Конан и меньшее зло

Конан и меньшее зло

I. Деревня под холмом

Конан въехал в деревню на исходе дня, когда солнце уже клонилось к горам, окрашивая камни кровавым светом. Его конь фыркал, чуя запах дыма, гнили и давно не мытой человеческой плоти. Деревня была невелика — десятка два хижин, сбитых из камня и сырого дерева, прижатых друг к другу так тесно, словно они искали защиты не у богов, а друг у друга.

Дома здесь строили низкими. Не от ветра и не от дождя — Конан знал разницу. Так строят те, кто боится быть замеченным. Крыши почти касались земли, двери были узкими, окна — щелями, прикрытыми кожей. Даже дым из очагов стелился низко, словно его выпускали с опаской.

Когда он проехал по главной (и единственной) улице, разговоры стихли. Женщины поспешно увели детей в дома. Мужчины смотрели исподлобья, сжимая копья и вилы — оружие бедняков, годное разве что против таких, как они, нищих, не умеющих сражаться. В их взглядах не было враждебности, лишь усталое ожидание.

Конан спешился у колодца. Вода в нём была мутной, с металлическим привкусом — он почувствовал это ещё до того, как зачерпнул ладонью, — словно даже вода настоялась на страхе.

— Эй, добрые люди!.. Нужен ночлег — для меня и моего коня. Еда. Мне и ему.

— Не стоит задерживаться у нас, чужеземец.

Конан обернулся. Перед ним стоял сухощавый старик с кожей, натянутой на кости, словно старая шкура на барабане. Его глаза слезились, но взгляд был цепким — таким смотрят те, кто слишком долго жил рядом со страхом и научился различать его оттенки.

— Ты варвар, — сказал старейшина. Он не спрашивал, он утверждал.

— Я Конан, — ответил тот. — Говори. Почему мне не стоит задерживаться у вас? У меня найдётся, чем заплатить.

Старейшина помолчал, словно решая, с чего начать, потом тяжело опёрся на посох и заговорил — негромко, но так, что люди вокруг невольно придвинулись ближе.

— Холм видишь? — Он кивнул в сторону темнеющих очертаний за хижинами. — И храм на нём? Он тут был ещё до нас, был до наших отцов. До тех, чьих имён мы уже не помним. Стоял тут всегда, старики говорили — его поставили не люди. Люди лишь нашли его и стали молиться тому, что там обитало.

Он сглотнул.

— Днём храм этот мёртв; камень как камень. Птицы над ним не летают, животные не приближаются, даже шакалы, но к этому мы привыкли. А вот ночью… ночью там воздух становится тяжёлым. Не как перед дождём — хуже. Таким густым, что в грудь проталкивать приходится, чтобы вдохнуть.

Старик перевёл дыхание, и Конан заметил: он говорит это явно не в первый раз.

— Тогда и слышно его, — продолжил он. — Словно дышит там кто-то. Глубоко, медленно. Как будто храм сам втягивает воздух, а потом выпускает. И в этот миг собаки воют, а младенцы просыпаются и кричат, будто им во сне что-то показывают.

— И это всё? — спросил Конан.

— Если бы, — хмыкнул старейшина. — Младенцев, по ночам вопящих, мы бы уж как-нибудь пережили бы. Нет. То, что там жило, стало выбираться.

— Вы его видели? — спросил Конан.

Старейшина покачал головой.

— Нет. И слава всем забытым богам. Те, кто пытался посмотреть… — он замялся. — Они либо не возвращались, либо возвращались не людьми. Один пришёл обратно — глаза пустые, рот шевелится, а слов нет. Умер к утру.

Он сжал посох так, что побелели костяшки.

— Скот пропадает чаще людей. Коровы, козы. Иногда лошадь. Мы решили, что это знак — тварь не безумна. Она берёт то, что легче. Но если голодна… — старик развёл руками.

Кто-то из женщин всхлипнул.

— Раньше жрецы жили там, — продолжил он. — Белые стены, черные алтари. Они знали слова, что держат зло под камнем. Потом боги пали. Жрецы ушли или сгнили — кто теперь скажет. А храм остался. И то, что под ним, тоже.

Конан усмехнулся и сплюнул в пыль.

— Боги всегда гибнут раньше, чем рушатся их храмы, — сказал он. — А золото остаётся.

Старейшина кивнул. Он не обещал награды вслух — бедные люди редко делают это прямо. Но Конан видел — если в храме и правда было золото, местные охотно отдали бы его, лишь бы ночь снова стала просто ночью.

Старик посмотрел прямо на Конана.

— Если ты остановишься у нас, варвар, тварь постарается дотянуться до тебя. Оно не любит чужаков.

— Я не боюсь, — бесстрастно сказал Конан.

— Ты не боишься, но боимся мы. Чужаков оно чует и… вылезает. Утром мы недосчитаемся… хорошо, если только овец или свиней.

— Тогда нет смысла медлить. — Киммериец поправил меч. — Кто приглядит за моим конём?

— Я, — после недолгого колебания сказал старейшина. — Если ты пойдёшь туда, варвар, помни: это место не любит людей. И… оно слишком хорошо помнит их вкус.

Конан выслушал, не перебивая. Когда старик замолчал, варвар усмехнулся, коротко и безрадостно.

— Камень всегда помнит кровь, — сказал он. — Но я помню, как её проливать.

II. Ночь и первый зов

Сумерки в деревне длились недолго. Солнце ещё не успело скрыться за горами, а люди уже начали торопливо расходиться по домам, будто свет был их единственной защитой. Двери захлопывались одна за другой. Скрипели засовы, запирались ставни. Кто-то торопливо гасил огонь, кто-то, наоборот, раздувал очаг, но не для тепла, а чтобы не сидеть в темноте одному.

