Кому нужны крылья

Это было совсем не на нашей земле

и не в наш неустроенный день.

Осторожные кони прошли по золе

догоревших с утра деревень.

.................................................

Стало слышно, как в небе трубят журавли,

Пролетая в недальний закат.

И последний пожар утомился вдали,

И крестился последний солдат...

Эх, вино на столе, да усы в серебре,

Да над пашней вселенский покой!..

Это было, конечно, не в нашей земле,

может, даже, совсем ни в какой...*

*здесь и дальше – стихи В.Г. Мачальского

***

Был тихий летний вечер, когда Сашко́ совратил Данилка идти смотреть на Саур-могилу.

– Пишлы, на прывыда дывытысь!

– Та чого б?

– Та того! Бо вже Борода пишов.

– Борода?! Ниии, нэ пиду...

– Мы ж тыхэнько за камнямы...

– А як побачыть?

– Тоди зжерэ!

– Ниии, нэ пиду...

– Дурню, шучу я. Ну як хочеш, тоди я сам...

– Ниии... Ну то пишлы.

– То пишлы, то нэ пишлы... Ще Мурку завэсты трэба...

– Та шо тут заводыты, сама дийдэ... Мурка! Мурка! Ходы до дому.

Корова Мурка оглянулась, посмотрела на пастушков большими укоризненными глазами, вздохнула и пошла домой, философски помахивая хвостом. Чем-то она была похожа на свою хозяйку, тётку Васылыну: тётка обожала мультики, и корова играла с детворой, тётка была «сама соби – голова колгоспу [председатель колхоза]», и корова всегда знала, когда и куда ей надо идти. Пацаны проводили её взглядами и с чистой совестью рванули в противоположную сторону.

За окраиной уже горела вечерняя заря, но дорога, по которой отчаянно пылили хлопцы, вывернулась так, что зарево заслонила угрюмая тень – черная на фоне заходящего Солнца покатая громадина кургана. И сразу у обочины начали попадаться глыбы и плиты, скатившиеся, сползшие, а часто и стащенные с вершины. Пол села из них мостило фундаменты, другая половина, менее хозяйственная, всегда рада была разложить при дороге на такой плите «чым Бог послав». И не смущало ни трактористов, ни водителей, да и баб по дворам, что под газетой с закусочкой, или на бочке с капустой в погребе, да и в кладке фундамента хаты, если отколупалась штукатурка, попадались часто чёрточки и знаки, явно прорезанные человеческой рукой.

Приезжали как-то учёные. По дворам ходили, расспрашивали, срисовывали, раскапывали. Да и ушли, оставив на радость детворе пещеры под плитами, а еще зарубку на родовом древе сельской громады – «та ходылы якись учёни». А ещё плиты со склонов Саур-могилы стали таскать и про запас, так, на всякий случай – «покы ж то, по музеях нэ розтягнулы».

И пробираться меж этих плит в темнотище да по степной колючке было ещё то удовольствие!

– Тыхо, ты! Вэрэщить, як порося нэдоризанэ.

– Сам ты-ы-ыхо! Нэ пи-и-иду да-а-али.

– И нэ йды...

– И нэ пиду! Вси ногы обдэр чэрэз тэ-эбэ-э.

– Ну то нэ йды, Борода тэбэ тут и зловыть.

– Ы-ы-ы... всэ одно нэ пиду.

– Ну то сыды!

– Сыджу!

–Та сыдым вже... Звидсы тэж выдко...

Перебранка угасла и хлопцы залегли за ставшей торчком плитой, ощущая себя если не разведчиками, то уж точно партизанами. Но молчать партизанам полагалось только на допросе...

– Сашко́! А, Сашко́?..

– Чого?

– А правда, що там золото закопанэ?..

– А я знаю?..

– А правда, що з колодця ноччю нибы луна свитыть?

– Може и правда...

– А правда, що то мэртвяк встае?

– От дурнэ малэ!..

– А мэртвяк каже: «Виддай мое золото!»… А хто ночувать надума в пэчэри, станэ мэртвый, и на ранок в роти будэ золотый талер... И як Бороди нэ страшно?

– Так на то й циган! Вин з конями говорыть... А з трубы у нього змий вылитав!

– Брэшеш?!

– Богом клянусь – чеснойе пионерськое!

Древняя, уже легендарная клятва, данная впотьмах на склоне колдовской горы, впечатлила! В схованке надолго воцарилось благоговейное молчание. Но пока спорщики притихли, воспряли духом местные комары. Сначала один пацан зашипел и хлопнул по щеке, потом другой заёрзал и стал колотить по ногам попавшейся под руку веточкой. Только колоти, не колоти, а численный перевес был на стороне насекомых. И со злорадным зудением комариное воинство поднялось на приступ.

– Аффф...

– Ойййй...

– Не всыжуууу!

– Тыхо! Почу... ай!

– Сам тыхо... фффш...

