Концерт с начальником

КОНЦЕРТ С НАЧАЛЬНИКОМ

Вот начала легенды, в недрах которой мне суждено было обрести радость от пьяных дней.

Это был склад, море паллетов и товаров. Я размещал привоз. Забирал его с приемки и вез на рохле до холодильника. Я работал в отделе заморозки и бубнил себе под нос слова Ницше: «Без музыки жизнь была бы заблуждением».

Музыка была единственным светлым пятном в вечном рабочем кошмаре. Музыка отгоняла скуку. Музыка проникала в разум. Даже если звон ее был грустный и заставлял переживать тебя еще больше, чем надо. Мне это только помогало, помогало не думать о холоде, капиталистах, тех, кто сидел вверху нашего склада и загребал бабки, пока я гнул спину. Но все это вы знаете, история стара как мир, и я не про нее тут решил вам расписать. Скорей я лишь хотел показать всем этим, что, несмотря на мрак, был свет. И он всегда исходил от бедности. В муках всегда рождалась поэзия. И пусть это не аксиома, но для меня это работало. И все эти зеленые складские стены побуждали меня писать свои стихи и слушать мелодии, голоса, манифесты и потоки сознания.

День был легкий, и бедность меня тогда не заботила. Я знал еще со школьной скамьи, из литературы 10 класса, что «Бедность не порок — это истина». И я уж точно не стал бы бить топориком бабушек, чтобы исправить свое бедное положение, скорей плюнул бы ей в лицо, жил бы на улице, стал бы снежинкой на ветру. Но я копил на свою первую книгу, на самиздат, и напрягал колени, позвоночник, нервы, психику. Я размещал по две, а то и четыре тысячи ко дню. Товар приходил почти каждый день. И я был настроен работать, я знал, что в этих стенах, в этом, казалось бы, аду, в этой ужасной клоаке и богадельне мне заплатят, и я издам свою книгу. Это было безумием, как вкладывать деньги в бизнес, заранее зная, что он не выгорит. Но меня это не заботило. Я просто работал.

До тех пор, пока мой начальник не подошел ко мне в середине дня. Он злобно на меня посмотрел, а после выдал:

— Собирайся.

— Что? Куда? — взволнованно спросил я.

Он еще пару секунд продолжал злобно на меня смотреть, а после расплылся в улыбке.

— Я забираю тебя с работы. У меня два билета на группу «Lumen», это их прощальный концерт. Я не пропускал ни одного, и последний уж точно не пропущу. Мой кореш не смог пойти со мной, и выбор пал на тебя. Ты больше всех разберешься в музыке из этих дряхлых работяг. Возьмем пива, нажремся, все, как ты любишь, Кузнецов.

— Ахуеть, что за райские пенья выходят из твоих губ, — пропел я.

Губы у начальника были и вправду большие, и я знал, что он любил меня в каком-то своем, определенном смысле. А прогулять работу для меня всегда было за милую душу. Поэтому я немедленно доразместил товар и со скоростью света полетел на проходную.

У охраны меня встретил мужик по кличке Рубан, проверяющий размещения и отбор работников на косяки.

— Ты куда летишь так? — спросил он взволнованно.

— Романыч позвал на концерт, съёбываю нахуй.

— В смысле? На «Lumen»? — вопросил он, а после стал в страхе отрицать: — Нет, нет, нет, он собирался взять меня! Где он?

— Ха-ха-ха, — рассмеялся я старому в лицо, — видимо, ты не то что надо, — позлорадствовал я, а после попрощался: — Адьес, амиго!

Полный радости, я побежал в раздевалку, оставив его с поражением выбора, на который он не мог повлиять. А ведь я даже не знал толком песен «Lumen» — может, три или четыре, но не больше. А Рубан слушал их всегда, еще с детства. И это было смешно. Истинная абсурдность мира, доказательство, что лучшее достается тем, кто его никогда не желал.

В раздевалке, снимая робу и натягивая свой красный спортивный костюм, я слушал «Lumen» на телефоне, пытаясь запомнить слова, проникнуться, чтобы не упасть в грязь лицом, чтобы подпевать.

