Конец иллюзии

Когда-то миром правили гиганты. Их цивилизация стояла на грани невозможного: машины мысли, города-планеты, лестницы к звёздам. Кузница душ работала как надо, давая неоценимый опыт для будущих Творцов.

Но однажды система дала сбой. Перезапуск пошёл криво, и вместо нового витка реальности мир застрял в петле. Фрактал раскололся, линии сломались, и то, что должно было стать восхождением, обрушилось в пыль. Аварийный режим назвали «сансара». Души стали рождаться снова и снова, забывая, кто они. Иллюзия — майя — заботливо укрыла своим покрывалом, и человек начал верить, что он всего лишь человек: тело, работа, страдание, смерть. Так продолжалось тысячелетия.

Но память о прошлом не исчезла. Она пряталась в мифах и книгах, в забытых снах, в шорохах древних текстов. Махабхарата, Бхагавад-гита, веды — в них звучало эхо того, что мир не настоящий. Эхо предупреждения и надежды. И вот теперь, в самом конце Кали-юги, века тьмы и обмана, один человек решил найти выход. Он не святой, не герой — просто уставший странник, который слишком долго смотрел на трещины в этой декорации.

Этот мир обречен, бог покинул его. Он бросил нас как надоевшую игрушку. Иначе как объяснить эту... жизнь. Так рассуждал молодой человек в своих мыслях, разглядывая пустынное поле...

Он устал, выгорел до черного. Который раз уже открытое сердце сталкивалось с предательством и непониманием.

всю свою жизнь он искал место, где он мог бы быть свободным. Он мечтал о своей «Нарнии», своем мире который они построят с единомышленниками.

Он преследовал благие цели. Он мечтал возродить пустующие земли, создать модель нового мира, живого и справедливого. Построил сад, зоопарк, пруды, фестивали. Своими руками посадил тысячи деревьев. Хотел, чтобы люди увидели: можно жить иначе. Это был его тестовый образец будущего. Который заработал, нашел отклик. Сотни людей вдохновлялись его примером.

Но системе прогресс не нужен. Быстро нашелся удобный закон и его заставили сломать всё, что он строил собственными руками. А потом, через год, предложили строить заново, как издевательство. Он понял: эта версия реальности идёт под снос, здесь роста не будет. Он устал. Его обманули, предали, украли деньги. Близкие отвернулись. Он едва не сел в тюрьму, едва не спился. Приглашение на военные сборы, стало последней каплей, вишенкой на торте мечты о своем месте на этой земле. Он смотрел на повестку и никак не мог собрать мысли. Казалось, виноваты были все: друзья, родные, чиновники, страна. Но больше всего он возненавидел президента — развязавшего этот фарс. Молнией осветило мрачное лицо решение.

Он собрал рюкзак. Минимум вещей, максимум злости. Уезжал с хреновыми мыслями, без какой-либо цели. Лишь бы подальше от места, которое принесло так много радости, но так много страданий измученной души. В груди еще бурлила злость. Но чем дальше он уезжал дома, ставшего тюрьмой на долгие годы, тем громче шептала надежда, что где-то там за горизонтом иллюзия треснет и покажет выход.

Но система не отпускала своей удушливой хваткой. Пока он ехал до Столицы, ему казалось, что страна сама пожирает своих же граждан. Разглядывая украдкой, серые, безжизненные лица пассажиров он перебирал в голове варианты. В его голову проникла дерзкая мысль: а что если уехать еще дальше от этой безысходности? Она отозвалась приятным теплом в груди. Будто сама Вселенная дала знак о том, что он движется в верном направлении.

Он не планировал оказаться именно в Бхарате. Но неожиданно, именно она стала его прибежищем и испытанием. Новый мир встретил его запахами пряностей, дымом костров и гулом мантр. Словно герой открыл дверь в реальность, которую не мог себе даже представить.

Бхарат дышал верой. Не показной, не пластиковой, а глубокой и живой. Здесь люди верили в карму не как в наказание. А как результат твоих прошлых действий и решений. Еще они верили, что каждый народ получает правителя, которого заслужил. И потому они сами взяли судьбу в свои руки. Их страна стала для героя примером хранения традиций, уважения к культуре и взаимовыручки. Их сила проявлялась в умении заботиться друг о друге, любить, и при этом, давать возможность жить. Оттого их так много.

Думая так, герой невольно сравнивал. На его родине официально числилось около 140 миллионов человек. Но если убрать малые народы, славян останется всего миллионов 40. И прямо сейчас эти сорок миллионов рвали глотки тем же сорока миллионам братьев. Бились насмерть, уничтожая сами себя. В его голове не укладывалось, как имея практически полную инструкцию в виде различных религий, законов, правил, грехов, люди выбрали сторону кровожадного животного.