Уже вопросы маскировки отошли на второй план, уже приходил край терпению, уже готов был сорваться призыв к позорному бегству, когда звенящую тишину летней ночи заполнил жуткий и пробирающий до подкорки тоскливый вой. Пацаны замерли, позабыв про укусы, и опасливо зашарили взглядами по сторонам. Только напрасно, темень на склоне была совершенно непроглядная, руки не видать. Зато над вершиной кургана показалась неправдоподобно большая и круглая Луна. Она выплывала на глазах под волчью песню, которой уже вторили издалека сельские собаки, она завораживала своим величием, она разливала вокруг серебристый свет, и оторваться от этого зрелища было совершенно невозможно. И вдруг вой оборвался на высокой ноте, а пацаны подавились собственными «ойками», потому что на фоне лунного диска стала расти туманная фигура. Словно клубы дыма, разгибалась она во весь огромный рост, распрямляя складки белых, свободно висящих одежд, и когда образовалась голова без лица, накрытая белым колпаком, фигура раскинула руки и глубокий вздох пронёсся ветром по ночной степи. Призрак постоял так в молитвенной позе и начал бледнеть, втягиваясь в вершину кургана. Пацаны, не шевелясь и почти не дыша, проводили его взглядами.

Уже и призрак окончательно исчез, и Луна поднялась над горой во всей красе, а они всё боялись двинуться. Наконец, Сашко решился:

– Т...т...ты бач...чыв?

– А-а ты?

Они глянули друг на друга, пытаясь понять, правда ли это – что привиделось, дрожит ли товарищ так же, или только у самого руки-ноги ходуном ходят, но в это мгновение случилось самое страшное.

– А ЩО ТУТ РОБЫТЭ?! – вопросил их прямо из темноты немилосердный бас.

Это уже было слишком! Ребята взвыли и, не разбирая дороги, понеслись вниз по склону. За минуту их заполошные вопли, с энтузиазмом поддержанные сельской собачнёй, затихли вдали. Только тогда от глыбы на склоне отделилась большая тень. Человек, неслышно ступая, подошёл к месту «засады», хмыкнул в косматую бороду и вдруг гаркнул в темноту, где опять завёл свою тоскливую песню одинокий волк:

– Та годи вже, вовкулака знайшовся!

Вой тут же оборвался. Через короткое время на склоне затопали торопливые шаги, дополняемые комментариями о состоянии дороги:

– Ай, блин, повырастало!.. Блин, понакидали!.. Уйффф... блин, шоб тебя приподняло та гэпнуло... Диду, вы дэ?

– Катэрыно! – укорил дед, едва внучка показалась из темноты. – Сколько раз тоби говорэно – нэ «блинькай»! От же-ж набралася дурости в тому го́роди...

– Диду-у-у! – внучка рванулась на голос и с разгону повисла у деда на шее. – Диду, диду, диду!..

– Катюню, вэдмэдыку, пожалий старого! – придушенно взмолился дед.

– Ой, прям, ста-арый... – словно устыдившись чувств, внучка Катька разжала руки и отступила, нахмурившись, действительно сразу став похожей на нашкодившего медвежонка.

– Конешно старый. А ты ж здорова дивка, давно замуж пора, – как бы не заметив, пошёл себе вниз со склона дед.

– Еще чого?! – возмутилась Катерина, но обнаружила, что со своим возмущением рискует остаться одна в ночи, догнала деда и пошла рядом, ворча под нос: – Замуж, замуж... За кого?!

– За Даныла, – уверенно заявил дед, на ходу обнял насупившуюся внучку за плечи и так и повёл по дороге в село. – Ну, сама глянь – хлопэць як дуб: высокый, красывый. Трактор водыть! Шо тоби ще нужно?

– Та он же-ж дебил!

– Ка-атю!.. – опять укорил дед внучку за городской лексикон, но для справедливости всё же добавил: – Ну, хиба трошки...

– Ну-у-у!.. – потребовала внучка в смысле – «зачем тогда сватал».

– Та шучу-шучу... шуткую я, – успокоил дед и принялся бурчать, словно сам себе: – Ты ж у нас, кобыла норовыста, затовчеш парня, а я потом вынуватый буду...

– Диду-у... – угрожающе глянула внучка из-под дедовой руки и сокращённым вариантом фирменного жеста вперила свободную правую руку в бок. Здоровенный дед поспешил сдаться:

– Мовчу-мовчу!.. Хоча от – Васыль, он тоже-ж хлопчына справный...

– Ди-иду-у!..

Так, мило препираясь, они добрались до крайней в селе хаты. Старая, но основательная и крепкая мазанка приняла их в своё нутро и сейчас же гостеприимно засветилась окнами.

– Чай пытымэш? – спросил дед, остановившись с чайником в руках перед небольшой плитой на газовом баллоне.

Внучка сидела за столом и задумчиво вертела в руках чёрно-белую фотографию в потёртой рамке. Там запечатлелись высокий плечистый мужчина и прильнувшая к нему маленькая изящная женщина. Оба молодые счастливые, гордые сознанием близости друг друга.

– Значыть пытымэш, – сделал вывод дед, не дождавшись ответа, а когда принёс парящие кружки, внучка всё также затуманено глядела на фотографию.

– Диду-у-у, – вдруг очнулась она и с неожиданной надеждой глянула из-под низкой живописно лохматой чёлки, – а мама с папой вернутся?

– А чож ни, вэрнуться! – слишком бодро, чтобы счесть это правдой, ответил дед и несколько торопливо посоветовал: – Пый, бо выстыгнэ.

Катька взяла кружку обеими руками, осторожно пригубила чай, но осталась при этом отрешённо задумчивой, и дед решился серьёзно поговорить:

– Катюню, вэдмэдыку... Ты ж уже доросла, должна понимать... Я нэ вичный, життя нэ вичнэ, трэба ж якось устраюватысь. Як ты сама у тому го́роди...