Конан остался на улице.

Он стоял посреди деревни, широко расставив ноги, положив ладонь на рукоять меча. Воздух густел — старейшина не лгал. Он становился вязким, словно пропитанным чем-то тяжёлым, затхлым. Дышать было можно, но каждый вдох и впрямь требовал усилия.

С холма донёсся звук.

Не вой и не рёв, скорее медленный, тяжёлый скрежет, будто камень тёрся о камень. Затем — пауза. И снова скрежет; как будто там, в темноте, хрипел неведомый великан.

Киммериец поднял голову. Луна уже стояла высоко, и из темноты проступали очертания старого храма — обвалившиеся колонны, зубчатые стены, провал входа, словно разинутая пасть.

Что-то шевельнулось у окраины деревни.

Сначала он принял это за игру теней, но затем существо вышло в полосу лунного света. Длинное, низкое, покрытое грубой чешуёй. Тело — как у крокодила, но лапы не короткие, распластанные, а словно у шакала, приспособленные для ходьбы по суше. Глаза — тусклые, голодные. Оно двигалось медленно, уверенно, будто знало, что отпора оно тут не встретит.

Тварь перебралась через низкую ограду, деловито затопала к свинарнику. Ткнулась мордой в двери. Изнутри донёсся визг.

Конан молча рванулся вперёд; два длинных прыжка, и он настиг бестию. Меч сверкнул в лунном луче, вонзившись меж чешуйчатыми пластинами. Тварь дёрнулась, хлестнула хвостом, задела его по ноге, но киммериец уже выдёргивал клинок и бил снова — в шею, в основание черепа.

Бестия рухнула, извиваясь. Когти скребли землю, пасть раскрывалась и закрывалась, издавая булькающие звуки. Из раны хлынула тёмная, густая кровь с резким запахом гнили.

Конан отступил на шаг, наблюдая, как слабеют конвульсии.

И тогда с холма раздался вой.

Не звериный и не человеческий. Он был долгим, низким, полным ярости и… боли. Воздух задрожал, и в домах задребезжали ставни. Где-то закричал ребёнок.

Конан медленно вытер меч о траву и посмотрел в сторону храма.

— Маловато ты для этакого страха, — сказал он вслух, переводя взгляд на мёртвое чудище.

С холма донёсся ещё один стон, глубже, длиннее прежнего, будто кто-то там, среди развалин, учуял потерю.

Конан усмехнулся. Поднял взгляд на холм. Он темнел в лунных лучах, и храм на его вершине казался не строением, а диковинным наростом, чем-то чуждым, выросшим на теле земли.

Киммериец погладил рукоять меча.

Завтра он пойдёт туда. Сегодня же — поест, выпьет и выспится.

Чудовищ предпочтительнее убивать на рассвете.

III. Утро и дорога к развалинам

Рассвет пришёл быстро, словно даже ночь не хотела задерживаться в этом месте дольше необходимого. Небо было бледным, выцветшим, будто с него боги смыли все краски. Холм застыл угрюмой громадой, точно безуспешно пытаясь скрыться от солнечных лучей.

Конан шёл первым. За ним — вся деревня.

Люди держались на расстоянии, но провожали его до самого края полей, словно боялись, что, если отвернутся раньше, он исчезнет, а вместе с ним — их последняя надежда. Женщины несли детей на руках, старики опирались на палки, мужчины молчали, глядя на холм с упрямой ненавистью.

Тварь, убитую ночью, уже разделывали.

Тушу её распластали на земле, и ножи работали споро. Чешую аккуратно складывали в корзины, кости — отдельно, череп очищали с особым тщанием. Кровь впиталась в землю, оставив тёмные пятна.

Конан бросил на это взгляд и хмыкнул.

Он не сомневался: чешуя уйдёт торговцам, как «диковина от тварей Тьмы», из костей понаделают амулеты, череп продадут за особо хорошие деньги, и он займёт место у какого-нибудь иранистанского купца над очагом. Люди боялись монстров, но ещё больше боялись упустить выгоду.

Люди… они никогда не меняются.

Приближаясь ко храму, Конан заметил движение.

Сначала он подумал, что это тень от разрушенной колонны. Но тень двигалась. Существо появилось из-под камней — огромное, чёрное, с длинными суставчатыми лапами. Паук, размером с хорошую лошадь. Брюхо вздуто, хитиновый панцирь тускло поблёскивает в утреннем свете.

Киммериец обнажил меч, но тварь не обратила на Конана ни малейшего внимания.

Она спешила. Перебирала лапами быстро, торопливо, целеустремлённо, словно куда-то её позвали; пересекла площадку перед храмом и исчезла в тёмном провале входа.

Конан проводил паука задумчивым взглядом.

— Вот как, — пробормотал он и повернул к развалинам. — Я, стало быть, тебе не по вкусу, паучишка?

За аркой было прохладно и темно. Пах плесенью, гнилью и ещё чем-то, оставлявшем на языке тот самый металлический привкус.

Первое, что увидел киммериец, была ниша в стене. Из неё торчал сломанный самострел — ржавый, с оборванной тетивой. Когда-то он был направлен прямо на вход.

Конан криво усмехнулся.

— Ловушки, — сказал он себе. — Кто бы мог подумать…

Он осторожно двинулся дальше, тщательно осматривая, куда ступить. В полу местами зияли дыры, местами же камень оставался подозрительно ровен. Там, где плиты выглядел слишком целыми, он проверял остриём меча. Некоторые ловушки давно сгнили, рычаги и шарниры проржавели, механизмы заклинило. Но не все.

Из отверстия в стене вылетела стрела — киммериец едва успел отпрянуть, заслышав подозрительный скрип. Под ногами что-то щёлкнуло; Конан прыгнул вперёд, а за спиной сверху рухнула плита. Пришлось задействовать всю свою ловкость, всё, чему научили его горы, набеги и войны.