Взрослые воспитывают детей - будущее поколение. Своим примером, фильмами, книгами, разговорами. Какие-то базовые установки того, что такое хорошо, что такое плохо. В фильме "Планета Ка-Пэкс" говорили: "Каждое существо во Вселенной отличает добро от зла". Чисто по ощущениям, внутренний ребенок не соврет. И только тварь бездушная способна повестись на оправдания своих проступков. Кто учит людей так искусно врать себе, что голос внутреннего ребенка настолько тих, что его совсем не слышно. Казалось немыслимым, что дети тех, кто некогда сломал хребет фашизму теперь возглавили братоубийство.

А здесь миллиард бхаратцев, миллиард азиатов и в сравнении - лишь горстка славян.. И он увидел, как сильно смещен баланс. Мир устроен так, что народ считавший себя сильным и единым, сам себя сжирает, подобно Уроборосу. А другие множатся, живут. И это открытие било сильнее любых кулаков: проблема была не только в нем. Она в самой матрице этого мира.

Злость снова закипела в нем. Он вспоминал: сталинские годы, когда тысячи политических заключенных сгнили в тюрьмах лишь за то, что мыслили иначе. И это звено тянулось дальше. Как ржавчина по железу — от эпохи к эпохе. Снова и снова власть оказывалась в руках предателей. ПидоРасы — так называли их предки. И слово было не о пороке плоти, а о предательстве крови и духа. Предатели рода асов. Асы — предки славян. В Бхарате их знали как асуров. В Махабхарате и Рамаяне это было записано: вечная борьба между светом и тьмой, между памятью и забвением. И он вспомнил еще одну деталь, от которой внутри все загорелось. Те, кто пустив корни во власть стали высасывать все соки из народа. Они переписали и извратили историю и мифы, очернив и демонизировав род, который предали. Род — Асов. Предков славян. В голове прозвучала мысль: «Придет Вивисектор и вычистит всех пидорасов». От нее у него сжались кулаки.

Он видел: история повторяется. Предатели снова у власти. Снова они жрут тех, кто доверился им. Он чувствовал эту несправедливость каждой клеткой, как яд в крови. Повсеместно, от края до края миром правят те, кто готов продать будущее потомков ради власти и денег. Выжившие из ума старики уже забывающие лица детей, но боящиеся оставить престол. Те, кто должен принимать таблетки, принимают законы. Яростью кипело сознание: как можно было допустить, что мир превратился в стол для шулеров?

Несмотря на тьму вокруг, Бхарат стал для него живым примером. Народ, что сохранил корни, удержал пламя, с горечью смотрел на происходящее в мире. Но и надежда была в этом взгляде: если смогли здесь, то и остальным дан шанс. Возможно через огонь.

Здесь, в Бхарате он впервые увидел, что значит, настоящая вера. На его родине многие говорили о Боге, но мало кто верил по-настоящему. Здесь же вера висела в воздухе, стучала в барабаны храмов, поднималась дурманящим дымом благовоний. Полтора миллиарда людей создавали такое намоленное поле, что почти любая мысль могла ожить, любая форма могла воплотиться. Божества здесь получали столько силы и веры, что не составило бы труда проявиться.

Он удивился, как легко это здесь работает. Культура Бхарата оказалась ближе, чем навязанная когда-то огнем и мечом, религия. Чем глубже он погружался, тем ярче складывался пазл. Он покупал в лавках волшебные снадобья и использовал их как дверь. Не в мир грез, а в стройный цельный сюжет. Как будто сам Бхарат-отец показывал ему фильм. Фильм, где все мы — персонажи, застрявшие в Майе. В иллюзии индивидуального «Я». И впервые он понял: иллюзия может треснуть. Нужно лишь место, где вера сама по себе держит небо.

И вот тогда до него дошло: Бхарат — единственная страна, что сумела сохранить древние ведические знания и не предать их. Здесь еще помнили главное — материально проявленный мир не истина, а лишь Сансара. Вечная круговерть рождений и смертей. Колесо от которого не сбежать без осознания. Все вокруг — Майя, иллюзия, обман зрения и сердца. Люди появляются здесь снова и снова, чтобы прожить, ошибиться, умереть и снова вернуться. И он будто наяву услышал строчки древних текстов. Сначала строчка из Упанишад: «Я есть То». Потом вспыхнула в памяти гита Кришны: «Иллюзия — лишь покров. За ней свет истины». Эти слова обжигали, но и успокаивали. Бхаратцы знали: есть выход из иллюзии. Лучшее, что может случиться с душой — это разрыв цепи перерождений и выход в Мокшу. Освобождение. Свобода от игры, повторов, от ловушки иллюзий. Есть возможность пройти игру до конца, снять маску и шагнуть в свободу.

Осознания, казалось прожигали внутри головы дыры. Все что он пережил, все, что потерял, вдруг обрело смысл: это было испытание. Не наказание, а шанс. Майя показывала зубы, но за ее спиной всегда стоял выход. Вопрос только в том, хватит ли духа дойти до двери. Тем временем ноги сами несли его в сторону вокзала.

