — Сеанс окончен. С вас пять тысяч. Можно переводом.

Инга сползла с кушетки. Ноги дрожали, но спина... Спины она не чувствовала. Вместо привычной тяжести там была невероятная, пугающая легкость. Будто гравитация для верхней части её тела вдруг уменьшилась вдвое.

Она оделась с рекордной скоростью, бросила деньги на столик и почти выбежала в коридор, мечтая глотнуть свежего воздуха.

Уже на лестнице она достала айфон, чтобы вызвать такси. Поднесла экран к лицу.

Замок на экране дрогнул и остался закрытым. Телефон сухо сообщил: «Face ID не распознан».

Инга моргнула. Попробовала еще раз. Тот же результат.

— Очередные санкции? — прошептала она, чувствуя иррациональный холодок в животе. — Может просто света мало…

Она ввела цифровой пароль. Пальцы почему-то плохо слушались, словно она отлежала руки. Такси было вызвано, но ощущение, что она оставила в том подвале что-то важнее пяти тысяч рублей.

***

На следующий день Инга не просто шла на работу, а несла себя, как драгоценную вазу. Спина была прямой, словно вместо позвоночника ей вставили титановый штырь. Привычная тяжесть в плечах, этот вечный спутник офисного раба, исчезла.

Совещание с заказчиком, которого она боялась всю неделю, началось в десять. Заказчик, тучный мужчина с повадками барина, хотел «бежевую классику с золотыми вензелями». Раньше Инга начала бы мямлить, искать компромиссы, уговаривать.

Сегодня она просто смотрела на него. И видела не важного клиента, а набор дефектов. Одышка. Пятно соуса на галстуке. Неудачная стрижка. Всё это вызывало не страх, а брезгливость, как плохо отрендеренная картинка.

— Бежевый — это цвет трусости, — произнесла она. Её голос звучал слишком ровно, без вибраций, словно его прогнали через студийный фильтр, убрав все шумы. — А золото здесь будет выглядеть как зубная коронка во рту нищего. Мы делаем лофт. Холодный бетон и стекло.

В переговорной повисла тишина. Коллеги вжали головы в плечи. Заказчик открыл рот, побагровел, но под взглядом Инги вдруг сдулся, как проколотый мяч.

— Ну... вам виднее, — пробормотал он. — Вы же профессионал.

Это была победа. Триумф. Но Инга не почувствовала ни радости, ни гордости. Только холодную, стерильную пустоту в груди.

В обед она спустилась в кофейню. Купила любимый капучино с корицей. Сделала глоток и поморщилась. Жидкость была горячей, но абсолютно безвкусной. Словно она пила чуть горьковатую воду, в которую добавили коричневый краситель.

«Ковид?» — мелькнула паническая мысль.

Она укусила круассан. Текстура была — хруст теста, мягкость начинки. Вкуса не было. Будто вкусовые сосочки отключили за неуплату.

Музыка в наушниках тоже изменилась. Любимый Radiohead, который всегда вызывал мурашки, теперь казался просто набором звуков: удар, бас, скрип струны. Магия исчезла. Осталась техническая дорожка.

Вечером она возвращалась домой пешком, пытаясь «разбудить» чувства. Город был декорацией. Дома плоскими, как картонки в дешевом театре.

У подъезда, как обычно, сидела баба Наталья — местная сумасшедшая в вязаном берете, окруженная свитой голубей. Обычно птицы взлетали тучей, стоило кому-то подойти к двери.

Инга прошла сквозь стаю.

Голуби не взлетели. Даже не отошли. Один голубь продолжил клевать асфальт буквально в сантиметре от её ботинка, словно ботинка там не было. Словно Инги там не было.

— Тень! — вдруг каркнула баба Зина, тыча в Ингу скрюченным пальцем. — Где тень, девка?!

Инга вздрогнула и рефлекторно посмотрела под ноги. Фонарь над подъездом светил ярко. Тень была на месте. Черная, четкая.

— Вот же она, — раздраженно бросила Инга.

— Отстаёт! — взвизгнула старуха и перекрестилась мелким, суетливым крестом. — Отстаёт! Шлюпка ты бездушная!

Инга сделала шаг к двери. И увидела.

Её тело уже сдвинулось, рука потянулась к домофону, а тень на асфальте на долю секунды замерла. И лишь потом, рывком, неестественно дернувшись, «догнала».

Холод прошел не по спине, а где-то глубже, под кожей.