– Ну, опять?!.. – возмутилась Катька и даже чуть-чуть грохнула кружкой по столу, но видя нахмурившееся лицо деда, тут же с преувеличенным воодушевлением перевела тему:

– Слушай, а расскажи про Козака Мамая?

– Кхм... Катюню... – попытался воспротивиться дед, но что он мог поделать против внучкиного обаяния.

– Ну, дидуню-у-у!.. Расскажи, а?

– Ну ладно, прычепа, слухай. Був колысь наш стэп – як морэ: голубэ нэбо, золоти воды, трав’яни хвыли[волны]. И жилы тут вольни люды – козакы. Сыльнэе, лыхе плэм’я – крипкэ, як дуб, що жодна нэгода нэ злама...

На живописании размеренным речитативом буйного образа казацкой вольницы внучка поставила локти на стол и подпёрла голову сжатыми кулачками, продолжая затуманенным мечтою взором глядеть на сказителя.

– ...Та нэ було тоди мыру у стэпу. Багато кому наша зэмля и наша воля попэрэк горла стала. Та й сами козакы за цяцьку зо́лота чужу и свою кров рикою пролывалы. Ох, нэ було мыру у стэпу!

Последовавшее затем описание политической ситуации от Дуная Батюшки до Волги Матушки затянулось на добрых десять минут, так что Катька, всё так же не сводя влюблённого взгляда с деда, успела опустить голову к столу, подбородком в сцепленные кисти, витая воображением где-то над степными просторами.

– ...А булы сэрэд ных – може люды, а може й нэ люды. А може соколы, якымы оберталыся в нэби. А може лэвы [львы], якымы ставалы на поли бытвы, або вовкы [волки], якымы жилы у плавнях та байраках, дэ й звир нэ пройдэ. Булы то самургы, що одним оком мынулэ выдять, другым майбутне [будущее] прозривають. Кони в ных – витер а нэ кони, вид тойи породы козацьки скакуны походять. Шабли [сабли] в ных – блыскавыци [молнии] нэ шабли, з того ж мэталу козацька зброя [оружие] кувалася...

Пища для воображения оказалась столь обильной, что незаметно уложила набок отяжелевшую «с перееду» головушку, уютно прикорнув щекой на сложенные руки.

– ...Був сэрэд ных чаривнык-характэрнык за прозванням Мамай, що старым говором значыть – вовк. Прозвалы його так, бо одынокый був, як вовк, а може тому, що сирый вовк був йому товарышем. А мав ще вирного коня, що витэр переганяв, та шаблю, що булат ламала, та бандуру, що бурю заклынала. Гуляв козак Мамай сам по стэпу, дэ тилькы заманэться [вздумается], никого в свити нэ боявся. Никого-никого, а одну всэ ж такы боявся. А була ж та одна – шинкарка Настя, яку ще народ Дарыною клыкав, та нэ проста шинкарка – видьма! От одного разу прыйшов козак до Наcти-Дарыны, а вона йому й каже... Та ты уже спыш, дытыно!

Последнее восклицание относилось, конечно, не к легендарному казаку, а к вполне реальной внучке, прозаически сопевшей носом в стол. Дед поднялся, бесшумно приблизился, постоял, нежно на неё глядя, осторожно погладил разметавшие по столу чёрные волосы, легко поднял девушку и понёс в спальню. Пока укладывал в постель, да стаскивал кроссовки, да вынимал из куртки, Катька даже приоткрыла глаза и что-то пробормотала... но так и не проснулась.

– Ну, от и добрэ, – подытожил дед, укрыв внучку одеялом. – От подывывсь на тэбэ, вэдмэдыку... та й можу йты. Якая ж ты в мэнэ дорослая стала, и пора б уже... Эх, и чого ж ты в людэй так вчепылася, як той хрин у грядку!

Он ещё посмотрел на её уморенный ночным бдением лик, будто запоминая, и вышел из хаты, прихватив с собой только записку с комода. На записке той был тщательно изображено десять цифр и снизу столь же тщательно выведено – «внучка Катя».

***

Катька проснулась от того, что звонил её мобильный, и сейчас же ощутила дико щемящее одиночество. Она испуганно распахнула глаза и увидела пустую комнату. Нет, не пустую оттого, что никого в ней не было или вынесли все вещи – это всё внешнее, поверхностное, – а по-настоящему пустую, и вместе с комнатой – порожнюю осиротевшую хату.

– Диду! – испуганной чайкой вырвался вскрик, но ответила ей лишь тишина... в которой продолжал тилинькать стандартную мелодию телефон.

Катька слетела с кровати и босиком по половицах допрыгала до куртки, висящей на спинке стула. Но едва выдернула мобилку из кармана, как звонок прервался, не дождавшись внимания. На экранчике высветился чужой номер. А пока Катька удивлялась, кому бы это она понадобилась в выходной с утра пораньше, телефон опять зазвонил. Упорный!

– Да? – кратко отозвалась она, поднеся аппарат к уху.

– Это Катя? – весьма содержательно спросили оттуда.

– Да! – уже раздражённо подтвердила она.

– Это вас беспокоят из районной больницы...

– Да... – холодея от предчувствия проговорила Катька, хотя дальнейшее уже знала – сразу знала, но тогда ещё отказывалась верить, а теперь...

– Вынуждены уведомить, что ваш дедушка сегодня скончался.