Бенарес — один из древнейших и мистических городов Бхарата. Именно туда тянула интуиция. И одно из первых озарений не заставило себя ждать. Город мертвых, где тела сжигают на берегу Ганги, накрыл его словно удар молнии. Запах паленой плоти, гул пламени, крики птиц над рекой. Все это слилось в единое первобытное действо.

Он стоял среди толпы и чувствовал как сама земля вибрирует от тысячелетий ритуала. Пламя пожирало плоть, но в этом огне было не отчаяние, а сила. Бхаратцы верили: здесь смерть не конец, а врата. Огонь ускоряет перерождение, освобождает душу от тяжести тела. А если жизнь близкого заканчивалась в Бенаресе, то это было не горе, а благословение. Это был повод для радости, потому что умерший становился свободным от череды перерождений. Эта жизнь — была последней перед мокшей, последним шагом к выходу.

Для него это стало шоком. На родине героя покойников прятали глубоко под землю, забивали гвоздями в гроб, словно хотели запереть там душу. Чтобы она как можно дольше не могла вырваться из гниющего трупа.

Там — страх, оковы, тьма, молчание и страдания. Здесь — свет и пламя, жар костра, который пробивает дорогу в вечность. Здесь смерть кричала, ревела, но в этом крике звучала свобода. Он смотрел как языки огня взлетали в небо, и его сердце колотилось так, будто он сам вот-вот взойдет на костер.

И вдруг он понял: в этом огне есть истина. В этой страсти, в этом безжалостном, чистом пламени скрыта простая правда: смерть — лишь проход. И если бояться проснуться — значит навсегда остаться в клетке иллюзий.

В первую ночь в Бенаресе он ощутил чужое присутствие. Оно не имело формы, лица, но от него веяло древностью и мудростью. Мысль прозвучала: «Вы не одиноки. Человечество должно вспомнить, кто вы есть». Это был его первый контакт с Иным разумом. Он почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику, а сердце застучало в бешеном ритме. То, во что он не верил прежде, теперь стояло рядом, глядя сквозь него. Это было не наваждение и не сон — это было пробуждение, и мир уже не мог быть прежним.

Еще перед поездкой в Бенарес ему дали снадобье. Назвали его частицей Бога и сказали, что оно пригодится. Интуиция подсказала нанести субстанцию на лоб. Сначала он ничего не ощущал. Но спустя время, зрение будто переключилось в иной диапазон: он начал видеть то, что обычно скрыто от глаз. Будто во лбу открылся еще один орган восприятия, неактивный до этого. Шишковидная железа пульсировала, пробуждаясь. Сознание вдруг стало единым, а внутренняя картина обрела пугающую ясность.

Ученые и мистики писали о похожем опыте. Джо Диспенза называл шишковидную железу «антенной духа», способной улавливать сигналы других реальностей. Тимоти Лири говорил о частице Бога как об ускорителе эволюции, двери к новым уровням восприятия. Их работы казались теорией, но здесь они оживали буквально в его теле. Теперь он ощущал, что это крошечное образование в центре мозга — вовсе не просто железа, а настоящий «третий глаз», врата к иным мирам.

И он понимал: возможно, с помощью этой антенны, человечество однажды вспомнит, кто они такие. И тогда иллюзорный покров Майи падет.

Выйдя на набережную он услышал резкий звук, будто лезвие прошлось по барабанной перепонке. Шишковидная железа вспыхнула и болезненно запульсировала, как предвестник опасности. Он замер и увидел: неподалеку, в корзине, окруженной толпой, извивались кобры. Одну из них дразнили дудкой, которая издавала неприятные звуки, заставляя животное принимать нелепые позы.

Он понял, чей сигнал приняло обостренное восприятие. Ему стало больно, будто его сейчас мучили на потеху публике. Он сунул заклинателю несколько купюр и сказал прекратить играть. Тогда змея медленно выбралась из корзины и заползла к нему на плечо. Ее холодное тело дрожало, будто искало защиты. Он легонько поцеловал ее в голову, прошептал слова утешения.

В этот миг в памяти шевельнулось: не просто змея — наг. Древнее существо, дитя Махадева — владыки Бенареса, который будто смотрел прямо сейчас и радовался, что начало пробуждения положено.

С того дня его встречали иначе. В храмах ему несли прасад, смотрели в глаза, мазали лоб прахом с погребального костра, благословляя. Казалось, их взгляды говорили: «Мы помним». Среди дыма костров и мантр он понял, что все лучше понимает нагов. «Мы всегда были рядом. Человек забыл, но кровь помнит»: шелестело в его ушах. И мысль прожгла его: «что бы мы не придумывали, чувство узнавания — не обман.» Иногда прошлые жизни узнают тебя раньше, чем ты их.