Коридор вывел его в просторный зал.

Когда-то это, должно быть, было сердце храма, теперь же пустое пространство, заваленное обломками колонн. В центре высился тёмный алтарь, испещрённый какими-то символами; киммериец вгляделся, и они ему крайне не понравились.

В разных вариантах изображено там было одно и то же: огромная змея с хватательными не то лапами, не то жвалами, пожирающая крошечные фигурки людей и вроде бы каких-то зверей, незнакомых Конану.

В полу зиял провал.

Из провала тянуло гнилью и тёплым, сладковатым зловонием. Точно так же пахла кровь той ночной твари — сухопутного крокодила у свинарника.

Киммериец замер.

Снизу донёсся шорох, нехороший, злобный — словно громадное тело скользило по рухнувшим плитам, перебирая бесчисленными короткими ножками.

Конан медленно, крадучись, отошёл в сторону, укрылся среди рухнувших камней и сел, прислонившись спиной к холодному блоку. Меч он держал на коленях. Дыхание его стало ровным, спокойным.

Он ждал.

Терпеливо, неподвижно, как умеют ждать только северные варвары — те, кто знает, что, поспешив, ты умираешь; выждав, ты победишь.

Он должен был понять, что здесь происходит.

IV. Старый знакомый

Шорох снизу повторился.

Конан не двинулся; он знал этот звук. Так шевелится нечто большое, но не спешащее. Не просто охотник, а хозяин этого места.

Паук меж тем появился вновь.

Он выбрался из тени между обломками колонн, перебирая лапами медленно, будто каждое движение давалось ему с усилием. Теперь он никуда уже не торопился. Напротив — двигался с неохотой, словно его тянули туда, куда он идти отнюдь не желал. Брюхо его подрагивало, из сочленений сочилась тёмная влага.

Конан следил за ним из-под полуобвалившейся плиты, не дыша.

Паук приблизился к краю провала — и замер. Снизу вновь дохнуло зловонием, густым и тёплым. Обломки у края дрогнули.

Из тьмы взмыло тело.

Оно было длинным, многосуставчатым, больше всего похожим на громадную сколопендру, но куда страшнее любой твари, что Конан видел прежде. Каждый сегмент тела был защищён чёрным панцирем, а по бокам уродливой башки торчали хватательные конечности — длинные, с костяными клинками, похожими на серпы богомола.

Существо не бросилось — оно поднялось медленно и неслышно, словно всплывая из самой земли.

Паук заметил его слишком поздно, когда лапы многоножки уже вцепились в него.

Он не успел даже зашипеть. Панцирь хрустнул, как сухая кора. Сколопендра подтащила добычу к себе, и раздался звук, от которого у Конана свело челюсти — влажный, чавкающий, полный ненасытного голода.

— Пахнет чёрной магией… — прошептал киммериец.

Он чувствовал это всем своим существом. Паук был не просто зверем, таких зверей не бывает. Его кто-то сотворил. Как и то, что сейчас его пожирало.

Сколопендра исчезла так же медленно, как и появилась, увлекая за собой остатки добычи. Провал снова стал просто дырой во тьме.

Конан выждал ещё немного; всё оставалось тихо, и он поднялся.

Киммериец начал обход храма.

С каждым шагом становилось ясно, что в этом месте если и молились, то исключительно тёмным богам. На стенах проступали резные изображения, частично стёртые временем, но всё ещё различимые. Киммериец видел сцены превращений: человек с раскинутыми руками, чьё тело вытягивается, у него появляются дополнительные конечности. И вот — четырёхрукий гигант, склонившийся над алтарём.

На другом рельефе — люди в длинных мантиях, с посохами, исписанными знаками. Они выпускали из круга на полу огромного паука — такого же, как тот, что недавно погиб. Лица их были закрыты, но позы говорили о торжестве.

— Чернокнижники, — мрачно сказал Конан. — Мастерили чудовищ.

И стоило ему подумать о тварях, как воздух над головой завибрировал.

Через пролом в крыше в зал влетело нечто жёлто-чёрное, огромное, жужжащее так, что казалось, дрожал сам камень. Оса, да не просто, а величиной с телёнка. Жало — длинное, изогнутое, блестящее, как хорошо смазанный клинок.

Она атаковала сразу.

Конан едва успел перекатиться через плечо, а жало уже вонзилось в камень там, где он стоял мгновение назад. Он ударил, целясь в многофасеточный глаз, но тварь оказалась быстра, слишком быстра. Клинок лишь скользнул по хитину, оставив лёгкую царапину.

Оса развернулась, снова ринулась вперёд.

Киммериец отступал, шаг за шагом, спиной чувствуя, что пятиться скоро станет некуда. Под ногой — сперва мелкие камни, затем обломки покрупнее. Дальше только край провала.

Жало ударило снова, и вновь Конану удалось увернуться лишь чудом.

В этот миг из тьмы вновь взмыло знакомое тело.

Сколопендра ударила снизу, как выстрелившая из земли баллиста. Лапы с костяными клинками пробили тело осы, разрывая хитин. Жужжание оборвалось хриплым, пронзительным звуком. Летучая тварь задёргалась, но её уже тащили вниз.

Тьма сомкнулась.

Конан стоял, тяжело дыша, чувствуя, как по спине стекает пот.

— Ну… — выдохнул он, — спасибо за помощь.

Снизу донёсся глухой, удовлетворённый звук. Сколопендра чавкала.

— Откуда ж вы берётесь, твари этакие? — пробормотал киммериец. — Сперва паук, потом оса. А тот крокодил, что за свиньями явился?..

Снаружи царил яркий день, твари тьмы обычно прячутся по своим щелям — а тут сперва паук, потом оса… Откуда они взялись?..

