Кому много дано, книга 3

Когда во время Рождественской поездки я закупил, помимо прочего, оборудование для игры в лапту — не подозревал, что распахнул тем самым ворота в ад. До конца зимы биты и мячи хранились в кладовке, хотя уже то, как часто парни с подчеркнуто равнодушным видом брали их в руки, должно быть меня насторожить. А едва появились первые проталины — понеслась душа в рай. Мои троглодиты сами, безо всякого понукания, расчистили площадку — оказывается, у нас была все это время площадка для лапты. И теперь бесятся там каждый день, разве что холодный проливной дождь способен загнать их в корпус, но это не точно. И девчонки не отстают — если бы не защитные контуры на браслетах, при разделе времени пользования площадкой наверняка через раз доходило бы до драки. Позаброшены ладно еще дежурства и уроки, но даже ужин игроки пару раз пропустили. Вот и для кого я, спрашивается, удаленные общеобразовательные курсы выбивал с боем… Ладно, наверное, скоро энтузиазм схлынет, ребята просто засиделись в казармах за долгую сибирскую зиму. Да кстати и штатного физрука у нас нет после отъезда недоброй памяти Шурика в места, не столь отдаленные.

— Мяч в поле, ять! Ведем через первую базу! — орет Гундрук, словно всамделишный тренер. — Вовчик, ска, кидай на дом! Домой двигай, гобла тупая!!

Понятия не имею, что это значит. Главное дело, я это снаряжение для лапты вообще взял, только чтобы консультант отвязался, а сам тщательно выбирал футбольные мячи и сетку для ворот — думал, погоняем с ребятами… Но нет, о футболе тут слышали, но относятся презрительно — «фуфло для авалонских хипстеров в закатанных джинсах». А вот лапта считается какой надо игрой для правильных пацанов. В принципе, я мог бы и сам догадаться — во время отборочных турниров к экранам намертво прилипало все население колонии, включая персонал. Помнится, когда сборная Сибири продула «Поморским Вихрям», Аверку, это паренек из Архангельской области, чуть на тряпочки не порвали — хотя он не был дураком или самоубийцей, чтобы болеть за земляков вслух. Однако простили помора быстро — он оказался лучшим в колонии ловцом.

— Фо-о-о-л! — вопит Гундрук, провожая глазами мяч, вылетевший за пределы площадки. — Степка, криворукий ногожоп, кто так подает, ска! Тебе только ананасную воду подавать, а не мяч! Все, выбыл, выбыл, ушел, быстро!

Проштрафившийся Степка понуро бредет ко мне, его место шустро занимает другой игрок.

— И все я нормально, ять, бил! — оправдывается гоблин передо мной, потому что больше никто его слушать явно не намерен. — Это… бита косая, вот. Баланс не тот, ска. Ну и не повезло просто. Чо сразу «криворукий ногожоп»... И какая еще поносная, врот, вода?.. Слышь, Строгач, а ты знаешь, что новеньких к нам уже через неделю переводят?

Степка официально зарегистрирован как техномаг, или, на авалонский манер, крашер, но иногда мне кажется, что его подлинная суперспособность — узнавать сплетни первым. Если они не касаются его самого, конечно — о себе Степка не понимает ничего. Как, впрочем, и многие другие разумные.

Так, а что еще за новенькие на мою голову? Я и со старенькими-то не успеваю разобраться…

— Почему новенькие — весной? У нас разве не с сентября следующий поток должен быть?

— Ну так это такие себе новенькие… второгодники. Из старшей группы, кто еще не готов к выпуску.

Киваю — совсем забыл, а ведь старина Дормидонтыч об этом рассказывал. Пребывание в колонии официально двухлетнее, но для магов в возрасте от восемнадцати до двадцати одного года. Большинству хватает двух лет — одни попадают сюда из-за всяких бюрократических проволочек ближе к девятнадцати годам, другие успевают инициироваться вторым порядком, третьи наматывают себе рейтинга на условно-досрочное или, наоборот, на полновесную, без скидок на юный возраст, каторгу. У некоторых просто срок небольшой, сам по себе истекает. В итоге к концу второго года обучения остается всего несколько воспитанников, которым до заветного «очка» еще далеко, инициации не случилось, а заслуг ни на рай, ни на ад не набрано — вот и задерживаются в нашем чистилище.