– Да, – почти твёрдо подала голос Катька, чтобы там, не дай бог, не подумали, что она тут упала в обморок, и завершила разговор стандартным: – Я скоро буду.

А потом снова оглядела родную, с детства знакомую обстановку.

Вокруг было пусто. Безжизненно пусто. Из этого дома навсегда ушло человеческое тепло. Дом не осиротел, он просто умер вместе с хозяином.

Дальнейшее было, как в сельском клубе на заезженном до безобразия фильме.

Вот она в больнице на освидетельствовании, и подписывает медицинские документы. Потом опять в дедовой хате, окружённая шумным сочувствием ближних и дальних соседей... Взгляд выделяет множество лиц, но единственного нужного ей лица среди них нет.

А вот уже на кладбище, среди профессионально скорбящих сельских бабок, столь частых тут гостий, будто записались в очередь и бегают проверять-отмечаться... А привычного здешнего завсегдатая священника никто пригласить так и не решился, да и не пошёл бы священник...

После кладбища – поминки в соседской хате, весь вечер в окружёнии ненужных чужих людей, деловито справляющих «всэ, як налэжить» [всё, как положено]... Катька кивала на соболезнования, что-то говорила в ответ, но её глаза цвета тусклой латуни смотрели из-под нависшей чёлки с таким пугающим спокойствием, что народ скоро отстал, и дальнейшее действо проходило уже без её участия по обкатанному народному же сценарию. Она не запомнила, когда успела покинуть идущие своим чередом поминки и выбраться за окраину села. Она должна была попрощаться. Но направилась не к свежей могиле, что осталась на сельском кладбище, а к древней могиле древнего кургана.

Катька сидела на каменной вершине Саур-могилы и смотрела на заход Солнца. Рядом с нею скрывалась под тяжёлой плитой таинственная пустота погребального колодца. Вокруг, от подножия склонов уходила вдаль бесконечная степь. Возделанная, заселённая степь – с посёлками, полями, садами. Там везде жили люди. Целая страна людей. Целая Земля людей!.. А она – одна...

Перед нею падало за горизонт далёкое величественное светило, дающее жизнь этому миру людей. Вдогонку Солнцу, гася закатное зарево, наползала бездонная глубина ночи, скрывающая миллиарды других таких же заселённых миров. Вселенная миров!.. И ни одной родной души...

Она не ребёнок, чтобы верить в чудеса. Нету в этой вселенной её родителей. А теперь не стало и деда. Она осталась одна и только сама может теперь решать, как и зачем жить. Решать будет нелегко... жить будет ещё труднее, но она должна выдержать. Хотя бы потому, что этого хотел дед... если бы был рядом.

– Диду, зачем же ты ушёл?

– «Нэ пишов – просто знык».

– Я даже слова тебе не успела сказать!..

– «И нэ трэба».

– Но ты обещал, что вернутся папа и мама...

– «Воны вэрнуться».

– Ты говорил, что и у меня будут крылья...

– «У тэбэ будуть крыла».

– КОГДА?!

– «Дочекайся, вэдмэдыку, ты тилькы дочекайся. Нэ пидвэды вже старого».

– Хорошо, дидуню, я дождусь. Я не подведу. Пускай всё это окажется сказкой, но я выживу. Прощай!

«Нэ прощай – до побачення [до свидания]. Ты ще вэрнэшся сюды, вэдмэдыку».

Словно ветер нежно пошевелил ей волосы и ушёл едва заметным маревом в каменную плиту. Катька встала и, не оглядываясь, пошла обратно в село.

Удивительно, но тётка Васылына к тому времени ухитрилась разогнать поминки. Как она это сделала, осталось страшной тайной, но все пьяные и трезвые, сочувствующие и так себе – на халяву заглянувшие, покинули хату. Остался только бардак на столах, мусор под столами и затоптанные половицы. Вот на них тётка и смотрела, стоя у дверей гостинной в позе «готовность №1».

– Ну, дэ ж тэбэ носыть, нэбогу! – обернулась она на скрип двери – Пишла, ничого нэ сказала, разе ж так можна...

– Я на гору ходила, – тихо проговорила Катька.

– Дытынко!.. – тут же пронялась сочувствием тётка Васылына, бросила до времени планы глобальной уборки территории и прижала Катьку к себе. – Сыритка ты наша. Ох, горэ, горэ... – начала она было причитать, поглаживая Катькину голову, но вдруг замерла и вскрикнула так, что кого другого, кроме Катьки, инфаркт бы хватил: – ОЙ, ЗАБУЛА! От же-ж – голова бэз сильрады [сельсовета]! Катюню, дид же тоби просыв передать...

И не дожидаясь наводящих вопросов, унеслась в сторону кладовки. А через полминуты вернулась с чем-то длинным, завёрнутым в старую занавеску.

– Дэржи! Будэ тоби пам’ять про дида, царство йому нэбэсное.

Катька удивлённо приняла тяжёлый свёрток, размотала и вытащила на свет божий... саблю. Простую слабо изогнутую саблю без ножен. Знакомая с детства дедова «ордынка» словно обрадовалась подружке – сейчас же запросилась в руку. Даже тёмное лезвие показался тёплым, а смешной «волчёк», выгравированный у основания, едва не завилял хвостом. У Катьки перехватило горло.