Киммериец перехватил поудобнее меч, глотнул из фляги, и вновь пустился в обход храма.

V. Ниже алтаря

Ниже было темнее.

Конан отыскал пролом в стене, что вывел в систему коридоров внутри храма. Киммериец спускался медленно, стараясь не приближаться к провалу, где скрывалась сколопендра; или, во всяком случае, к тому месту, где она должна была скрываться по его расчётам. Камень под ногами был скользким, но не от воды, а от чего-то, похожего на засохшую и остекленевшую слизь. Воздух казался тяжелее, чем наверху, и пах не просто гнилью, а чем-то кислым, въедливым, словно что-то здесь продолжало разлагаться.

Ловушки здесь тоже оказались иными.

Не грубые механизмы с падающими плитами и вылетающими из дыр стрелами — эти остались выше, для случайных гостей. Здесь работали вещи куда тоньше. В одном коридоре каменные плиты оказались покрыты почти невидимыми рунами; Конан заметил их лишь потому, что воздух над ними дрожал, как над раскалённым железом. Он обошёл их, цепляясь за выступы стены. В другом месте нить, натянутая поперёк прохода, была из чего-то полупрозрачного, тоньше паутины; когда он задел её остриём меча, прощупывая путь, нить вспыхнула и рассыпалась пеплом, а стены справа и слева выдохнули пламя.

Дважды ему пришлось убивать.

Из щели в стене вывалилось существо ростом с крупную собаку — зубастое, безглазое, с прозрачной кожей, натянутой поверх костей так, что видны были все мышцы и сухожилия, будто кто-то забыл доделать его. Оно прыгнуло без звука. Конан рассёк его пополам. Чуть дальше из-под камней вылезли ещё двое — низкие, шипастые, с когтями, загнутыми внутрь. Эти дрались злобно, но неумело. Он прикончил их быстро.

Все они пахли одинаково.

Не зверем, заклятием.

Коридор вывел киммерийца в анфиладу полутёмных комнат, где когда-то размещались мастерские.

Здесь не было алтарей, вместо них стояли столы. Каменные, просторные, с желобами для стока крови. Железные крюки в потолке. Остовы клеток. В углах — скелеты, не захороненные, с полураскрытыми ртами, будто кости всё ещё пытались кричать.

На полках валялись сосуды с высохшими остатками зелий, обломки аппаратов, трубки, иглы, зажимы. Всё покрыто пылью, но порядок угадывался — порядок людей, привыкших работать здесь долго, аккуратно и тщательно.

Конан сжал зубы. Чародеи, будь они прокляты.

Он нашёл книги.

Гримуары, толстые, в переплётах из кожи, потемневшей от времени. Он не стал читать заклинания, ему хватило рисунков. Люди, привязанные к столам. Люди, расчленяемые, но живые. Люди, чьи тела соединяют с чем-то чужим — хитином, панцирем, сегментами.

Дальше шли схемы.

Сначала — те же пауки. Осы. Другие твари, которых он уже видел или убивал. Но затем страницы менялись.

Появлялась она.

Сколопендра.

Её изображали отдельно и очень подробно. С пометками, стрелками, значками, с аккуратно выведенными пояснениями. Под рисунками — сцены, от которых у Конана сводило желудок. Жертвоприношения, медленные и особо мучительные. Чтобы тварь жила долго, была бы сильна, чтобы не впадала в бешенство, чтобы подчинялась лишь одному зову.

Конан закрыл книгу.

Чуть дальше, среди рассыпанных свитков, он увидел другие рисунки. Сколопендра в действии. Она хватала пауков. Рвала ос. Давила существ, ещё более уродливых, чем те, что он видел сегодня.

Это были не торопливо набросанные сцены боя; писцы тщательно и подробно заносили на свитки всё, что видели. Составляли отчёты.

— Значит, вот как, — пробормотал киммериец.

Он понял. Эту тварь вывели специально, как охотника на других подобных существ. На существ, несущих в себе магию. Поэтому сколопендра дважды не обратила никакого внимания на Конана. Просто мясо её не прельщало.

Маги сотворили её как последнюю меру против того, что сами же породили.

Конан медленно выпрямился, чувствуя, как холодный пот стекает между лопаток.

Наверху, над этими ярусами, жили люди.

А внизу — то, что помогало им оставаться в живых, пожирая всё остальное.

Киммериец застыл, размышляя. Это казалось логичным, но острый от природы ум варвара подсказывал — картина не полна.

Если сколопендра просто убивает других магически изменённых тварей — откуда они берутся здесь, спустя годы или даже десятилетия после того, как не стало последних чародеев, что трудились в мастерских? Откуда возникают новые монстры? Почему старейшина толковал о падших богах? Тот крокодил в деревне — откуда он взялся? Он вышел из храма? И что дышало по ночам — эта же самая сколопендра? Тогда почему не дышит днём?

Что-то здесь было не так.

И Конан решил вернуться в селение.

Обыскал мастерские ещё раз, найдя с дюжину старинных золотых монет, полную горсть потемневшего серебра. Хорошо — хоть какая-то добыча. Да и деревенские теперь станут куда разговорчивее.

VI. Память селения

В деревню Конан вернулся под вечер.

Люди встретили его иначе, чем утром. Тогда в их взглядах была надежда; теперь — настороженное ожидание, будто варвар принёс с собой не ответ, а новую беду. Он не стал говорить о сколопендре. Не стал рассказывать о мастерских и книгах. Пока — нет.

Он начал с простого.

— Ты говорил, — обратился он к старейшине, — что храм дышит по ночам. Так было всегда?

Старик задумался. Размышлял он долго, словно перебирал прожитые годы, как узлы на старой верёвке.