Внизу меня уже ждал Рома.

— Ну что ты так долго? Нам еще пивом надо нажраться. На вход они нас не пропустят.

Чуть отойдя от склада, мой начальник натянул улыбку и, подняв телефон к небу, сделал со мной селфи.

— Это фото для «До и после»? — спросил я радостно.

— Нет, для моей жены, чтоб она видела, что я с малолеткой иду, а не с бабами.

— Ха! Твой эйджизм ужасен, ты в курсе?

— Никогда таким не был. Хотя всегда считал, что старших надо уважать. Ты знаешь, как я в твои годы веселился? Мы с парнями на каждый концерт «Lumen» собирались. А если и не собирались, то один хрен там встречались. Это я все к тому, что я был тем еще панком, и принижать молодых не в моей сути, я даже ирокез носил.

— Что? Ты?

— Да. Так ты че, я и с «Louna» бухал, и даже в компании ребят из группы «Король и Шут». Горшок маячил где-то в заде, со своей оравой, а мы были у кромки толпы и пили с его друзьями.

— Ахуеть, чего я еще о тебе не знаю?

— Много чего, — сказал он настолько пафосно, что даже стало слегка смешно.

Возможно, это была правда, возможно, нет, но я точно знал, что Рома любил поболтать, повыеживаться знаниями, опытом. Мне всегда казалось, что это из-за того, что молодым в уши нассать легче, чем сверстникам. Или же он пытался вернуть себе былое величие, вспомнить молодость. В любом случае, я был за.

В метро он молчал, и я решил достать книгу, почитать. А он тут же завелся:

— Что читаешь?

— «Вечер на хуторе близ Диканьки».

— Гоголь, тьфу, всегда воротило от Гоголя. Мне больше по душе Булгаков.

— Как скажешь, — пассивно ответил я, не желая влезать в эту дискуссию, но его было не остановить...

— Ты знаешь, сколько я книг прочел за свои 36 лет? Больше двух тысяч.

Эта цифра меня поразила. Казалось, он вновь врет как дышит или преувеличивает свои заслуги. Но мне он нравился, и я не хотел уличать его, поэтому изобразил интерес.

— И что любил читать в моем возрасте?

— Уэлша обожал, да и все эти оранжевые книжечки, которые они выпускали.

— Ты про серию «Альтернатива» говоришь?

— Да, кажется, так она называлась.

— Ты продолжаешь меня удивлять, я обожаю эту серию.

— Ну, видишь, я не просто злой мужик со склада.

— Никогда не считал тебя злым. Подъебывать ты любишь, это да.

— Так если вы криворукие, хули вас не подъебывать.

В каком-то смысле он был прав, хотя мы и выкладывались на полную, даже при всей ненависти. И мне неохота в тысячный раз вспоминать Камю, но я думаю, вы поняли, в чем тут был философский смысл: улыбки, камни, жизнь и бла-бла-бла. Почему-то всегда, когда речь идет про работу и тяготы, вечно всплывает этот миф.

Но как бы там ни было, я продолжал читать, когда временами он затыкался. А потом мы оказались на Петроградской. На улице было холодно — начало марта, кажется, — и мы пошли в «Бургер Кинг». Рома хотел поесть, да и пива в «БК» продавали, и хоть оно было и дорогое, меня это не заботило. Платил он, и это не могло не радовать. Рома всегда любил платить за всех, особенно когда напьется, а так как я копил, это играло мне на руку.

После бокалов четырех он стал болтать не переставая, рассказывал про работы, про нефтяные вахты, про обезьян в Индии, про то, как ему там нравилось, как там было дешево и как он нажирался ромом.

Мне все это нравилось. В Роме было что-то помимо его желания показать себя чем-то, чем он не являлся. По большей части что-то, что меня с ним роднило. Возможно, это был некий максимализм, пытающийся оборотиться в форму осмысленности, бунта. Я уважал его за то, что он всегда прикрывал нас от натиска начальства повыше. От сраной службы безопасности, которая в попытке срубить палку пыталась мешать нас с дерьмом, накидывать штрафы, кропать объяснительные и трепать нам нервы. И он всегда прибегал и выручал, особенно когда дело пахло тупостью. Он чуял несправедливость, как и я. Он отмазал меня от того, что я «быстро бегал», как заявил СБ-шник, хотя в этом и заключалась основная моя работа — быстро бегать. Рому это задело, как и меня. Он с бешенством ворвался в кабинет и стал разъёбывать ядовитых, желчных тварей.