Инга влетела в подъезд, пальцы дрожали, набирая код. Лифт не работал, она взбежала на седьмой этаж, не запыхавшись. Сердце билось ровно, медленно, как метроном. Тук. Тук. Тук.

— Рыжик! Кс-кс-кс!

Обычно кот встречал её у двери, требуя еды. Сегодня квартира встретила тишиной.

— Рыжик?

Она нашла его в спальне. Кот забился в самый дальний угол под кроватью. Из темноты на неё смотрели два горящих желтых глаза.

Инга протянула руку: — Ты чего, глупый? Это же я.

Кот издал звук, который Инга никогда раньше не слышала — низкий, утробный вой, переходящий в шипение. Он как будто её не узнавал.

Инга выпрямилась и пошла в ванную. Ей нужно было умыться. Смыть этот день, этот безвкусный кофе, этот липкий страх.

Она включила воду, плеснула в лицо ледяной струей. Подняла голову и посмотрела в зеркало.

Полотенце выпало из рук.

Из зеркала на неё смотрела незнакомка. Это была она, и не она. Кожа была безупречной. Ни одной поры, ни одной морщинки в уголках глаз. Тон лица — ровный, фарфоровый, как у дорогой куклы BJD.

Но главное — над верхней губой. Всю жизнь у Инги там была маленькая родинка. Она ненавидела её в школе, пыталась выводить чистотелом, замазывала тональником. Мама говорила, что это «поцелуй ангела».

Родинки не было. Кожа была чистой.

Инга коснулась пальцем того места, где должна быть родинка. Гладкая, холодная кожа.

Она попыталась вспомнить, когда именно видела родинку в последний раз. Воспоминание ускользало. Более того, она вдруг поняла, что не может вспомнить лицо мамы, которая говорила про «поцелуй ангела». Она помнила фразу, но голос... Голоса в голове больше не было.

— Что он со мной сделал? — прошептала она своему отражению.

Отражение моргнуло. Инга — нет.

В зеркале веки девушки опустились и поднялись. А глаза Инги остались широко открытыми, сухими, как пустыня. Она перестала моргать.

На телефоне, лежащем на краю раковины, высветилось уведомление. Геолокация. Кто-то отметил её на фото. Инга взяла телефон. FaceID не сработал. Она ввела пароль.

Фото из клуба «Бархат». Опубликовано пользователем Sculptor_Art. На фото была кафельная стена, залитая неоновым светом, и подпись: «Материал готов к обжигу».

***

Клуб «Бархат» встретил Ингу тяжелым басом, от которого вибрировала диафрагма, и тошнотворным запахом дешевого кальянного дыма, смешанного с потом. Раньше это место вызвало бы у неё брезгливость или моральное осуждение. Сейчас она сканировала пространство с холодной эффективностью робота-пылесоса.

В зале было темно, лишь фиолетовый и розовый неон выхватывал из полумрака куски тел. Инга смотрела на сцену. Там извивалась девушка. Для «новой» Инги это не было танцем. Она видела механику. Вот сокращается икроножная мышца — слишком резко, виден спазм. Вот кожа на бедре собирается в складку при повороте. Девушка улыбалась, но Инга видела, как натянуты жилы на шее. Это была не эротика. Это была демонстрация работы шарниров и мяса.

Инга прошла сквозь толпу, не касаясь никого, словно скользила в масляном пузыре. Охрана у служебной двери даже не посмотрела в её сторону. Казалось, её «идеальность» была как плащ-невидимка — люди просто не считывали её присутствие, как не замечают идеально чистое витрины.

Коридор за сценой был узким, заваленным коробками с алкоголем. Стены выложены белым кафелем, кое-где треснувшим. Здесь запах мяса стал отчетливее. Инга узнала кафель. Тот самый, с фото.

Дверь в конце коридора была приоткрыта. Оттуда лился мертвенно-бледный люминесцентный свет, резко контрастирующий с уютным полумраком клуба.

Инга толкнула дверь.

Это была не гримерка. Это была прозекторская. Или мастерская. На металлическом столе, застеленном одноразовой простыней, лежала девушка — та самая танцовщица со сцены, только уже без блесток. Она лежала абсолютно неподвижно, раскинув руки, глядя в потолок остекленевшими глазами.

Над ней, закатав рукава своего растянутого свитера, стоял Артур. Его руки... Инга замерла. Без перчаток его кисти казались чудовищно длинными. Пальцы двигались с неестественной скоростью, они текли по телу девушки, как ртуть.