— Всегда… — наконец сказал он неуверенно. — Сколько себя помню — да. Но не так. Раньше это было… тише. Иногда. Не каждую ночь.

— А твари? — спросил Конан. — Они всегда были такими?

Старейшина покачал головой.

— Нет. Раньше — как шакалы. Утащат когда овцу, когда свинью. Иногда козу. Людей избегали. Мы привыкли. Знали, где не ходить, где пасти, где держать скот под замком.

Он помолчал, потом добавил, глядя в землю:

— А последний год всё изменилось. Их стало больше. Они стали злее. Смелее. Полезли к домам. К детям.

Конан кивнул.

— Нарисуйте мне их, — сказал он. — Кто что помнит. Как получится.

Люди переглянулись, но спорить не стали. Принесли уголь, обломки черепков, дощечки. Рисовали все — и взрослые, и дети. Особенно дети.

Конан смотрел.

Пауки — с лишними лапами. Осы — с раздутыми брюшками. Змеи — с зубами, как у пилы. Крокодилы, ящерицы, твари без глаз, с кривыми лапами. Все — знакомые. Все — изменённые.

Он вспомнил слова старейшины:

«Один пришёл обратно — глаза пустые, рот шевелится, а слов нет. Умер к утру».

Сколопендра могла бы убить. Могла бы сожрать.

Но пустые глаза… это уже что-то совсем иное.

— Ты уверен, — спросил Конан, — что они выходят именно из храма?

Старейшина развёл руками.

— Уверен? Нет. Мы просто… видим их рядом. И слышим дыхание оттуда. Но кто знает, что в мире творится теперь? Боги пали. Земля стала другой.

Конан молчал.

Картина не сходилась. Во-первых, и паук, и оса направлялись в храм, а не выходили из него. Во-вторых, если сколопендра была охотником на магических тварей — почему их стало больше? Ведь магов, что творили их, больше нет? Если храм был источником — почему часть монстров появлялась в деревне, минуя его? И главное — что за существо вернулось тогда с пустыми глазами, если не тварь и не человек?

Ночью ответ пришёл сам.

Крик раздался с окраины — короткий, захлёбывающийся. Конан выскочил из хижины, даже не застёгивая пояс. Тень метнулась у стены, тяжёлая и длинная, кольца бронированного тела.

Змея.

Толстая, как бочка, с пастью, утыканной зубами, загнутыми внутрь. Она уже проломила дверь и тянулась внутрь, к людям.

Конан ударил без раздумий. Тварь учуяла его, дёрнулась, но пробитая дверь была слишком узкой и змея опоздала.

Меч вошёл глубоко, но бестия билась ещё долго, заливая землю чёрной кровью. Когда она наконец затихла, варвар стоял, тяжело дыша, чувствуя, как холод снова подбирается к сердцу.

Явилась ли эта змея из храма? Или нет?

Тело твари покрывала красноватая пыль, какой полно на сухих равнинах вокруг, не той серой, что заполняла развалины.

Бестия приползла откуда-то извне. Она искала — то ли пропитание, то ли ещё что, похуже.

Конан вытер клинок и поднял взгляд на тёмный холм.

— Значит, вот как, — пробормотал он. — Значит, тайна глубже.

Храм что-то скрывал. Скрывал что-то куда большее, чем просто чудовищная сколопендра.

VII. Глубже, чем храм

На рассвете Конан снова поднялся на холм.

Дорога была уже знакомой. Камни лежали так же, тени падали те же, и храм встречал его той же неподвижной угрюмостью. Но теперь киммериец смотрел иначе. Не как охотник, идущий к логову, а как человек, собирающийся разгадать трудную загадку.

Не задерживаясь, он достиг алтарного зала, и на этот раз остановился у тёмного камня в центре. Вчера он осмотрел его лишь вскользь. Сегодня сделал это куда внимательнее.

Алтарь был стар, куда старше мастерских и старше большей части резьбы на стенах. Его поверхность была отполирована бесчисленными прикосновениями человеческих ладоней. Здесь молились — очень, очень долго.

И это было странно.

Мастерские чародеев, что он видел внизу, были именно мастерскими — местами, устроенными для работы, а не для поклонения. Там не было места богам. Там были лишь столы, крюки и схемы.

Или это вовсе не храм? Тогда зачем алтарь?

Конан присел, провёл ладонью по нижнему краю тёмного камня — и заметил рисунок у самого пола. Полустёртый, почти исчезнувший. Он казался грубее остальных, словно вырезан второпях.

Там не было сколопендры.

Там была пасть.

Громадная, разинутая, с неровными зубами, — и крохотное, уродливое человекообразное тельце, едва различимое за ней. В пасти исчезали человеческие фигурки. Не разрываемые, не терзаемые, а поглощаемые — целиком.

Конан нахмурился.

Он поднялся — и в этот миг в зал протиснулось новое существо.

Сухопутный крокодил, такой же, как в первую ночь. Он волочился по камням, тяжело дыша, оставляя следы когтей. Киммериец уже почти без удивления отступил в сторону.

Из провала поднялась сколопендра.

Она сработала быстро и без излишней ярости. Клинки-лапы взлетели и рухнули, чешуя не выдержала, и пронзённый насквозь крокодил исчез во тьме.

Но Конан смотрел не туда.

Пока сколопендра занята была крокодилом, у дальней стены мелькнула тень быстрая тень.

Громадная ящерица, гибкая, покрытая тусклой чешуёй, тащила в пасти козлёнка. Она не замедлилась, не оглянулась, стремительно проскользнув в узкую дыру, грубо пробитую в боковой стене зала.

Конан бросился следом.

Ящерица бежала быстро, но не в панике. Она знала путь. Коридоры становились ýже, свет — слабее. Камень здесь был сырой, словно его долго облизывали языки обитателей подземелья.