– Ты поплач, дытыно, поплач, – заметила её состояние тётка. – То ж Борода тоби зоставыв. Пэрэдай, каже, коханий онучци, якбы що. Ты ж бо вично у тому го́роді – маслом вам, молодым, там помазанэ та смэтаною полытэ, – а вику ж у твого дида такы було, що якбы й нэ дочекавсь, а «добрых» людэй у нас доста – пропала бы, и дэ потим шукать...

Так говорить тётка Васылына могла долго и с упоением, потому Катька просто чмокнула её в щёку, прервав «поток сознания», снова завернула наследство в занавеску и повернулась на выход.

– Дытыно, та лышайся в мэнэ, що будэш сама там – у холодний хати... – остановила её за плечи тётка Васылына и по-домашнему бережно вернула обратно. – Нэма там тоби самий що робыть.

И только тогда Катька поняла, как не хотелось ей на самом деле уходить.

***

Утро началось со скандала.

За стенкой глухо но настойчиво бубнил чей-то низкий мужской голос, а перебивал его, режа слух, как «болгарка» камень, высокий женский. Создавалось полное впечатление, что тётка Васылына подметала пол, а вымела из-под стола завалявшегося со вчера гостя, страдающего похмельем. И хотя речь шла про «дайтэ бидний дытыни поспать», но спать под такое было решительно невозможно. Катька тяжко вздохнула и принялась выбираться из перин-подушек, которые щедро накидала ей заботливая соседка, а выбравшись, обнаружила на комоде сюрприз – разукрашенный рекламой кулёк, в который был упакован её завтрак, обед и ужин... на ближайшую неделю, потому что с утра ей было бежать на автобус до станции, а тётка Васылына считала, что «в тому го́роди бидну дытыну голодом морять». Рядом оказалась пачка денег, потому что «бидний дытыни за щось же у тому го́роди трэба жити». В отмороженной за последние два дня душе потеплело. И выйдя в предпокой, Катька почти дружелюбно поздоровалась:

– Доброго дня, соседи! Що ж вы «бидний дытыне» спать не даёте?

– Ну от, казала ж, розбудыш, харалужнык чортив! – в сердцах хлопнула себя по бокам тётка Васылына и опять приняла «боевую» стойку, загораживая проход дядьке Сидору – ещё одному соседу, фундаментальная «садыба» которого отгораживала от села и аккуратные тёткины грядки, где Катька, регулярно «паслась» по молодости с тёткиными же сынами (эх, хорошее было времечко!), и буйно дичавший дедов сад, где они устраивали схованки. Но было поздно.

– Катюню! Рыбонько! – сладенько обрадовался сосед и, старательно обогнув Васылыну, сдобным колобком устремился навстречу, даже руки протянул: – А мы ж тэбэ всэ чэкаем, шукаем...

«Ну-ну...» – подумала Катька и поинтересовалась, будто предупредительный выстрел сделала: – Чи щось забулы дядьку? Може совисть?

Сосед предупреждению внял, руки убрал и принялся «вытанцовывать» на безопасном расстоянии:

– Та що ж ты таке кажеш, рыбонько! У мэнэ аж сэрце кровию облываеться, на тэбэ, сыритку, глэдючи! Я ж тоби тилькы добра зычу [желаю]...

– Под процент? – мрачно развеселилась Катька.

– Шуткувала б всё! – позволил себе обидеться сосед. – А ты ж тэпэр хазяйка. У тэбэ ж тэпэр – зэмля, хата. А податок [налог] з чого платытымэш?

– З чого? – как бы задумалась Катька.

– А-а-а! Тож и воно... – обрадовался дядько Сидор. – На зэмли ж робыть трэба, да!

– Таки, трэба... – покачала головой Катька.

– А як же ты зможеш робыть, колы у го́роди сыдыш?

– Ой, нэ зможу!.. – забеспокоилась Катька.

– Так и пропадэ зэмля надурно, – посочувствовал горю сосед.

– Ой, пропадэ... – совсем приуныла Катька, пряча глаза.

– Так ты продай землыцю, – как бы посоветовал сердобольный дядька.

– Та кому ж?.. – изобразила Катька растерянную квочку.

– А хоч бы й мени, – бросил сосед давно заготовленную фразу и напрягся в ожидании ответа.

– Ну, не знаю... – «пошла» Катька кругами, словно щука у приманки.

Всю игру чуть не поломала тётка Васылына.

– Ах ты ж, сучого сына стэрво! Та як же-ж так – сыроту обдырать?!

– Бабо, нэ встривай! Тётю, облыш! – почти в унисон отмахнулись вошедшие в азарт торговцы недвижимостью.

Словно потеряв мысль, дядько Сидор потёр переносицу, вспомнил, а затем, как бы загорелся идеей:

– А що, мэни й продай! – вернулся он к теме. – Я ж нэ обману, нэ обижу. Хотив в орэнду взять, он даже нотариуса запросыв, покы ж ты нэ втэкла, а тэпэр думаю – та що бидний дытыни з тойи орэнды, одни клопоты [заботы]. А продаты землю – то живи гроши [деньги]! За ных же в го́роди и квартырку соби купыла б...

– Нотариуса?! – восхитилась размаху Катька. – Где?!

– Та отам! – махнул дядько Сидор рукой на веранду и позвал: – Выходьтэ вже панэ, нэ прячьтэся! Бо вже, дасться боже, дило до вас будэ...

На веранде зашуршало, и под ошарашенным взглядом Катьки оттуда появился мужчина в заношенном костюме и с лицом, как говориться, повышенной проходимости. При себе он имел «дипломат», который заботливо прижимал к груди, будто рассчитывал, в случае чего, от бандитской пули защищаться.