Он не массировал. Он лепил. Инга видела, как под его ладонями бедро девушки меняет форму. Жир и мышцы смещались, словно под кожей был не костяк, а мягкий пластилин. Он разглаживал целлюлит, буквально стирая его пальцем, как ластиком стирают карандашный набросок.

— Выравнивание, — пробормотал Артур, не оборачиваясь. — Удаление шумов.

Девушка на столе не дышала. Или дышала так редко, что грудная клетка не поднималась.

— Что ты с ней делаешь? — голос Инги прозвучал сухо.

Артур замер. Его пальцы остановились на животе девушки. Он медленно повернул голову. Его глаза в ярком свете лампы казались двумя черными дырами. Без радужки. Без белка. Просто провалы.

— А, Инга. Ты рано. Ты еще не просохла.

— Верни мне всё назад, — Инга шагнула вперед. — Верни мне мою родинку. Верни мне мою спину. Верни мне мои страхи! Я ничего не чувствую!

Артур грустно улыбнулся. Улыбка вышла кривой, словно он плохо управлял мышцами лица.

— Но зачем? — мягко спросил он. — Посмотри на неё. Разве она не прекрасна?

Он отошел от стола и жестом фокусника хлопнул девушку по плечу. — Встань, Лиза. Покажись.

Танцовщица села. Её движения были плавными, гипнотическими. Она спрыгнула со стола и встала перед Ингой. Она была безупречна. Гладкая, сияющая кожа. Идеальная грудь. Точеные ноги. Лицо Лизы было прекрасным, но абсолютно пустым.

Но Инга смотрела не на лицо. Она смотрела на живот. Он был идеально плоским и гладким. У Лизы не было пупка. Там, где он должен был быть, была лишь ровная, глянцевая кожа.

— Она больше не рождена, — с гордостью сказал Артур. — Она создана. У неё нет прошлого, нет мамы, нет детских травм. Она свободна.

Ингу затошнило. Но рвотного рефлекса не было — её организм разучился это делать.

— Ты делаешь из нас манекены... — прошептала она.

— Я делаю вас вечными, — Артур шагнул к ней. — Ты сопротивляешься, Инга. Ты… материал капризный. Ты слишком держишься за свою ущербность. За свою родинку, за свои комплексы, за свой дурацкий страх, что кто-то назовет тебя толстой. Я вырезал эту опухоль, а ты хочешь засунуть её обратно?

Он протянул к ней руки. Его пальцы удлинились, суставы щелкнули. — Давай я поправлю тебе лицо. Там, возле глаз, осталась тень сомнения. Я сотру.

— Не трогай меня!

Инга схватила с ближайшего столика тяжелую хрустальную пепельницу. Страх — тот самый, человеческий, животный страх, который она, казалось, потеряла — вдруг пробился сквозь пластиковую корку.

Артур сделал выпад. Инга размахнулась и со всей силы ударила его пепельницей в лицо.

Звук был глухим. Бум. Как ударить кулаком в подушку.

Артур не вскрикнул. Он пошатнулся. Инга с ужасом смотрела на его лицо. Крови не было. На левой щеке Артура, там, куда пришелся удар, осталась глубокая вмятина. Словно его лицо было сделано из сырой глины. Нос съехал набок, глаз ввалился внутрь черепа, но продолжал смотреть на неё из глубины.

Он поднял руку, коснулся вмятины и попытался «расправить» её пальцами, как вправлял девушке бедро.

— Глупая, — его голос стал гулким, исходящим будто из живота. — Ты ломаешь инструмент.

Инга попятилась, уронила пепельницу, она разбилась со звоном — единственным нормальным звуком в этом аду, и бросилась к двери.

— Ты не уйдешь! — закричал он ей в спину. —Ты рассыплешься! Посмотри на свои руки!

Инга вылетела в коридор, сбивая коробки. Она бежала, не чувствуя ног, но краем глаза увидела свои кисти. На сгибе запястья, там, где кожа натягивалась, пошла тонкая, как волосок, трещина. Из неё не шла кровь. Из неё сыпалась сухая серая пыль.

***

Ноги слушались плохо. С каждым шагом в коленях раздавался сухой скрип, будто терся пенопласт о пенопласт. Она посмотрела на свою руку: трещина на запястье расширилась, превратившись в уродливый зигзаг, из которого на грязный снег сыпалась серая пудра. Боли не было. Был только страх рассыпаться в прах до того, как она всё закончит.

Районная котельная — ближайшее здание от клуба, возвышалась над гаражами как зиккурат из ржавого кирпича. Гудение труб ощущалось даже на улице — низкая, вибрирующая нота, от которой дрожали зубы.

