Концерт для ИИ с оркестром

11 марта 1974 года. Москва.

Будильник на тумбочке — тяжелый, в хромированном корпусе — еще не успел выстрелить своим металлическим звоном. Адриан, которого в семье и в Гнесинке все привычно звали Андреем, открыл глаза за пять секунд до срока. Темнота в комнате была густой, пахнущей свежевыстиранным бельем и легким ароматом канифоли — отец вчера допоздна работал в кабинете.

Андрей поднялся одним слитным движением. Никакой утренней разбитости, никакого желания «полежать еще пять минут». Тело работало как идеально отлаженный механизм, который просто переключили из режима ожидания в рабочий режим. Двадцать четыре года и одиннадцать месяцев — золотой возраст. Он чувствовал, что его физическая форма сейчас на таком пике, что, кажется, дай ему волю — и он взлетит над этой серой мартовской Москвой.

Он прошел на кухню, стараясь не шуметь половицами. Выпил стакан воды — связки должны быть увлажнены с самого утра, это вбито в подкорку еще в музыкальном училище. Взглянул на себя в зеркало в прихожей: прямой нос, волевой подбородок, чуть смазливая, но жесткая линия губ. Красив? Да, он это знал. Но эта красота была для него лишь частью профессии, как фрак или настроенный рояль.

Пробежка

На улице было зябко. Март в Москве — время коварное: под ногами ледяная каша, в лицо бьет сырой ветер с Яузы. Андрей выбежал из подъезда «дома композиторов» в легком синем тренировочном костюме. Прохожие, кутающиеся в тяжелые драповые пальто, провожали его недоуменными взглядами.

Он бежал по набережной, и кроссовки ритмично вбивали чечетку по асфальту.

«Раз-два, вдох-выдох».

Пульс был ровным, как метроном. Он не просто бежал — он наслаждался тем, как работают его легкие. Широкая спина пловца и натренированные ноги давали ему ощущение абсолютного контроля. Мимо проплывали серые громады сталинских высоток, редкие троллейбусы, а он чувствовал, что внутри него бурлит избыточная энергия. Ему было мало этих пяти километров. Хотелось рвануть быстрее, выше, сильнее — туда, где заканчивается предел человеческих возможностей. Но дисциплина, привитая ЛГК и родителями, держала его в узде.

Бассейн «Москва»

К полудню Андрей был уже у Кропоткинской. Огромная чаша открытого бассейна «Москва» парила под низким небом, создавая эффект сказочного тумана. Андрей зашел в воду, и его тело — жилистое, рельефное, без грамма лишнего жира — моментально адаптировалось к температуре.

Он ушел на дистанцию кролем. На соседней дорожке мужчина лет тридцати пяти, явно бывший профессиональный спортсмен с мощными плечами, пытался держать темп. Андрей почувствовал азарт. Это был здоровый, мужской драйв. Он прибавил оборотов, ощущая, как вода послушно расступается перед ним.

Через десять бассейнов они одновременно оказались у бортика. Сосед по дорожке тяжело дышал, срывая очки с покрасневшего лица.

— Ну ты... ты выдал, парень, — прохрипел он, жадно хватая ртом воздух. — Спецназ? Или из сборной по плаванию?

Андрей улыбнулся — открыто, мужественно, без тени превосходства, хотя дыхание его было абсолютно ровным.

— Нет, я вокалист. Выпускник консерватории.

Мужчина недоверчиво хмыкнул, оглядев мощный разворот плеч Андрея и его спокойное лицо.

— Скажешь тоже... Вокалисты — они с животиками, шарфами замотанные. А у тебя «дыхалка» как у дельфина. Я за тобой на третьем круге сдох.

— Дисциплина, — Андрей легко подтянулся на руках и вышел из воды. — Нас в Питере в ЛГК учили: голос — это мышца. А мышцу надо кормить кислородом.

Он шел к раздевалкам пружинистой походкой, чувствуя на себе взгляды женщин. Он понимал намеки, видел этот интерес, и это ему льстило, но не более. У него была цель. Через месяц — четвертак. Рубеж. Он должен был доказать и себе, и родителям, и всему музыкальному миру Москвы, что его Адриан — это не просто красивое имя на афише, а новый стандарт советской сцены.

Внутри него всё пело. Он еще не знал, что эта жажда скорости, этот бесконечный объем легких и странное родство с водой — не просто результат тренировок. Пока он был просто Андреем, любимцем фортуны, который был уверен, что его жизнь — это его собственная заслуга.

— Эй, Андрей! — крикнул ему вслед знакомый скрипач из Гнесинки, стоящий в очереди в буфет. — Ты завтра на сдачу партии придешь или так, с листа всех «порвешь»?

— Приду, Коль! — обернулся он, сверкнув белозубой улыбкой. — Дисциплину никто не отменял. Увидимся!

Он был счастлив. Он был на своем месте. И он не подозревал, что этот мир, который он так хорошо понимал и в котором так блестяще доминировал, скоро станет для него тесен, как старый концертный костюм.