Неожиданно ящерица остановилась.

Она выпустила козлёнка из пасти на пол — аккуратно, почти бережно — возле узкого прохода, больше похожего на нору. И тут же метнулась дальше.

Из прохода показались двое.

Те самые недорослики — зубастые, прозрачнокожие, с судорожными движениями, как те, которых Конан сразил вчера. Они набросились на добычу с жадным писком, рвали плоть, резали грубыми иззубренными ножами, не заботясь ни о чём вокруг.

Их можно было убить, но Конан решил иначе. Подпрыгнул, ухватился за выступ, идущий вдоль стены под самым потолком. Подтянулся, быстро перебирая руками, стал пробираться мимо жадно заглатывающих куски сырого мяса карликов.

Он понял.

Твари являлись в деревню не просто так. Они добывали пропитание не только себе, но и этим жалким созданиям, таившимся в древних коридорах. Вот только зачем они здесь? И как заставили чудовищ повиноваться себе?

Оставив недоросликов позади, Конан мягко спрыгнул обратно на пол. Карлы ни на что не обращали внимания — они жрали.

Спуск шёл спиралью. Свет исчезал почти полностью, лишь сквозь редкие проломы наверху пробивались бледные полосы. Ящерица ускорялась. Камень под ногами становился гладким, словно отполированным.

И вдруг ящерица исчезла. Коридор тянулся дальше, а ящерица словно провалилась сквозь землю — точнее, сквозь холодные каменные плиты.

Киммериец застыл. Что там впереди, ловушка?

Он осторожно двинулся вперёд, ощупывая плиты перед собой остриём клинка. И только лишь поэтому успел остановиться в последний миг.

Иллюзия внезапно кончилась. Конан стоял на краю глубокого провала, огромной ямищи, круглой, облицованной гладким базальтом.

Здесь, похоже, когда-то располагалась цистерна для воды, а может, отстойник для нечистот. Оттуда ударило зловоние — не только гниль, но и тот самый кислый, металлический запах, знакомый по деревенского колодцу.

Конан вгляделся — и внизу, в тусклом свете, он увидел её.

Пасть, как на рисунке.

Она пожирала ящерицу. Не рвала, не кромсала — она втягивала, будто вбирая в себя. Зубастые челюсти сходились и расходились, подобно крышке сундука, но ящерица оставалась целой. Под пастью виднелось крошечное, нелепое тело, словно всё существо было создано лишь для одного — пожирать.

Конан взглянул вниз — слишком высоко, чтобы спрыгнуть. Даже для него. К тому же дно завалено было костями, остатками хитина, обрывками плоти, слежавшимися в отвратительную массу.

Пасть захлопнулась, подняла взгляд; на Конана уставились два красных глаза.

В них не было звериной тупости. Там были нечеловеческие хитрость и голод.

— Иди ко мне… — прозвучало в его голове. — Посмотри на меня…

Сознание поплыло. Мысли стали вязкими. Конан понял — именно это существо выпило разум того человека, что вернулся в деревню с пустыми глазами. Выпило, как воду. Тот был слаб. Не выдержал — и хорошо, что умер быстро, не успев причинить вреда.

Киммериец резко отвернулся.

Голос не исчез.

Он стал настойчивее. Мягче.

— Меня предали… — шептал он. — Мои же аколиты. Я — Сын Небес. Бог. Они заточили меня здесь…

Конан стиснул зубы.

Бог.

Он оглянулся через плечо — и снова увидел пасть. Теперь она казалась почти жалкой. Кровавая тварь, прикованная к яме.

— Я выберусь, — продолжал голос. — Я дышу по ночам. Я зову. Я собираю. Я поглощаю. Мне нужна пища… Ты можешь мне помочь. Награда будет безмерной…

И тут Конан понял.

Истинная свалка крылась именно здесь.

Пасть звала. Звала изменённых, хищных, наполненных магией существ. Она собирала их. Пожирала. А сколопендра — была создана, чтобы не дать ей жрать слишком много.

Два зла. Большее и меньшее.

И лишь одно из них — умное.

— Сколопендра-страж лишает меня пищи, — прошипел голос. — Но она тупа. А я — хитёр. Помоги мне…

Конан стоял молча.

Он видел кости аколитов — безымянные, перемолотые временем. Он видел, во что превратился «Сын Небес». И он знал: если эта тварь выберется, мир узнает, что такое её ярость.

Он медленно отступил от края.

Голос ещё долго шёл за ним, цеплялся за мысли, обещал, угрожал, умолял.

Но Конан уже знал, что делать. Выбор у него, в общем, был невелик.

VIII. Нет меньшего зла

Конан покинул храм под вечер, тщательно всё обследовав.

Он не спешил, зная, что времени у него достаточно — Пасть не могла выбраться сама. Пока что не могла.

Ему нужна была наживка.

Он нашёл её на равнине за деревней, где красноватая пыль лезла в глаза и нос, заставляя постоянно чихать. Тварь напоминала помесь ящерицы и вепря — вся в чешуе, низкая, мускулистая, со змеиной головой, но с длинными кабаньими клыками, загнутыми наружу. Она рылась в земле, выискивая что-то под корнями кустарника.

Конан ударил быстро, но не насмерть.

Меч рассёк бок, разрубил кость. Тварь взревела, кровь хлынула на сухую землю, Конан отступил, позволяя ей жить — недолго. Он знал, что запах крови и вложенной в чудовище магии разнесётся далеко окрест.

Он не ошибся.

Едва он вступил в алтарный зал, волоча за собой раненую тварь, как из провала донёсся знакомый шорох.

Сколопендра вынырнула из тени, словно её вытолкнула сама земля. Она двигалась быстрее, чем прежде, клинки-лапы дрожали от нетерпения. Она чуяла добычу.