– Я, конечно, извиняюсь, – вместо «здрасьте», сразу заявил мужчина, – но продажа – дело муторное, вы на нём таки погорите с налогами. Лучше оформите дарственную, а про цену договоритесь неофициально. Ну что, будем оформлять? – И он прямо на весу приготовился вытаскивать документы.

– Та що ж то такэ!.. – опять попыталась вмешаться тётка Васылына, но Катька её остановила:

– Я сама, тётю, я сама...

– Ну то що, Катюню? Я б грошима нэ обидыв, – заторопился сосед, уже слегка трясясь от жадности.

– А-а-а... давай! – решилась Катька и вовремя перехватила бросившуюся уже с кулаками тётку: – Я сама, тётю, я сама...

Катька приняла из рук юриста бланк договора, авторучку для его заполнения, внимательно выслушала наставления про «где-чего вписывать», но на паспортных данных задумалась.

– О, чтоб я домой уже не ходила, – обернулась она к тётке, – где у вас заявление, шо мы все до сильрады [сельсовета] писали?

Тётка Васылына, зыркнув исподлобья мрачнее тучи, пошла в другую комнату, долго рылась там, гремя ящиками комодов, но заявление принесла.

– Чудово! – обрадовалась Катька и выдрала, едва не порвав, бумагу из непослушных тёткиных пальцев. После чего пристроилась на столике под зеркалом и принялась старательно заполнять документ.

Минут пять прошло в напряжённом молчании. Наконец, Катька черканула подпись, полюбовалась, ещё раз пробежала глазами и обернулась к народу.

– Ну от – готовенько, осталось только...

– Дэ?.. Дэ пидпысать?! – протянул загребущие руки соседушко, но Катька его осадила:

– Та заждить, дядьку! Сначала титка Васылына подпишет, потом юрист перечитает... Тётю, ось тут, буд ласка [пожалуйста]!

Соседка взяла ручку, ещё раз попыталась умоляющим взглядом воздействовать на помутившееся в её представлении Катькино сознание, ничего не добилась и со вздохом, не глядя, расписалась.

– Вот, хорошо! – удовлетворилась Катька и передала бумаги юристу: – А теперь вы зачитайте всем, чтоб слышали.

Юрист, который уже с подозрением морщил лоб на Катькины слова, словно пытаясь что-то вспомнить, принял документ, быстро проглянул для себя, и глаза его от удивления расширились.

– Читайте, читайте... – подбодрила его Катька.

– Всё?

– Главное.

– Э-э-э... «Даритель безвозмездно передает в собственность Одаряемого, а Одаряемый принимает в качестве дара земельный участок с домом усадебного типа и хозяйственными пристройками из земель...» Ну, это пропустим... «Условия договора подтверждаются подписью Одаряемого, Пивторак Василины Игнатьевны»... Это вы? – обратился он к тётке Васылыне.

– Ну, я, – согласилась та.

– Нет, вы не поняли. Вы сейчас подписали договор о дарении ВАМ земельного участка с домом.

– Мэни?! – удивилась тётка Васылына.

– Вам, вам! – хором подтвердили Катька с юристом.

– Нащо?!

– Прыдасться...

– А я?! – обрёл, наконец, дар речи дядько Сидор.

– А ось! – показала ему Катька свой «ответ Чемберлену», а нотариус только пожал плечами, мол, мне-то какое дело.

– Доню, а дэ ж ты будэш?! – вдруг вышла из ступора и всполошилась тётка Васылына.

– В гости приеду, – успокоила Катька. – Пустите?

– Нэ выпущу! – с мрачной решимостью пообещала та, но вдруг опять всполошилась: – Та як же-ж я з тою зэмлэю дам рады?!

– Сыны помогут. И вообще, Ромка до сих пор без угла тыняется, вот пусть и живёт.

– Ну, нэ знаю...

– Незнание, не освобождает от ответственности! – важно изрекла Катька, чем снова вогнала тётку в ступор, а нотариуса заставила ухмыльнуться.

– Так мне продолжать? – со значением посмотрел он на Катьку.

– Продолжать-продолжать... – так же значительно кивнула она.

– Хорошо, – философски согласился прожжённый юрист, который сотню раз видел, как смертным грызом грызлись за кусок собственности, а таких вот реверансов ещё не видел. – Так... «дом с пристройками»... «земля»... «кадастр»... «с условиями договора...» А, вот оно! «С условиями дарения согласна и сим договором подтверждаю передачу собственности». И подпись – «К. Ю. МАМАЙ».

***

В электричке, второй час резво бегущей в сторону областного центра, народ привычно коротал время: играл в карты, читал книжки, болтал с друзьями и невольными попутчиками. Дорога долгая и жажда общения, хоть на «пару слов», но достала каждого. Обминула она только одного человека – стоящая в тамбуре девушка, как привалилась к стенке, так и молчала, глядя на пролетающие за окном поля и сёла. И хоть рядом крутилось куча разных людей, заговорить с нею никто не решился. Не потому, что выглядела она как-то странно, нет, выглядела она обычно: невысокая плотная фигура пацанского типа, модный молодёжный «милитари» в виде кожаной курточки и свободных штанов с карманами на бёдрах, рюкзачок за плечами, в нём – какая-то палка, замотанная в бордовую тряпку, по виду – занавеску... Только вот глаза из-под низкой чёлки смотрели с таким отмороженным спокойствием, что всякие разговоры застревали в горле – жёлтые волчьи глаза, словно пробирающий душу тоскливый ночной вой. О чём тосковала и про что думала эта девушка все три часа дороги, никто так и не узнал, но если бы даже узнал, то ничего особенного не обнаружил, потому что в голове у неё на разные лады и разными словами крутилась одна и та же мысль: «Я выживу, диду. Я обязательно выживу»...