Степка продолжает делиться невесть где нахватанными познаниями:

— Среди новеньких — уручка, то есть девчонка-урук.

Ого! Ни разу, почему-то, не задумывался, что такие существуют, хотя учебник по биологии предупреждал. И я же видел мельком среди старшекурсников пару черных уруков, но по умолчанию считал их всех парнями. Хм, возможно, Гундрук заинтересуется наконец чем-то, кроме этой дурацкой лапты.

— И еще, быть может, сам Юсупов! — Степка произносит эту фамилию так, словно я обязан ее знать.

— А это еще что за хрен с горы? Только не говори, что какой-нибудь знаменитый игрок в лапту…

— Ты чего, Строгач, про Юсуповых не слыхал? — Степка изумленно таращит глаза. — А еще этот, как его, аристократ. Это ж великий род! На юге у них юридика чуть ли не на сто тыщ крепостных!

Фу-у, что за мерзость! Еще одна штука в этом мире, о которой я слышал и долго надеялся, что это какой-нибудь эвфемизм. Но нет, тут в европейской части Государства Российского на полном серьезе до сих пор существует крепостное право. По счастью, в Сибири этой мерзости нет, потому что не было никогда. У Строгановых проблем хватает, но мы по крайней мере не рабовладельцы. Такое наследство я бы, пожалуй, принимать побрезговал.

— Степанидзе, может, ты заодно знаешь, за какие грехи столь высокородный господин загремел в наше богоспасаемое заведение?

— Говорят, на магии в земщине попался, да еще на какой-то особо, ять, запрещенной…

Должно быть, что-то по-настоящему нехорошее — вообще у аристократии в этом мире хренова туча привилегий. И еще сильнее настораживает, что этот важный курица за два года так и не смог выслужить условно-досрочное, с таким-то происхождением. Это же насколько он должен быть проблемный… Мне оказалось не так уж трудно заставить администрацию плясать под свою дудку — а ведь он гораздо родовитее меня. Может, конечно, парень просто дурак, природа после сотворения его знаменитых и много добившихся предков решила отдохнуть. Это был бы самый лучший вариант. Ладно, разберемся…

— А третий новенький неинтересный какой-то, обычный лошпед с земщины, — заканчивает доклад Степка и кидается куда-то в сторону от дорожки: — Глянь, Строгач, мать-и-мачеха! Расцвела уже!

— Да уж, цветы жизни неумолимо пробиваются сквозь асфальт… средствов на ремонт не напасешься. Ять, Степанидзе, ты чего творишь! Лапы твои загребущие убери! Цветы для всех выросли, а ты уже половину оборвал.

— Я же для прекрасной, ска, дамы, — ничуть не смущается гоблин. — Подарю Фредерике, ей будет приятно…

— Это вряд ли. Фредерика тебе твой букет в глотку запихает. За то, что на территории вандалишь, много ли тут вырастает тех цветов… Ну и вообще.

— Ты думаешь? Эх, а вроде я ей нравлюсь… Ну, тогда Вектре!

— Не смей, — настроение враз портится, и ни весеннее солнышко, ни пробивающиеся в грязи желтые цветочки больше не радуют. — Даже думать не пытайся в ее сторону. Только липкого гоблина ей сейчас не хватало…

— Ну ты чо, Строгач, я ж по-дружески, — ноет Степка. — Я не совсем без понятия… Вектра очередное собеседование завалила, вот и расстраивается…

— Завалила, да?

— Утром отказ пришел.

— Ч-черт…

Это само по себе достаточно скверно, и вдобавок неприятно, что ушлый Степка умудрился прознать об этом раньше меня…. Хотя это моя проблема, а не его.

Вообще-то инициированная мной программа условно-досрочного освобождения работала — за три месяца двое ребят уже вышли по ней, и еще пять дел сейчас на рассмотрении. С моей стороны тут нет никакой благотворительности. Освобожденные знают, что обязаны мне своим будущим, каждый признал себя должником рода Строгановых. Но вообще-то программу я запускал ради Вектры — и именно она не может ею воспользоваться… При том, что у нее уникальный дар, зеленый рейтинг, давнее и не особенно тяжкое, простительное по малолетству преступление. Она старательно учится, осваивает айтишные курсы быстрее, чем мы успеваем их закупать. Любые тестирования проходит на высший балл.