Конан развернулся и побежал.

Он тащил подранка за собой, оставляя кровавый след, ведя сколопендру туда, где камень был древнее, а тьма — гуще. Вот он, ход вниз; киммериец мчался, слыша за спиной скрежет панциря и тяжёлое дыхание стража.

Пасть почувствовала их ещё раньше.

— Ты вернулся… — прошептала она в его сознании. — Ты принёс мне пищу… Мудро…

Конан не ответил.

Он добежал до края ямы — и толкнул раненого монстра вперёд, туда, где ровные плиты пола были лишь колдовской иллюзией.

Тварь рухнула вниз.

Сколопендра, не раздумывая, ринулась следом.

Падение их было страшным.

Конан отпрыгнул в последний миг, повис, ухватившись за выступ, пропуская многоножку под собой, но панцирь стража задел его, и оба они сорвались вниз, в зловонную глубину.

Гнусная и склизкая масса останков, тем не менее, спасла киммерийца. Она была отвратительна, но Конан остался жив и даже не ранен.

Сколопендра уже дралась. Именно для этого страж и был создан; для убийства таких, как эта Пасть.

Клинки-лапы сомкнулись, вонзаясь в разинутые челюсти, и раздался жуткий хруст, как не хрустят ни кости, ни панцирь. Пасть взревела, рёв этот заполнил яму дрожью, от которой камень застонал и со стен посыпалась крошка.

Голос, прежде лживый и ласковый, сорвался.

Теперь это был вопль голода и ярости, древний, как сама мерзость, из которой она была сотворена.

Пасть захлопнулась, пытаясь раздавить стража, зубы сомкнулись на сегментах тела сколопендры. Панцирь треснул, из-под него хлынула густая тёмная жидкость, но сколопендра не отступила. Она впилась глубже, подтягивая Пасть ближе и вгрызаясь своими жвалами в мягкую плоть, туда, где не было костей и где волей додревних богов остался лишь ненасытный рот.

Пасть билась, извивалась, втягивала и выплёвывала, стараясь затянуть врага внутрь себя, раздавить, перемолоть, обратить в пищу. Её челюсти работали, словно створки адских врат. Каждый раз, когда они сходились, Конану казалось, что бой окончен.

Но сколопендру создавали не для жизни, а для именно таких сражений.

Ни боль, ни страх на неё не действовали. Она не боялась смерти. В ней не было жадности, что заставила бы действовать неосмотрительно. Только приказ, впаянный в костный мозг, — найти, удержать и уничтожить.

Она рвала Пасть изнутри, раздвигая челюсти, ломая зубы, вонзаясь туда, где сходились мышцы и сухожилия. Сегменты её тела судорожно сокращались, клинки и жвалы работали без остановки, словно сами по себе. Всё вокруг Конана покрылось чёрными брызгами, смрад стал невыносим.

Пасть завыла в последний раз.

Её красные глаза, совсем недавно полные хитрости и лживых посулов, потускнели, челюсти захлопнулись, затем раскрылись — и больше не сомкнулись.

Сколопендра вырвалась из разорванной плоти и рухнула на кучу костей, извиваясь, истекая тёмной жижей. Перед Конаном больше не было бога, в сознании не звучали ни голос, ни зов.

Лишь развороченная яма, переполненная тем, что слишком долго жрало мир. Конан видел, как красные глаза Пасти гаснут. Слышал, как захлёбывается её голос.

Как она умирает — не как бог, а как то, чем была всегда: жрущей ямой.

Пасть дёрнулась в последний раз — и обмякла.

Её челюсти, ещё недавно алчно щёлкавшие в ненасытном голоде, замерли безжизненно, а красные глаза погасли, словно в них плеснули грязную воду. Разорванная плоть медленно растекалась тёмной, вязкою массой, пропитывая кости и камень.

Сколопендра была страшно изранена. Несколько сегментов её тела раздроблены, панцирь треснул во множестве мест, клинки-лапы скрючились под неестественными углами, один обломан. Она содрогалась, тыкалась из стороны в сторону, словно пытаясь вспомнить, что делать дальше, когда приказ уже исполнен.

И тут Пасть, уже, казалось бы, мёртвая, судорожно дёрнулась. Красные глаза полыхнули.

Последний спазм.

— Ты-ы-ы… — прошелестело в сознании киммерийца. — Из-за тебя-а-а-а…

Пасть бросилась вперёд. Сын Неба — или кем оно было в действительности — вдруг оказался рядом с Конаном. Челюсти распахнулись, суставы жутко захрустели, во все стороны брызгало то, что заменяло Пасти кровь. Киммериец встретил врага мечом, клинок вонзился в губу чудовища, прошёл насквозь, но древний бог этого словно не заметил. Конан по пояс провалился в отвратительную массу, рванулся, уже понимая, что не успеет и что даже его сила варвара ничего сейчас не значит.

Сколопендра взметнулась.

Она сделала это не как зверь, не как хищник, а как орудие, реагирующее быстрее мысли. Её искалеченные лапы охватили Конана, не сдавливая, но удерживая, не давая Пасти сомкнуться. Клинки впились в камень, ломались, но так и не разошлись.

Жвала сколопендры сошлись где-то пониже пасти, там, где у Сына Неба должна была быть шея.

Конан ударил тоже, вонзая меч на всю глубину.

Пасть конвульсивно дёрнулась, киммерийца окатило густой и тёмной кровью (если это была кровь), и древний бог застыл, красные глаза угасли окончательно, остекленели.

Киммериец приподнялся, тяжело дыша и глядя на существо, которое только что спасло ему жизнь.

Сколопендра застыла неподвижно.

А потом посмотрела на Конана.

В этом взгляде не было ни ненависти, ни, само собой, разума — лишь пустота на том месте, где прежде был приказ.