***

...«Дело было вечером,

делать было нечего...

Кто на лавочке сидел.

Кто под лавочкой балдел.

Толя пил, Борис рычал,

Николай вообще торчал...»

В общем, скучно было во дворе переросшей детворе. Ни с лохов денег стрясти, ни кому по шее накостылять, ни у кого мобилу отжать... И чем заняться в свободное, типа, от учёбы время, если все знакомые обходили десятой дорогой детскую площадку с засевшей там бандой местной гопоты, а чужие как-то сегодня не попадались?

– Пива хочу-у-у... – ныла Ирка. – Голова, блин, после вчерашнего трещит.

– Пить надо меньше, – выдал в пространство Толян, покачиваясь на детской качели.

– Меньше нельзя, – вздохнула Ирка и продолжила грустно, словно могилу своим мечтам, копать в песке ямку потерянным там детским совочком.

– А давайте играть в города? – с энтузиазмом предложил Игорёк – эксперт банды по вопросам культуры, затесавшийся туда исключительно из соображений личной безопасности (как малолетний интеллигент, он пользовался даже некоторой протекцией со стороны старших товарищей). – Вот я говорю – Москва! А теперь ты говори, – ткнул он пальцем в Ирку.

– Воронеж, – не задумываясь ответила та.

– Почему? – удивился Игорёк.

– Потомучто... – исчерпывающе объяснила Ирка.

– Ладно, – согласился Игорёк и обратился к Толяну, – а теперь ты говори.

– Бердянск, – всё так же в пространство произнёс тот.

– Но это же не на «же»!.. – всё-таки возмутился Игорёк.

– Это «же» – ещё как на «же», – со знанием дела просветил его Толян. – Ты даже не представляешь, на какое оно «же». Я там отдыхал на море.

– Ну тогда... тогда я говорю – «Кустанай»! – ткнул Игорёк пальцем уже в Лёху, заранее ехидно ухмыляясь по поводу города на букву «й».

– ...... – сходу сочинил Лёха новое слово в географии, от которого любознательные уши Игорька завяли, как и вся затея.

– Гы-гы-гы!.. – прокомментировал крах культурной программы Кузя, продолжая трудолюбиво пытаться согнуть стальную трубу брусьев. Труба была упрямая, но время и дурная сила работали против неё.

– ...Ну, хоть тоника... – продолжила ныть о своём Ирка.

– О! А вот и пиво с тоником! – вдруг соскочил с качели Толян и гаркнул в сторону ближайшего подъезда: – Э!! Ты!! Мелкий, иди сюда. Иди-иди, не бойся, – с миролюбивой ленцой добавил он фразу, после которой, по идее, и нужно начинать бояться.

Выскочивший во двор пацанчик всё, конечно, понимал, но ничего поделать не мог. Звать на помощь взрослых по дворовому кодексу не положено, а сами те в «детские» дела старательно не вмешивались... да и не с чего, как бы – потому и оставалось только, как мышь на удава, идти на голос.

– Ты куда так намылился? – вполне добродушно спросил Толян, пока остальная банда с надеждой приглядывалась.

– Мамка за хлебом послала... – проблеял пацанчик.

– О! Эт’ хорошо. Давай сюда...

– А хлеб?

– Скажешь – потерял.

– Мамка заругает...

– Ничего, до смерти не убьёт.

– Батя может и убьёт! Я уже «терял» на неделе...

– Та задрал ты со своими «батями», не видишь – у людей душа горит!.. – широким жестом обвёл Толян, подтянувшихся с горящими жаждой глазами друганов... и вдруг замолк, наткнувшись на кого-то чужого.

– Так шо ж ты сам до його бати нэ сходышь, попросишь? На пыво, да? – поинтересовалась незнакомая девка (вроде видели пару раз мельком) с таким приезжим говором, что от города не меньше, чем полтора часа электричкой, если вообще не автобусом. – А вдруг дасть? Душа же горыть!..

И получилось у неё это наглое заявление – по сути предъява! – так мягко, сердечно, доброжелательно, что народ даже растерялся. А пока он терялся, пацанёнок боком-боком, и откочевал девке за спину. Это для коллектива стало подозрительным.

– Ты чё такая борзая? – нашёл, наконец, слова Толян.

– Та где ж борзая? Та йшла соби, никого не трогала, а тут гляжу – здоровые лбы силы багато мають – у малого пацана на пыво сшибать. Та откуда ж у пацана такие деньги?! Реально до бати йты трэба. Шо ж он – с похмелья не маявся, не понимает? Та дасть же-ж деткам кожному по червонцу. Шо не так?

Всё не так! Толян нутром чуял подвох, но с ходу въехать в смысл столь искреннего предложения никак не получалось. У остальных было ещё хуже, потому что «по червонцу каждому» прочно завладело их страждущими душами, и они теперь с надеждой смотрели на предводителя. Только интеллигент Игорёк засомневался:

– Ага – по червонцу!.. По поджопнику каждому он даст, это точно.