Астрологи говорили ему, что возможно первое его воплощение было здесь. В Бхарате. А рождение в Северном Аду стало результатом его предыдущих действий в сансаре. И тогда, память о Махабхарате перестала быть просто картинкой. Его душа, спустя множество воплощений и скитаний, оказалась в родных местах. Теперь не просто турист в Бхарате, а странник, вернувшийся туда, где когда-то начался его путь.

Может быть снадобье стал дверью. Диссоциатив, который на время рвет иллюзию индивидуальности и запускает процесс распаковки генетической памяти. Соединяет воплощения, как обрывки одной книги, которые снова легли рядом.

До Бенареса он был убежденным атеистом. Уже, казалось, в прошлой жизни он не верил в богов, иные миры, говорящих змей и прочую мистику. Но там, на берегу Ганги он начал понимать языки, которых никогда не учил, узнавать образы, которых до этого не видел. Перед его глазами разворачивались древние картины, словно экран мира треснул, и через щель проступила память чего-то большего...

Зазвучали голоса, говорящие на древнем языке, и он понимал все до последнего слова. Звуки лязгающего оружия, крики и стоны заполнили уши. Он увидел себя, стоящим прямо на поле битвы. Среди воинов, из последних сил рубящих друг друга. Битва на Курукшетре: раздалось в голове. Падали измотанные воины. Кровь, омывала землю. Хищные птицы кружили над полем. Звук раковины, трубя победу, заглушил все остальные. Тишина рухнула молотом, будто возвещая: кончилась эпоха.

Начался «железный век» Кали. Эпоха, что идет до сих пор. Кали-Юга. Время, когда ложь становится правдой, а люди забывают, что они — часть Божественного.

Именно после этой битвы могучее Божественное оружие было применено не ради истины, а ради эгоизма. Опрометчивое действие повлекло за собой не только череду катастроф, несколько раз менявших облик мира, но и практически исчезла одна из основных четырех рас, почти безвозвратно нарушив баланс.

Человечество мельчало и все больше дробилось. Древние знания уходили, как вода в песок. Те, кто еще помнил истину, вымирали или замолкали. А новые поколения строили мир на хитрости и жадности. Первые брали силой, другие подкупом, третьи — браками и договорами. Но суть была одна: новая власть охватывала все больше земель.

Герой видел, как над миром поднималась новая тень. Династические браки заменяли битвы, золото подменило честь. Особенно больно было видеть, как искажали знания. То, что раньше соединяло с волей и жизнью, теперь стало печатью смерти. Календари переписали. Время разорвали на куски. Сила праздников превратилась в пустые обряды.

Даже пищу исказили. На рынках пахло сладким белым хлебом и жареным мясом с маслом. Толпы людей жадно ели, запивая дешевым вином. И никто не замечал, как после этого тяжелеют их руки и мысли. Сила уходила. Воля растворялась.

И появились новые инструменты. Одним дали алкоголь, чтобы туманить разум. Другим — опиум, чтобы вязнуть в сладком дыму. Целые народы превращались в полусонных рабов. Южане задыхались в опиумных тучах, северяне тонули в вине. А дальше пришли банки, кредиты, кабала. Иллюзия богатства оборачивалась петлей, и в этой петле народы теряли дыхание.

Появлялись метисы и химеры. Смешение противоположностей рождало гремучие союзы: гениев, вождей, музыкантов, безумцев. Все сильнее разбавлялся в человеке божественный ген.

Сквозь шум толпы и дым винных лавок вдруг донесся тихий голос, словно кто-то читал лекцию вдалеке. Герой услышал языковеда-исследователя.

Она напоминала, что традиции Бхарата и славян куда ближе, чем принято думать... Языковед рассказывала теорию, что поле Куру может быть вовсе не там, где нам рассказывают. «Что если оно на нашей родине? Например, на реке Тускарь. Область Кур — одна из крупнейших по запасам богатой железной руды в мире.» - говорила она, показывая на доске огромный изрезанный экскаваторами кратер в земле. «Курская магнитная аномалия. Компасы в том месте сходят с ума, а люди рассказывают о нем фантастические истории. Ученые звали его загадкой геофизики, а конспирологи — могильником виман, Боевых машин богов. Что если под нашими ногами действительно спят эти мёртвые исполины? Что если битва на Курукшетре оставила след не только в писаниях, но и в земле, откуда теперь вывозят тоннами железную руду? Может быть это и есть священное поле Куру?» - строго просила она, глядя прямо на него. Он не знал наверняка. Но когда слышишь голоса на берегу Ганги и вдруг понимаешь древний язык, вера в «случайности» умирает быстро.

Он увидел как лектор сделала приглашающий жест рукой и понял, что кто-то поднял руку, чтобы сказать.

«Есть пророчество: век Кали закончится тогда, когда братья вновь сойдутся на Курукшетре. Когда отдадут свои кровавые долги. Когда человечество до конца проживет то, что оно породило.» - слова металлом ударили по ушам.