Все дело раз за разом губит одно: парализующая робость, которая нападает на Вектру на каждом собеседовании. Наверное, при обычных обстоятельствах айтишные компании программиста с ее талантами оторвали бы с руками, даже если он в устной речи не способен связать пару слов. Но речь все же идет об условно освобожденной преступнице, за которую работодатель несет ответственность. Нетрудно понять, почему кажущаяся неспособность коммуницировать становится стоп-фактором.

На самом деле Вектра умная, тактичная и абсолютно адекватная; просто раз за разом теряется при общении с незнакомыми собеседниками в непривычном формате.

Но для меня очень важно, чтобы у Вектры было будущее. Проблему необходимо решать. Я дохожу до корпуса группы «Веди» и прошу входящую внутрь девушку:

— Попроси, пожалуйста, Вектру выйти ко мне. Я здесь на скамеечке подожду.

Браслеты настроены так, что парни в женский корпус заходить не могут — сразу током долбанет. Наоборот — без проблем, некоторые девчонки у нас целыми днями подвисают. Но Вектру я в последнее время вижу редко, хотя, казалось бы, в колонии особо не разминешься.

И все равно не могу отделаться от ощущения, что присутствие этой девушки каким-то образом мне мешает. Не стоит делать перед собою вид, что я забочусь исключительно о ее будущем; мне и самому станет легче, когда она уедет. Потому что в целом, как любила повторять моя бабушка, раздавая внукам садовые инструменты, «наши цели ясны, задачи определены — за работу, товарищи». Что делать дальше, понятно: восстановить статус рода Строгановых и неразрывно связанный с ним собственный статус. Одолеть врагов, добиться оправдания в суде, получить контроль над своим наследием на всех уровнях — и над, как сказали бы йар-хасут, верхними угодьями, и над отношениями с Нижними Владыками. Тарская колония — важнейшая часть моего наследия, ее я намерен преобразовать в то, чем она должна быть — в заведение, где оступившимся юным магам дают шанс исправиться и определяют их будущее исходя из того, смогли ли они этим шансом воспользоваться. Может прозвучать странно, но изнутри проблемы колонии куда более понятны и даже, в некоторой степени, решаемы.

Кое-чего я уже смог добиться, но работы впереди еще много. Не стоит отвлекаться на… не ведущие никуда отношения. Однажды мне придется взять в жены девушку из крепкой и влиятельной сибирской семьи, чтобы наследник в случае чего не остался безо всякой поддержки, как это произошло с местным Егором. Поэтому Вектре я могу предложить разве что роль временной любовницы, а это унизительно и для нее, и для меня.

А Вектра тем временем идет ко мне, срезая путь по плотному весеннему сугробу. Она не проваливается, снежный наст выдерживает ее вес — и я вспоминаю, каким легким было в моих руках ее тело… Коротко трясу головой. Не то, о чем сейчас следует думать.

— Прости, я опять тебя подвела, — Вектра садится рядом и смотрит в землю. — Ты столько для меня делаешь, а я… я не справляюсь. Но я старалась, правда, я неделю репетировала все, что им надо сказать. Но перед камерой… я не смогла. Через три дня еще одно собеседования, я снова попытаюсь…

Вектра этого не говорит вслух — но оба мы знаем, что это собеседование, скорее всего, окажется последним. И что она опять провалится.

Вздыхаю:

— Вектра, это же все не обо мне. Главное — чего хочешь ты сама.

— Чего я хочу… — Вектра нервно заправляет прядь волос за ухо. — Я ведь жизнь знаю только из кино. До тринадцати я жила у мамы, довольно замкнуто, а после только во всякого рода учреждениях. Я думаю иногда, каково это — жить в своей квартире, ходить на работу и в магазин, зарабатывать деньги, чтобы все себе покупать… Или свободное время, когда никто тебе не говорит, чем заняться. Или улицы, на которых можно пойти куда угодно. Это все… как будто попасть в другой мир, понимаешь?