— Ребята, у нас волна сборки на каждый час. Ее задержка обходится компании в миллионы. Этот парень спасал волну, а вы хотите его помощь и этот миллион обменять на его штраф в пятьсот рублей? Вы совсем ебанулись?

Он вырвал мою объяснительную из рук бывшей свиньи, что теперь стала главой СБ — но менее свинячьим он от этого не стала — а после разорвал ее у них на глазах. Больше по выдуманным причинам они меня не вызывали. Им было проще позволить мне хамство, чем в очередной раз слушать крики Ромы. Это была одна из немногих работ, где начальство могло влиять на СБ, обычно все было наоборот.

Как бы там песня ни слагалась, подходило время концерта. Рома попросил купить по четыре бутылки пива каждому, что я и сделал с помощью его карты, пока он курил на улице. И хотя у нас оставалось всего тридцать минут до входа, и толпа выстроилась в колонну, он почему-то был уверен, что мы все успеем выпить.

— Да ты ебнулся, я пиво залпом, дай бог, два стакана осилю.

— Слабак, — выкинул он.

— Какой, нахуй, слабак! Я алкаш похлеще тебя. Забыл, как ты в зюзю нажрался на Новый год от своего коньяка, а в такси тебя я посадил!

— Хуйня все это. Запомни, есть всего семь секунд, считай. — Приказалон и пафосно закинув банку, начал заливать в себя пиво.

Прошло девять секунд, и он, выкинув банку в мусорку, спросил:

— Ну, сколько вышло?

— Девять секунд, — ответил я.

Он посмотрел на меня перекошенным взглядом и, рыгнув, с грустью ответил:

— Ну, маленько просчитался.

Помню, что эта фраза заставила меня смеяться, но он прервал мой смех, заставляя как можно быстрее осушить банку. Когда я это сделал, то мне пришлось задуматься:

— А что с другими банками делать?

— Ну, если заметят, выкинем.

— Ты богатым себя почувствовал?

— Да мне до пизды.

— О, в это я охотно верю.

Внутри, как и следовало ожидать, охрана выкинула всю нашу провизию. Но Рома не унывал, и как только мы сдали куртки в гардероб, он сразу повел меня в бар за пивком — таким же обрыганским по вкусу, но за фул-цену. А после мы поднялись в курилку, и не помню уж как, но речь зашла про стихи, и я рассказал ему, что пишу. Его, казалось, это порадовало, он загорелся и даже признался, что в молодости сам пытался что-то там сочинять. Но после ответил, что это для двинутых. Я согласился с этим суждением. А он попросил показать ему мои работы. Он детально изучал их и на каждую строчку давал комментарий.

— Про «пьяный камыш» хорошо было, но нах тут это заумное «мытарство»? Что это, блядь, вообще?

— Ну, типа, страдание.

— Так напиши «страдание», нах ты голову людям ебешь, а?

— Ха-ха-ха, может, ты и прав.

— А вот это «пел синицей»… Ты вот знаешь, как поют синицы?

— Ну-у, думаю, да.

— Нихуя ты не знаешь! Синицы не поют! Они не умеют издавать звуки.

Помню, что тогда такое заявление меня поразило: мол, если бы не его слова, такая глупая ошибка осталась бы в этой строфе на очень долго. Но потом мой скепсис взял верх, и я решил загуглить. Мои подозрения подтвердились. Рома просто вновь красовался и пытался выглядеть умнее, чем был на самом деле. Синицы пели, как я пел свои стихи, как Рома щебетал свои истории, — пока я пил пиво и слушал этот бред.