Он лихорадочно озирался, пытаясь найти того, кто это сказал, но снова стоял один на берегу реки. Видение растворилось, но внутри стоял гул, будто в голове заработала турбина. Что это было? Кто говорил со мной? Почему я видел всё это? Вопросы роились, бились друг о друга, как осы в банке. Часть ответов уже была внутри, но ясность не приходила. Картина современного мира вставала рядом с видением — и сходство било в глаза. Но все еще слишком много «почему?» оставалось.

Герой уже умел двигаться в этом странном пространстве. Голос, что показывал картину мира, не отпускал. Он вновь и вновь искал его, просил продолжения. Кричал, звал, рвал пространство вибрацией. И однажды, когда он рухнул на колени, измождённый и злой, рядом возникло присутствие. В голове прозвучало: «Ну что ты всё орёшь? Чего хочешь? Зачем зовёшь?» Дыхание перехватило. Его услышали. Пришли. Герой поднял глаза и увидел рядом высокое существо. Человеческий силуэт, но не человек. Не угроза — только любопытство. И тогда он понял: это и был тот самый голос.

Источник видения. — Благодарю за то, что ты мне показал, — закричал герой. — Но я так и не понял… Почему люди не стремятся к объединению? Почему они убивают друг друга? Почему на моей родине у власти, несменяемый десятилетиями диктатор, который теперь ведёт моих братьев на убой? Посмотри, что стало с моим народом! Посмотри, как они радуются, пинают отрубленные головы, будто это игра!

Он поднял взгляд и встретил глаза пришельца. В них не было ни осуждения, ни жалости, только тихая печаль. И в этот миг в нем что-то щелкнуло.

Герой понял: Создатели не бросали человечество. Они старались, даже издалека помогать. Отправляли послания, чтобы напомнить людям, кто они и ради чего живут. Но люди сами отказывались от знания. Убивали посланцев. Извращали истину. Иллюзия работала как наркотик. Она обещала легкость, обещала, что можно не меняться.

Людям понравилось удобство симуляции, понравилась вседозволенность. Они не захотели выходить. Даже перезагрузку заклинило. Души крутило по кругу, сбрасывая лишь тела, но не накопленную тьму. И в систему просочились паразиты. Сущности, использующие людей как батарейки.

Герой увидел: божественный ген разбавлен до предела. В многих он исчез вовсе. Люди превратились в оболочки, подключенные к эгрегорам. Он понял, ошибка была не в создателях. Людям понравился обман.

И тогда древний предохранитель сработал. Планета начала отвечать. Землетрясения, цунами, засухи. Катастрофы — это она пыталась очистить поле. И вместе с ними пришёл вивисектор. Он распалил войну, бросив в жерло самые тёмные души, жаждущие крови.

И древнее пророчество ожило: конец мира наступит тогда, когда снова брат встанет против брата на Курукшетре.

И вдруг он понял: тот, кого он ненавидел всей душой, — не просто тиран. Он — волк. Санитар леса. Не ради милости, а ради жестокого равновесия. Он бросает людей в топку, оставляет за собой реки крови. Но именно в этой дикости была чудовищная польза: он вытаскивал наружу все гнилое, собирал вокруг себя тех, кто рвется убивать, кто пьет ненависть как воду. Он открывал им дверь, через которую они уходили в собственное пекло. Агрессивные сами подписывали приговор. Сами встали в ряды и шли на бойню.

В этом была дикая логика: только так Кали-юга могла догореть. И в кровавой мясорубке, где гной вырывается наружу вместе с жутким смехом тех, кто уже перестал быть людьми, он увидел холодное осознание: ненавистный им тиран — лишь часть механизма. Тёмная, хищная, страшная часть, без которой баланс не восстановить. Волк, пожирающий больных зверей. И пусть его лапы в крови — без этого не появится новое утро.

Впервые он почувствовал: пророчество работает. Эпоха уходит. Каждый делает свой выбор. Кто сохранил искру — пройдёт дальше. Кто потерял — сгорит. И вот тогда наступит Сатья-юга. Золотой век. Новый рассвет, о котором говорили риши Бхарата, и забытые славянские сказания.

Этот политик вызвал на себя гнев всего мира. Его имя шипело в проклятиях, лицо горело в кострах чучел, образ раскалывал миллионы сердец: кто-то обожествлял, кто-то желал медленной казни. Но равнодушных не осталось. Пророчество ожило. Вялотекущая деградация сменилась яростной, обжигающей борьбой. Он воздвиг храм Войны — черный зиккурат, ловушку душ. В витрине, как реликвия, лежала фуражка одного из самых страшных тиранов прошлого столетия — как символ зла, сменяющего маски.