Дверь была не заперта. Инга навалилась на неё плечом и ввалилась внутрь.

Её ударило жаром. Воздух здесь был сухим и раскаленным, пахнущим окалиной и газом. В полумраке, разрезаемом красными аварийными лампами, переплетение труб напоминало кишечник гигантского металлического зверя.

— Ты успела. Молодец.

Артур стоял на металлическом помосте возле центральной топки. Заслонка была открыта, и ревущее оранжевое пламя отбрасывало на стены пляшущие тени.

Здесь, в своем истинном святилище, он больше не скрывался. Свитер был сброшен. Инга увидела его тело. Оно было лоскутным одеялом. Шрамы, бугры, следы срезанной плоти.

Но страшнее всего были руки. Он снял последние маски. Теперь Инга видела: это были не кисти. Кожа на предплечьях срослась с костью, пальцы удлинились и заострились, превратившись в набор хирургических стеков и долот, растущих прямо из мяса.

— Глина должна пройти огонь, — прокричал Артур, перекрывая гул форсунок. Он поднял свои руки-инструменты. — Без обжига ты — всего лишь сырец. Ты рассыплешься от первого дождя. Иди ко мне, Инга. Иди в тепло. Я закреплю форму. Ты станешь вечной.

Инга сделала шаг. Трещина на шее поползла к уху. Ей действительно хотелось тепла. Огонь манил. Там, внутри, обещали покой и фиксацию. Больше никаких изменений. Идеальность.

— Ты хочешь сделать из меня статуэтку? — крикнула она. Голос был хриплым, царапающим горло.

— Я хочу сделать Шедевр! — глаза Артура безумно блестели. — Человека, которого невозможно высмеять! Человека без изъянов!

Инга остановилась у края помоста. Жар опалял лицо, но кожа не краснела — она лишь становилась тверже. Она посмотрела на Артура. На его изуродованное тело. На его вмятую щеку, которую он так и не вправил.

И вдруг в ней проснулся Дизайнер. Тот самый циничный, холодный профессионал, который мог уничтожить чужую работу одной фразой.

— Шедевр? — переспросила она, и в её голосе зазвенел металл. — Ты серьезно?

Она рассмеялась. Смех был похож на стук бильярдных шаров.

— Посмотри на себя, Артур. Это не дизайн. Это дешёвка. Это безвкусица!

Артур замер. Его руки-инструменты дрогнули. — Замолчи...

— Ты налепил мышц, где не надо! Ты нарушил пропорции! — Инга поднималась по ступеням, наступая на него. — Твоя концепция устарела. «Идеальный человек»? Это пошло! Это уровень первокурсника художественного училища! Ты просто бездарность, которая боится критики!

— Я... я Творец! — взвизгнул Артур, пятясь к топке.

— Ты — ремесленник с комплексами! — рявкнула Инга, и её лицо пошло трещинами от крика, как старая эмаль. — Твои «куклы» скучные! В них нет жизни! Ты хотел убрать Страх Насмешек? Так вот он! Я смеюсь над тобой! Ты смешон, Артур! Ты уродлив и вторичен!

Для Артура, чья жизнь была бегством от насмешек, это было смертельным приговором. Его реальность поплыла. Он схватился руками-инструментами за голову.

— Нет... Нет! Я идеален!

— Ты — брак!

Она подошла вплотную. Артур скукожился, стал меньше ростом. Его плоть, державшаяся только на силе воли и вере в свое величие, начала оплывать, как дешевый воск под феном.

Инга просто толкнула его. Без замаха. Легко.

Артур потерял равновесие. Он взмахнул своими клешнями и рухнул назад, прямо в ревущее жерло открытой топки.

Крика не было. Был звук, с которым лопается перекаленный горшок. Кр-р-рак!

Инга заглянула внутрь. Артур не горел, как человек. Он плавился. Его кожа пузырилась, стекая серыми каплями, обнажая не кости, а спутанные комки проволоки и мокрой бумаги. Его лицо стекло вниз, превращаясь в бесформенную массу, но один глаз до последнего смотрел на неё с выражением обиженного ребенка.

— Херня, переделывай, — бросила Инга в огонь.

Она захлопнула тяжелую чугунную дверцу. Гул стих. Она стояла одна в красном полумраке. Трещины на её теле перестали ползти. Жар печи сделал своё дело — не превратил её в статую, но «запек» раны.

Она поднесла руку к глазам. Кожа была твердой, как керамика. — Пора домой, — сказала она пустым коридорам. — У меня там... бардак.