Когда пенное было выпито, начался концерт, и мы бегом побежали вниз по лестнице, прямиком в ужасно бешеную толпу, свистящую и махающую руками, жаждущую удивить своих кумиров.

«Вниз! Вниз! В уютную подземную утробу, где нет ни поиска работы, ни ее потери, нет родственников и заботливых друзей, нет страха, упований, чести, гордости, обязательств — никаких настырных кредиторов», — пропел я у себя в голове строчки из «Да здравствует Фикус!», пока мы не оказались в гуще событий.

Я очутился в липкой массе народу, а группа уже вышла на сцену. Музыка начала разливаться, ее волны возвышались над сценой и выходили из берегов, засасывая толпу в свою обитель, и когда мы все были утоплены ею, мертвецы могли начать танцевать. Мы прыгали, верещали, толкались, все это длилось так долго, что я словно слился с этим «БКЗ Октябрьский» и его толпой.

А в перерыве Рома потащил меня к колонне слева от сцены, и там он нашел всех своих друзей, о которых говорил. Они и вправду всегда встречались на этих концертах, и я был тому свидетель, ведь Романыч был уверен, что их не будет, однако они были. И Рома, познакомив меня со своими друзьями, потащил всех нас к барной стойке. Мы накатили вискаря, взяли пива, поднялись в курилку. Я курил, а они травили мне байки про драки, пьянки и концерты. Я все это слушал, пока один из его друзей не сказал, что только недавно вернулся с войны. Он показал фото — во что превратились его ляхи, когда снаряд разорвался рядом с его взводом. Одни лоскуты от шрапнели, которые каким-то чудом удалось сшить воедино. И он стоял и пил пиво, как ни в чем не бывало, и собирался вернуться на поле боя вновь.

Я долго обсуждал это с ним, настолько долго, что полконцерта кануло в Лету, и я так и не успел услышать те песни, которые знал. Такие творения, как «Сид и Нэнси», «Гореть», «Государство», «Не надо снов», «Небеса», — все это прошло мимо меня, как раз когда я заливался пенным и слушал байки старых, пожёванных жизнью панков, забывших про былое величие, но отчаянно пытающихся его вспомнить.

Ближе к концу нам удалось закрутиться в воронке слэма, где люди просто кружились, создавая бесконечное торнадо, из которого нам с трудом удалось выпрыгнуть в сторону барной. Там мы принялись заливать в себя стаканы вискаря, и так снова и снова, и вечность. Пока силуэты его друзей не растворились, и пока Романыч, взяв меня под руку, не вывел из зала со словами:

— Это был легендарный конец.

Я не особо понимал это, ведь Рома был уверен, что они соберутся вновь, но мне было известно, что для него это важно. Поэтому я продолжал молчать и кайфовать от вечера.

Я был в дрызг, потерянный и телом, и разумом, но почему-то все еще был уверен, что мы продолжаем пить. Когда мы подошли к раздевалке, я забрал свою куртку и положил ее в портфель. На улице было хорошо, и я просто в худи стоял, пока капельки дождя окропляли мое лицо, слегка приводя меня в чувство. Как бессильный старик, держал я в холодных объятьях своих далекое, темное пиво, обсыпая ледяными поцелуями его огненные пузыри, которые таяли в теплоте моего рта. Я знал, кто был королем этой ночи, и не зря в те дни читал Гоголя. Это была потрясающая мартовская ночь, и мы в ней были утопленницами. Пьяными, гадкими, но такими веселыми. Утонувшими в пойле и музыке.

Воодушевившись этими мыслями, я повернулся к Роме и спросил:

— Ну что, в бар?

— Какой нахуй бар! — зарычал он. — Я в говно! И вот мое такси.

Он показал пальцем на машину, которая, в такт его словам, подъехала. Его силуэт скрылся в салоне, и лишь крики:

— Твоя такса с номером 334 сейчас тоже подъедет, не уходи! — настигли мои уши.

И не успел я обработать эти слова, как такси скрылось из виду, а тачка с номером 334 стояла у меня под носом. Не соображая, я залез внутрь. Таксист вдавил педаль, я смотрел на огни города и медленно засыпал.