Улыбаюсь и подмигиваю:

— Понимаю куда лучше, чем ты думаешь. Слушай, никто тебе не обещает, что будет просто. Но ты правда очень умная — программируешь уже куда лучше, чем я… а я этим занимался несколько лет. И ты смогла выжить здесь, больше того — осталась собой. Что тебе после колонии офисные джунгли… Да, привыкать придется ко многому. Но ты обязательно справишься.

— Наверное, — Вектра виновато улыбается. — Только вот с собеседованиями справиться не могу. Не знаю, как будто блок какой-то включается. Я бы все отдала, чтоб только от него избавиться!

Хм, а это, пожалуй, мысль… Зря я, что ли, отдал аэромантию и инициировался в подземельях по второму кругу? Даже странно, что мне раньше не пришло в голову.

Спрашиваю:

— Позволишь взглянуть на тебя… особенным образом?

— Конечно. Я знаю, ты не причинишь мне зла.

Чтобы взглянуть, я мог бы и не спрашивать разрешения. Честно говоря, в первые дни после обретения нового дара я ни у кого ничего и не спрашивал, просто изучал, что у кого внутри. Но потом до меня дошло, что как-то оно…. невежливо. Все равно как рентгеном людей просвечивать без их согласия. И я перестал вникать во внутреннее устройство тех, к кому хорошо отношусь. Всякие подозрительные субъекты — другое дело, но с друзьями так не стоит. Даже если они никогда об этом не узнают.

С разрешения и для дела — можно.

Вектра изнутри сложена так же изящно, как снаружи. В фундаменте — мощный интеллект, и на нем уже доброта, восприимчивость, честность, всякие причудливо изогнутые штуки, которые можно описать примерно как «ощущение красоты жизни». Все удивительно светлое и гармоничное. Единственный минус конструкции — ее хрупкость, незащищенность. Да, а вот эти тусклые нити — страх перед непривычными социальными ситуациями, робость, неуверенность в себе. Смотрю внимательно — на них ничего не держится, они просто опутывают все остальное, мешая расти и развиваться.

Переключаюсь на обычное зрение, чтобы видеть лицо Вектры.

— Послушай, если ты хочешь, я могу забрать у тебя то, что тебе мешает. Сделать так, что ты перестанешь бояться незнакомого.

— Да, я бы очень этого хотела.

— Может, тебе стоит подумать? До завтра хотя бы. Все-таки это… изменит тебя.

А еще, если честно, после инициации я ничего такого не делал. Не то умение, какое будешь применять каждый день между обедом и ужином. В первый раз все прошло легко и естественно, как бы само собой — но я уже достаточно знаю про инициационный всплеск, на нем маг всегда превосходит свой обычный уровень.

И все-таки Вектре не стоит больше оставаться в колонии, она не принадлежит этому месту. А еще… то, что она остается здесь, болезненно для нас обоих.

Снова смотрю на нее изнутри и осторожным движением собираю с ее внутренней конструкции липкие нити страха. Не все — только те, которые отделяются легко, без сопротивления. Пару секунд любуюсь, насколько ярче, чище и глубже стали краски. Потом соображаю, что собранное надо привязать к какому-то материальному носителю. Тогда со спичечным коробком это получилось само собой… Глаз цепляется за маленькую медную сережку Вектры. Поместить метафизическую сущность в предмет оказывается намного сложнее, чем извлечь из структуры личности разумного. Вожусь пару минут, даже умудряюсь вспотеть, хотя денек свежий.

Наконец нити укладываются в медное колечко. Выдыхаю с облегчением.

— Ну как, получилось? У нас получилось? — спрашивает Вектра с радостным нетерпением.

Кажется, раньше она бы постеснялась меня торопить. А еще… еще, пожалуй, я мог бы ничего и не делать, а только сказать, будто сделал. Нити страха и неуверенности проросли совсем неглубоко, если бы Вектра поверила, что их нет больше — это бы здорово их ослабило.

Но я никогда не врал своей девушке… теперь уже бывшей девушке. Глупо начинать под шапочный разбор.

— Все получилось. Удачи с собеседованием. Хотя теперь ты его и без особой удачи пройдешь. Потому что можешь.