Пространство дрогнуло. Герой увидел свой народ не глазами отдельного человека, а целиком, будто сверху. Огромный организм, в жилах которого больше не текла кровь — только мутные потоки лжи. Система сгнила до основания: от школ и больниц до храмов и полей. Власть словно испытывала людей на прочность: «А если введем еще и это, тоже стерпят? Делайте ставки!» И получала ответ: «Да, стерпим!» Каждый новый закон становился абсурднее предыдущего, каждая реформа вонзала новый ржавый гвоздь в плоть общества. Люди тянулись к суррогатам. Подделки вместо пищи, дешевым заменителям веры… Даже священники, чьи уста должны были нести милость, благословляли на убийства.

Когда-то сильный народ сам надел на себя ошейник, сдал совесть на лом и добровольно превратился в стадо, загнанное в грязный загон. Любовь обернулась похотью, духовность — жадностью и лицемерием, знание — тьмой, невежество — новой религией. Перед его взором распахнулись картины кошмара, одна страшнее другой.

Герой увидел, как все это выглядело вблизи: улицы, где смех детей заглушался воем сирен; храмы, где вместо молитв звучали крики ненависти; классы, где вместо уроков читали присягу. И он понял: всё оказалось просто. Книга о Большом Брате перестала быть предостережением — она стала инструкцией. Люди жили по ней. «Если не мы, то они». Толпы, одурманенные экранами, нашли в этом оправдание своей нищете и злобы. Им дали цель, и они пошли убивать братьев, с которыми ещё вчера делили хлеб.

Заключённых, насильников и маньяков выпускали из тюрем и делали героями. Хладнокровно, система бросала души в жернова, запуская древний механизм, который еще много лет назад должен был перезапустить застрявшую симуляцию. Но он застрял как заржавевшая шестерня. И теперь, каждый удар, каждое убийство раскалывало оболочку и высвобождало потоки чистейшей энергии, которые становились топливом для него. С каждой новой жертвой механизм содрогался, и древние пружины скрежетали, приближая момент освобождения.

И в этом жутком парадоксе заключалась правда: политик, чьи руки были по локоть в крови, чьё имя станет символом ненависти, делал благое дело. Через боль и смерть, через океан крови он помогал пробудить то, что должно было ожить. Механизм просыпался, пожирая души и очищая от скверны, которую человечество копило веками.

Многие души, ушедшие на войну, были уже обессилены. Их искры едва тлели, и чтобы запустить древнюю машину, приходилось бросать всё больше энергии. Государство медленно превращалось в некрополь. Поля пустели, и на их месте вырастали кладбища. Деревянные кресты тянулись к небу, как ржавые пики. К ним были прикованы фантомы мёртвых, и их стоны рвались наружу, сливаясь с ветром. В тишине ночи они скрежетали, будто кто-то царапал когтями по железу. Церкви, некогда светлые, стали склепами. Иконы смотрели на людей пустыми глазами. Священники, чьи уста должны были учить любви, теперь кропили святой водой автоматы и благословляли солдат на резню. «Не убий» обратилось в пепел. Религия, когда-то ведущая к Богу через сердце, превратилось в некротический эгрегор. Она жадно впитывала страх и горе, разрастаясь, как опухоль.

И стоя среди этого гниющего величия, герой понял: сама вера стала клеткой. Пропаганда гремела, как литургия войны. Из каждого окна и телефона звучали одни и те же слова, показывали одни и те же лица. Сегодня они плакали, изображая беженцев. Завтра улыбались, поднимая флаг как герои. Послезавтра стояли с цветами, называя себя «образцовой семьёй». Всё это было один и тот же театр. Те, у кого ещё оставалась способность сомневаться, видели фальшь. Но их становилось всё меньше. Одни уехали, других убили, третьи замолчали, пряча взгляд.

И тогда снова ожил древний призрак доноса. Соседка, простая и верующая, — писала заявление на женщину из соседней квартиры только за то, что та на кухне шёпотом пожалела чужого солдата. И этого хватало, чтобы человек исчез. Статьи были просты и страшны: «дискредитация армии», «дискредитация власти». Под эти слова можно было подвести любой вздох. Тюрьмы снова начали заполняться. Но теперь не маньяками и убийцами — они были отпущены на войну. Камеры занимали студенты, учителя, инженеры, пенсионеры. Женщины и мужчины. Молодые и старые. Все те, кто ещё хранил в себе искру разума.

Герой смотрел на это и чувствовал как в груди нарастает тошнота. Казалось, чем сильнее давят, тем ближе был хруст маятника, готового качнуться обратно. Но страна вязла в собственном безумии, словно в зыбучем песке.

На войне кончались люди. Призыв вычерпал улицы и деревни, мобилизация высосала всё, что ещё дышало. И тогда власть решила сыграть на жадности. Контрактникам обещали всё больше денег. Суммы звучали как спасение, и семьи сами гнали сыновей на бойню. В судах подсудимым предлагали выбор: контракт на полгода или тюрьма. Повестки приходили прямо в электронные ящики. Каждое уведомление на экране стало похоже на приговор.