***

Утро вступало в права неохотно, серым, больничным светом. Инга шла по улице, и каждый её шаг отдавался звонким цокотом, будто по асфальту стучали каблуки, хотя она была в кроссовках.

Она чувствовала себя великолепно. Жар котельной «запек» её. Трещины исчезли, сменившись гладкой, твердой поверхностью. Она больше не боялась рассыпаться. Она победила Творца. Теперь она сама была шедевром — законченным, вечным, неуязвимым.

Она подошла к родному подъезду. Достала телефон, чтобы открыть «умный замок». Экран вспыхнул. Камера считала лицо. «Ошибка доступа. Лицо не распознано».

Инга усмехнулась. Конечно. Машина ищет старую версию. Ту, с порами, морщинками и страхом в глазах. А перед ней — Идеал. Она набрала код вручную. Пальцы стучали по кнопкам твердо, как фарфоровые палочки.

Лифт не работал. Она поднялась на седьмой этаж. Дверь квартиры. Ключ вошел в скважину с трудом, но повернулся.

Инга толкнула дверь. В нос ударил запах. Не тот стерильный вакуум, который преследовал её последние дни. Пахло жизнью. Жареным хлебом, кошачьим лотком, дешевым дезодорантом и несвежим бельем.

В коридоре горел свет. На кухне шумел чайник.

Инга замерла. Она жила одна.

— Кто здесь? — её голос прозвучал идеально чисто, как нота камертона.

Из кухни, шаркая стоптанными тапками, вышла женщина. Она была одета в застиранную футболку с пятном от кофе на животе и растянутые пижамные штаны. Её волосы были спутаны в воронье гнездо. Под глазами залегли темные круги, а на подбородке зрел красный, воспаленный прыщ.

Женщина держала в руках кружку с надписью «Босс-молокосос». Она подняла глаза на вошедшую. Её глаза были красными от недосыпа, живыми и бесконечно усталыми. Над верхней губой у неё была маленькая коричневая родинка.

Это была Инга.

«Идеальная» Инга отступила назад, ударившись спиной о дверь. — Ты кто? — спросила она.

Женщина в пижаме тяжело вздохнула, сделала глоток кофе и поморщилась: — Опять... Я же просила Артура выкидывать отходы в контейнер, а не отпускать гулять.

— Какие отходы? — «Идеальная» почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Керамическая уверенность дала трещину. — Я — Инга! Я убила его! Я прошла обжиг!

— Ты — мой комплекс неполноценности, милочка, — скучающим тоном ответила Настоящая Инга. — Ты — тот самый «ком», который мне мешал жить. Артур вынул тебя, слепил из тебя куклу и, видимо, плохо закрепил.

В окне коридора показалось солнце. Первый луч упал на «Идеальную» Ингу. И магия закончилась.

Она посмотрела на свои руки. Твердая, сияющая «керамика» вдруг потеряла форму. Кожа потекла. Это был не фарфор. Это был воск, смешанный с грязью, жиром и омертвевшими клетками эпидермиса. Ноги подкосились. «Идеальная» рухнула на коврик. Она таяла. Быстро, необратимо. Превращаясь в то, чем и была на самом деле — в сгусток чужих ожиданий, глянцевых картинок и страха быть собой.

— Не надо... — прохрипела она, чувствуя, как рот расплывается в бесформенную щель. — Я лучше... Я красивее...

— Ты — пустышка, — отрезала Настоящая Инга.

Через минуту на коврике у двери осталась только лужа маслянистой, дурно пахнущей жижи серого цвета, в центре которой плавал золотой кулон-клетка.

Настоящая Инга брезгливо перешагнула через лужу. Кот, Рыжий, вышел из спальни, понюхал пятно, фыркнул и начал закапывать его лапой, царапая ламинат.

— Фу, Рыжий, не трогай, это бяка, — Инга поставила кружку на тумбочку.

Она достала телефон. Поднесла к лицу. «Замок открыт».

Она набрала номер. — Алло? Клининг? Девушка, здравствуйте. Да, это опять Васильева, шестой дом. У меня тут... канализацию прорвало. Прямо в прихожей. Да, опять. Жирное такое пятно, воняет химией. Пришлите кого-нибудь со спецсредствами.

Она сбросила вызов, подошла к зеркалу и выдавила прыщ на подбородке. Пошла кровь. Красная, настоящая, горячая. Инга улыбнулась своему неидеальному, опухшему отражению.

— Красотка, — сказала она и пошла допивать свой горький, вкусный кофе.