– И то – дело! – столь же доброжелательно согласилась нахальная девка, беззаботным взглядом провожая улепётывающего пацанёнка.

А вот теперь коллективу стало уже обидно. Народ нахмурился и обступил пришлую.

– Ты чё, шмара, тут раскомандовалась? – прошипела Ирка, лишившаяся средства от головной боли, а потому очень злая.

– Борзая, да? – повторил уже звучавший «экспромт» Лёха.

– А рюкзачок свой не покажешь? – тоном «кошелёк или жизнь» предложил Толян и беззастенчиво потянулся за добычей.

– Та на, – сразу согласилась странная девка и охотно вручила ему свою ношу.

Это немного напрягло. В мечтах, конечно, можно воображать, чтобы ограбляемый с радостью отдавал своё добро, но в реальной жизни так, с бухты-барахты, не бывает. И Толян, подвизавшийся одно время в боевых искусствах у одного хорошего человека, на всякий случай решил присмотреться внимательней. Однако ничего подозрительного так и не заметил – ни тебе боевых стоек, ни многозначительно расслабленных рук, ни «скупых» движений – и успокоился. Стало даже интересно.

– И шо ж такое современные девушки носят у себя в сумочках? – пошутил он, расстёгивая рюкзачок и вынимая нечто тяжёлое и длинное, замотанное в бордовую штору. – Шо ж они такое большое носят-то? Шо это у нас за... Сабля?!

– Упс!.. – сказал интеллигентный Игорёк.

– Вот, ..., са-бля! – оторопело срифмовал Лёха.

– Дай, дай подержать! – тут же восхищённо потянулась Ирка.

Сабля начала переходить из рук в руки, и каждый, едва завладев оружием, тут же становился в подобающую позу и пытался вытворить нечто героическое: то рубануть, то крутануть перед носом у товарищей. Хозяйка оружия, хоть и была не так уж старше великовозрастной дворовой гопоты, смотрела на это с родительской благосклонностью, с какой взрослые наблюдают за восторгом своего недоросля, получившего в подарок велосипед... мотоцикл... автомобиль – ну, смотря какой и чьих родителей недоросль – и только головой качала: «Детский сад, ей-богу...».

Наконец, Кузя от дурной силы взмахнул так, что, за малым, не отчекрыжил Лёхе ухо.

– Придурок!! Отдай! Хорош вымахиваться! – попытались остальные отобрать опасную игрушку, но Кузя набычился и пошёл на них войной, да с таким рвением, что те едва успевали отскакивать.

– Хы!!.. Ай, дурак!.. Ха!!.. Ты, ..., ваще что ли?! Ху!!.. Стой! Совсем спятил, бычара?!!

– Детский сад... – опять покачала головой пришлая девка и шагнула прямо в кучу-малу: – Отдай, ще порижижся, – протянула она руку и... никто не понял, как сабля оказалась у неё. – Нашли забаву... Погралыся и будя! – твёрдо постановила она и принялась заворачивать клинок обратно в штору, подобранную с земли вместе с рюкзачком.

Потеряв развлечение, банда неловко топталась рядом, ощущая себя нашкодившими школьниками перед строгим, но справедливым учителем. И быковать что-то совсем не тянуло. Между тем, девка упаковала рюкзак, закинула за плечо и собралась уходить... но вдруг остановилась, словно что-то вспомнив, и вернулась к ним. Спокойные жёлтые глаза с укором доброго – потому что сытого – зверя посмотрели на каждого.

– Ну, здоровые же парни и девки, да?! На качельках сидят, малышню обижают... НЕ ПОНИМАЮ!

И от этого выразительного «не понимаю» дворовым гопникам, всю жизнь имевшим побоку (это ещё культурно выражаясь!) все поучения и наставления взрослых, стало вдруг стыдно. Потому что, если ТАКИЕ «пацаны» их не понимают, то с качельками надо точно завязывать. Странная девка скрылась уже в подъезде, а они всё никак не могли отойти от необычного для них состояния души, когда хочется не как всегда – мелочи на пиво стрясти... а чего-то действительно важного, значительного, от чего не стыдно будет «пацанам» в глаза смотреть.

– Слу-у-ушайте! – наконец отмер Толян. – А пойдём грабанём киоск на углу?

– А пиво там есть? – заинтересовалась Ирка.

– Сёдня было, – воодушевился Лёха, но тут же посмурнел. – ..., там решётка...

– Фигня! – загорелся жаждой подвигов Кузя. – Перевернём нахрен, всё достанем.

– Упс... Мне уроки делать! – сориентировался Игорёк, но на него никто не обратил внимания. Здесь маленьких уже не трогали – пацаны не поймут! – здесь занимались только настоящими героическими делами...

...«И пошли все со двора

с криком радостным «Ура!»

....Дело было вечером.

Делать было нечего...»

А через час, когда банда допивала стыренное с грохотом и погоней пиво, жизнерадостно делясь на весь двор новыми впечатлениями, Игорёк выглянул через окно, порадовался за товарищей и, наконец, хорошо подумал. А подумав, вытянул мобилу.

– Николай Палыч! Это я... Тут такое было, вы не поверите!.. Точно по вашей части... Девка тут одна ходит с настоящей саблей и... я такого ещё не видел!.. Ага, узнаю... прослежу… Да, до свидания.