Он ощущал, что ноги стали ватными от бессилия. Сама почва под ногами стала зыбкой. Герой видел, как бабушки сидели в своих квартирах и вязали маскировочные сети. Их руки дрожали, глаза слезились, но они продолжали — потому что так сказал телевизор. Он видел и отца, сгорбленного от лет и труда, пересчитывающего последние сбережения. Его дочь писала, что внуку нужны лекарства, но он все равно клал деньги в конверт «на фронт». Экран снова мигал лозунгом: «Помоги армии!». И он помогал. В который раз. И никто не задавал вслух простого вопроса: почему армия оказалась голой? Почему ей не хватает ни обуви, ни оружия, ни еды, если это её единственная функция? Этот вопрос стёрли из сознания, как запрещённое слово.

Герой закрыл глаза. Казалось, больше нет сил смотреть на то, как абсурд становился новой реальностью, а здравый смысл растворялся как дым. Но образы за закрытыми веками становились все ярче.

Война проникла в школы. Учебники переписали, страницы вырвали, целые главы исчезли. На полках библиотек зияли пустые места — там, где раньше стояли «Незнайка», «Сказка про овощей», «Скотный двор», «Три толстяка». Пустота смотрела на детей мёртвым глазом, а вместо сказок и историй им выдавали серые методички с лозунгами. На уроках стояли не учителя, а солдаты. Вернувшиеся с фронта, с глазами, которые давно перестали видеть людей. Они рассказывали детям, как убивали и грабили, и это называлось «уроком патриотизма».

Дети слушали широко раскрытыми глазами, кто-то боялся, кто-то гордился, но никто не сомневался. Мальчиков ставили на воинский учёт сразу после рождения. Девочкам вдалбливали долг — рожать как можно раньше, чтобы пополнять ряды. Их учили простым формулам, вбитым в головы, как ржавые гвозди: «Делай, потом думай». «Есть свои и есть чужие». «О своих нельзя говорить плохо, даже если они не правы». С этими формулами они росли, как с чужим голосом в голове. И уже не знали, где их настоящие мысли.

Герой видел: народ, некогда победивший нацизм, сам стал им заражен. Судьи, учителя, инженеры научились ненавидеть тех, кого никогда не видели. В их глазах горела жажда геноцида: убить всех, от стариков до младенцев, стереть города с лица земли ядерным огнём. История повторялась. После мировой фашисты говорили: «Мы не знали. Мы не поддерживали». Ложь. Знали. И знали снова. С молчаливого согласия большинства урок повторяется вновь. Те же иллюзии, те же игры в ложь. Ослеплённые эгоизмом глупцы снова шагают в пропасть.

И пока где-то одинокий голос кричит: «Оглянитесь! Остановитесь!», пытаясь вырвать хоть одну душу из потока, нелюдь, когда-то бывший человеком, открывает бутылку дешёвого пива, хрустит сухарями и включает телевизор. Там уже идёт литургия войны.

Он смотрел на бесконечный абсурд, и сердце сжималось от тошнотворного вопроса: «Неужели все это останется без ответа?» И тьма дрогнула, отвечая и на этот вопрос.

Перед внутренним взором героя поднялся единственный образ — древний, холодный, как сама справедливость. Фемида. Ее шаги гулко отдавались в груди. Уши его заполнил спокойный, стальной голос: «Передо мной равны будут все: и тот, кто с упоением слушал крики боли, и тот, кто боялся открыть глаза. Каждый получит то, что заслужил. Любая попытка оправдаться, будет зафиксирована, как и раскаяние» Герой понял. Эту Фемиду не купишь ни деньгами, ни молитвами, ни угрозами.

Шанс проявить хоть каплю сознательности, хоть каплю сострадания тает, как лёд в чёрном пламени. Они забыли, чему учил их сын божий, которому поклонялись в своих церквях. Забвение превратило веру в прах. Баланс нарушен слишком сильно. Человечность выветрилась. Теперь тамас — тьма, густая и липкая, должна быть уничтожена.

Игра обнажает зеркала. С какой ненавистью они желали смерти чужим детям — с такой же тенью смерть придёт и к их детям. С какой жаждой они убивали и калечили живых существ — с такой же яростью встретятся сами. С какой тщательностью они прятали голос совести — с такой же безжалостной правдой будут разоблачены.

Он задрожал. Сердце забилось пойманной птицей. Но вместе с ужасом в нем зародилось странное облегчение. Суд оказался выше человеческой грязи. А значит, не все потеряно.

И другой голос, более мягкий и светлый, лучом осветил сознание героя: «Шанс на спасение есть всегда. Искреннее осознание и раскаяние помогут не дать душе полностью сгореть в огненном выбросе. Любовь к тем, кого ненавидел; желание исправить — прежде всего себя — может стать спасением. Честность перед собой и другими может удержит над пропастью искру. Это — единственный очищающий акт, к которому их ведут уже против воли. Возможно, это станет единственным светлым поступком во всей череде прегрешений. Но он может стать последним шансом для той крошечной частицы Творца, что уцелела в заблудшей душе. Душе, которая заигралась с тенями и чуть не похоронила в темноте не только себя, но и многих других игроков.