На Фрунзенской от пустоты пьяного сна меня пробудило желание извергнуть содержимое желудка немедля. Меня растрясло, и я не придумал ничего лучше, чем сказать таксисту:

— Стой, братан, все, я выхожу.

— В смысле выходишь? Мы же еще только на полпути.

— Ну, смотри, ты дальше работаешь, а я блевать. По рукам? Пока. Поставлю тебе пять звезд.

Я стек на свежий воздух у метро Фрунзенская и принялся изливать желчь. Мимо проходили люди и шарахались. Я видел их лица, но не мог остановить поток блевоты. Мне стало смешно, я ржал, захлебывался и потом блевал. Смех и звуки: «Беее!» Смех и снова: «Беее!». Все это выходило из моего рта. А когда это кончилось, не оставалось ничего, кроме как запрыгнуть в метро.

Каким-то чудом мне удалось пройти мимо охраны и не привлечь их внимание. Хотя они с радостью могли бы выгнать меня, как только проверили бы мой портфель, заполненный ножами, перцовыми баллончиками, шокером и одним молотком.

В вагоне метро, уже на станции Электросила, струйки яда вновь вспенились и начали подниматься по моим трубам. А я был в вагоне, забитом людьми, и не придумал ничего лучше, чем достать пакет. Все книги, которые я носил с собой и читал, я клал в маленький пакетик, чтобы обложка лишний раз не царапалась, а дождь или еще что-то, что могло бы разлиться в моем рюкзаке, не испортило бы книгу. Я выхватил этот пакетик и, зажатый между какой-то бабкой и деловым ублюдком в костюме, принялся изливать свою душонку.

Послышались возгласы: «Фу-уу!», и в полном невменозе я выбежал на «Парке Победы» из вагона. Когда поезд умчал, я обнаружил ужасное: мой пакет был рваный, и все содержимое вылилось на мой красный худи и штаны. Это содержимое напоминало рыбью похлебку, словно состоящую из овсяной каши и рыбьей чешуи, с вкраплениями коричневых, странных пятен. Сложно было понять, что же я такого съел.

Но тут было не до размышлений. И, выкинув пакет, вытеревшись салфетками — которые, хвала небесам, лежали в моем рюкзаке, — я снова запрыгнул в вагон и уже без эксцессов добрался до Купчино. Мне оставалось прыгнуть на автобус, и, пошатываясь и порыгивая, мне удалось это сделать.

Но вот когда я подъехал к дому, меня вновь взболтало, как банку пива, и остатки меня вновь хлынули прямиком на мои черные ботинки. Я шел с запеченными корочками на концах моей обуви, шатался и курил сигарету. Самый отчаянный обрыган в округе, довольный от разжижения и пьянки. Радующийся в своей глупости и безысходности, что рабский день был разрушен столь прекрасным хаосом вечера.

Дома, кидая все вещи в стирку, я залез в свой рюкзак и, достав куртку, удивился, что вместе с ней там было что-то еще. Я развернул кожаный сверток, и оказалось, что это была какая-то косуха. Откуда она взялась, я не мог вспомнить. Да и до сих пор не знаю. Позже Рома предположил, что ее по случайности, возможно, выдали вместе с моей курткой в гардеробе, что казалось таким же невообразимым. Но я был счастлив, когда голый, стоя возле стиральной машинки, накинув косуху, смотрясь в зеркало, потряхивая своей колбаской и слегка пританцовывая.

«Так вот как морочит нечистая сила человека!» — подумал я.

Но музыки не было, звуков тоже. Была победа над будничностью и великий трофей — косуха с прощального концерта группы «Lumen». А затем — пьяный сон и невнятные бормотания, размышления, перемешивающие мое состояние с концовкой «Вечера на хуторе близ Диканьки». Что-то вроде: «Арбуз — не абьюз, тыква — не Джек, огурец — не для жоп, работа — для величия пьянки, а жизнь — есть абьюз, с редким привкусом счастья, жрать свой арбуз».

Чтобы не теряться подписывайтесь на мой телеграм канал там вы увидите мои стихи и мою пьяную рожу: "Литературный абсцесс"