Однако в пустоте этой уже рождалось новое.

Голод.

Ничем не сдерживаемый, не связанный с ямой, храмом или утихшим зовом.

Свобода и голод. Нетрудно было догадаться, что последует дальше.

Сколопендра выживет. Её создавали с расчётом на подобные битвы.

Конан медленно поднялся, опираясь на меч. Он смотрел на стража долго — дольше, чем смотрел на любого врага.

— Ты спасла меня, — сказал он глухо.

Сколопендра дёрнула лапами. Клинки заскрежетали о камень. Она сделала шаг — не угрожающий, не осторожный. Просто шаг.

Конан понял всё сразу.

Она больше не была «меньшим злом».

Она стала просто злом, которое пойдёт дальше.

Он поднял меч. Без ярости или ненависти, просто с тяжёлой, холодной решимостью человека, который знает цену отсрочкам.

— Прости, — сказал Конан. — Но таков конец всех, кто может лишь одно.

Киммериец двинулся навстречу, проваливаясь по-прежнему, но, к счастью, лишь по колено.

— Ты сделала своё дело, — сказал он тихо. — Теперь я должен сделать моё.

Сколопендра не двинулась. Она молча наблюдала. Чёрная жижа пузырилась на её изломанном панцире, и Конану показалось — он видит, как там начинают проступать новые, только что выросшие пластины, ещё не успевшие отвердеть.

Существо излечивало само себя.

Киммериец, не спуская глаз с многоножки, вытащил короткий кинжал, вонзил в щель между камнями. Подтянулся, зацепился пальцами за щель, вновь вогнал кинжал, уже выше.

Вскоре он оказался наверху. На гладком камне он чувствовал себя куда увереннее.

Сколопендра подождала и двинулась за ним следом. Один из сломанных костяных клинков тоже покрывала пузырящаяся тёмная жидкость; скоро её оружие вновь будет в полном порядке.

Многосуставчатое тело причудливо сложилось, уродливая голова поднялась. Сколопендра со всевозрастающей ловкостью выбиралась из ямы.

Конан застыл, глядя на бывшего стража.

Сколопендра ползла медленно, словно проверяя — может ли она вообще передвигаться. Сегменты её скрежетали, клинки-лапы цеплялись за камень, оставляя борозды. Она больше не охраняла яму, не пыталась вновь услышать зов; она просто шла.

Киммериец прекрасно понимал, что будет дальше. Исполнивший свой долг страж выберется наружу, терзаемый голодом. И первое, что он увидит, — деревня под холмом.

Нетрудно догадаться, что воспоследует.

Конан стоял, широко расставив ноги, чувствуя, как дрожит под подошвами камень. Меч в его руках казался слишком простым и лёгким для этой схватки. Сталь против магии древней эпохи. Мускулы против тысячелетней мерзости.

Сколопендра атаковала.

Клинок-лапа рассёк воздух, ударил по камню там, где Конан стоял мгновение назад. Он перекатился, поднялся, рубанул — удар скользнул по панцирю, выбив искры, но не причинив вреда.

Она была сильнее, выносливее, старше. Она убила бессчётное число магических тварей.

Каждый её удар мог стать для киммерийца последним. Летели осколки камня, пыль забивала глаза и нос. Конан отступал, снова и снова, чувствуя, как усталость подкрадывается к мышцам. Он бил не туда, где удобно, а туда, куда удавалось попасть. Он метил в трещины и швы, в места, где магия ещё не до конца затянула раны.

Сколопендра нависла над ним, заслонив свет.

Конан понимал — она не убивает его сразу не из милосердия; она просто не знает, что он такое.

Для неё он был шумом или помехой, или даже просто случайным камнем на пути.

— Вот в чём ваша ошибка, — прохрипел киммериец, поднимаясь. — Вы никогда не понимали людей.

Он прыгнул, ударил с размаху. Не в голову и не в пасть — в сочленение, где магия древних чародеев ещё не успела нарастить расколотую броню.

Меч вошёл глубоко.

Сколопендра впервые взревела; рванулась, пытаясь сбросить его, клинки-лапы били вслепую. Конана швырнуло о стену, он ударился, но не выпустил меч.

Киммериец бил снова и снова. Не потому, что был сильнее, а потому что не имел права отступить.

Панцирь треснул окончательно. Клинок, выкованный мастерами погибшей Атлантиды, достиг жизненно важных органов. Сталь рассекла незримые магические связки, что скрепляли тело; сколопендра вдруг рухнула, извиваясь, клинки били по камню всё медленнее, пока один за другим не замерли.

Когда всё кончилось, Конан ещё постоял среди развалин, тяжело опираясь на меч.

Перед ним лежало то, что осталось от стража. Не божество и не чудовище, но созданный Злом против Зла инструмент, сам способный сделаться Злом.

Киммериец смотрел на него не отрываясь.

— Вы ладили слишком надолго, — сказал он тихо. — А человек живёт сейчас. Ваши правила давно перестали работать.

Он вышел из храма. Развалины больше не дышали, камень сделался просто камнем, а ветер — просто ветром.

В деревню он вернулся молча.

Люди спрашивали — он не отвечал. Они благодарили — он не слушал. Сокровищ почти не было. Дюжина золотых монет да пригоршня серебра.

Через недели твари вокруг селения исчезнут.

Через месяцы люди начнут селиться ближе к холму.

Через годы они забудут, что здесь было. Страшный храм сделается сказкой, легендой, мифом.

Какой-нибудь мудрый маг, наверное, прочёл бы лекцию о Большем и Меньшем Зле.

Но Конан знал — нет меньшего зла. Есть лишь зло, которому дали время.

И потому он ушёл, потому что знал — ещё много осталось того и тех, кто получил это время.

КОНЕЦ