И может тогда, в первый раз за всю свою жизнь, человек почувствует облегчение. Словно тяжёлый камень, веками лежавший на груди, наконец-то сполз в бездну. И сознание того, что он сделал хоть один правильный шаг, хоть раз поступил верно, наполнит его разум светом. И тогда, с улыбкой он наконец-то отпустит этот больной, умирающий мир.»

За какие-то секунды герой увидел эти образы в печальных глазах собеседника. В голове прозвучала строчка из песни: «И каждый получит счастливый билет...» Сквозь слезы, застилающие взор, он увидел как сильно ошибался.

Он понял: Курукшетра — это не только где-то там. Она внутри каждого. Это внутренняя битва с самим собой. И возможно, прямо сейчас, в душе каждого идет этот бой. И в тот момент пришло другое осознание. Он хотел верить в людей, надеялся на их лучшие качества, пытался разбудить каждого. Но общество давно прошло точку невозврата. Слишком долго выигрывала тень в душах людей. Поэтому и включился механизм. Древний гигант проснулся. Теперь нельзя построить новый мир, не разрушив старый. И вот тогда пришла тишина.

Он увидел, что всё идёт своим чередом. Нет худа без добра в мире дуальности. То, что он считал злом, оказалось спасением. Иногда оно необходимо, чтобы выгнать заразу наружу. Так же, как Кришна сказал Арджуне: «Да, все погибнут. Но так нужно. Иначе ошибку не исправить». Он понял: дальше не нужно искать виноватых. Не нужно рвать себя вопросами. На всё воля Всевышнего. Всё есть Его сон.

И он больше не хотел будить всех. Каждый должен сам довести свой бой с тенью до финала. И герой не мог на это влиять. Он понял: многим дорога их иллюзия. Они не готовы увидеть природу, себя, и взять на себя роль Творца, позволив божественной искре в груди разгореться. Для них иллюзия милосерднее истины. Вспомнилась «Матрица»: Сайфер предал своих, лишь бы вернуться в выдуманный мир. Герой знал — он не имеет права на такую ошибку. А для тех, кто готов, уже оставлено множество подсказок.

Он уже проходил игру не раз. Знал ловушки, знал, где сбивается шаг. И знал главную ошибку — в самом конце. Каждый раз, умирая, он оказывался в комнате с двумя дверями. На одной — «Жизнь». Выберешь её — снова сансара, снова поиски выхода, снова круг боли. На другой — «Смерть». Та самая, которую демонизировали с детства, превращали в пугало. Но именно там был выход. За пределы. Свобода.

Те, кто находил дверь, возвращались за остальными, как и он. Пока позволяло время, оставляли подсказки: знаки в снах, случайные встречи, сюжеты в книгах и фильмах. Всё — чтобы кто-то ещё заметил трещину в иллюзии и осмелился шагнуть в неё.

«Неизбежна смерть рожденного, и неизбежно рождение умершего. Поэтому не скорби о том, что неизбежно. (…) Как человек сбрасывает изношенную одежду и надевает новую, так и душа сбрасывает изношенное тело и облекается в новое.» (Бхагават-гита, гл. 2, ст. 27, 22)

«Убит тот, кто думает, что убивает, и тот, кто думает, что убит. Душа не убивает и не может быть убита.» (Бхагават-гита, гл. 2, ст. 19)

Конец иллюзии

Пробил час. Он посмотрел ещё раз на бушующий океан огня и шагнул. Бархатная тьма сомкнулась вокруг. Боли не было. Лишь нежность и безграничный покой.

Мир вокруг дрогнул. Стены симуляции затрещали, как старые декорации, и начали осыпаться. Города, армии, законы — все, за что люди держались так яростно, растворялось во тьме. Иллюзия, которую они принимали за реальность, рушилась, как сон на рассвете.

И вот тогда механизм смел все лишнее, обнулил ошибки, развеял прах. Иллюзия рассыпалась окончательно. Вселенная, отравленная ошибкой, была стерта. Души, прошедшие свои квесты, смогли покинуть опасный аттракцион.

Перед внутренним взором героя побежала заставка. Выходя из своей капсулы, с облегчением он увидел как многие другие соратники покидают игру. Кто-то еще будет искать, откуда возник сбой, едва не похоронивший тысячи душ в симуляции. Но для покинувших игру это сейчас не имело значения. Кто-то вздрогнул от воспоминаний, перемещаясь в свой мир. Кто-то улыбнулся сквозь слёзы. Кто-то крепко обнял своего спасителя.

Уходя он понял: иллюзия умерла не вокруг него, а внутри. Мир мог рушиться и перерождаться, но его душа уже знала путь домой.

Наша бессмертная Искра — самое ценное, что у нас есть.

И только это было по-настоящему реально.