Конец-Транзит-Начало 4

Серёга вошёл в квартиру и застыл в коридоре, прислушиваясь к удаляющимся шагам Дуси, направлявшейся к балкону. Он чувствовал себя здесь чужаком среди помпезной торжественности и идеологической стерильности, царящей в каждом углу. Эта показная строгость и безупречность интерьера давила на него, как тяжёлые шторы, которые невозможно отодвинуть, чтобы впустить в комнату хотя бы немного живого света.

Он думал о том, насколько чужд ему этот дом, несмотря на всю его роскошь. Серёга вспомнил своё детство, простое и настоящее, полное громкого смеха, бега босиком по траве и свободы быть самим собой без постоянного взгляда парткома за спиной. Когда Дуся была еще Мамой, в его детском сердце.

Его мысли невольно переключились на предстоящий визит Анжелы, о котором так неумолимо напоминала Дуся. Серёга чувствовал себя мишенью её амбиций и тщательно спланированного сватовства, словно беспомощная кукла в руках слишком самоуверенного кукловода.

«Анжела, — с раздражением думал он, — сама мысль об этой девице, которая в свои двадцать девять лет не нашла лучшего варианта, чем мама с её связями, вызывает тошноту. Чем я ей так угодил? Неужели у неё совсем отсутствуют собственные мозги? Да и у её матери, Ххали, как любит называть её Дуся, очевидно, лишь одно на уме — пристроить своё чадо в теплое местечко. Похоже, вся жизнь этих женщин сводится к стратегии захвата чужого пространства».

Дуся заметила появление Серёги и, резко развернувшись, начала отдавать распоряжения, словно он был одним из элементов её тщательно выстроенного интерьера:

— Серёжа, немедленно надень рубашку с длинным рукавом, ту синюю, которую я тебе купила. Стань вон там, ближе к окну, свет на тебя хорошо падает, Анжела должна сразу видеть, какой ты у меня красавец. Когда придут Ххаля и Анжела, ты должен быть вежливым и улыбчивым, особенно с Анжелой. Не смей вздыхать, как будто я тебя пытаю. Это всё для твоего же блага.

Серёгу особенно раздражало, когда Дуся произносила имя Галины Остаповны на свой манер, добавляя в него приторную мягкость украинского речитатива. Он молча слушал, внутренне кипя от негодования и сарказма.

Он повернулся к своей комнате, чувствуя себя солдатом на войне за собственную свободу и личность. Он знал, что это была только первая схватка и что битва впереди будет долгой и мучительной.

Дверь распахнулась, и из коридора послышался хор восторженных голосов:

— Ххаля! Ох, дорогая, как же я рада тебя видеть!
— Дуся! Голубушка! Какая же ты у меня шикарная, прямо как картина с выставки! Ну просто загляденье!

— А это наш Серёжа! — объявила Дуся…

— Серёжа, будь любезен, покажи Анжеле гостиную! Она так любит живопись! — щебетнула Дуся так звонко, что даже люстра качнулась.

Серёга обречённо поднялся, кивнул и жестом пригласил Анжелу следовать за собой. Они пошли по коридору, перешагивая через ковровую дорожку, как по министерскому подиуму.

Интерьер был парадным, вылизанным до состояния музейной экспозиции: гипсовые барельефы, стеклянные серванты с хрустальными бокалами, картины в рамках, больше напоминающих надгробия. Всё это, по мнению Серёги, давно перешло границу между торжественным и трагикомичным. Он чувствовал себя экскурсоводом в мавзолее, где экспонатом был он сам.

"Попадалово, — мрачно подумал он, — сплошное попадалово. Музей лицемерия и пыльной роскоши. Ещё бы таблички повесили: 'Здесь живёт счастье. Не беспокоить'."

Он бросил быстрый, но очень цепкий взгляд на Анжелу. Та шла, едва не касаясь его плеча, и с видимым интересом крутила головой, стараясь выглядеть впечатлённой. Серёга же сразу отметил все изъяны, тщательно замазанные пудрой. Прыщики на подбородке, румяна, наложенные, как строительная шпатлёвка, катышки пудры за ухом — вся эта маска «девушки с обложки» не выдерживала даже беглого взгляда.
«Видать, мама так торопится сбыть с рук товар, что даже не дала дочке нормально привести себя в порядок», — подумал он и скривился.

Анжела шла за Серёгой, и её мысли бурлили не меньшей неприязнью. Она смотрела на его спину и мысленно кривилась:
«Ну и тип. Серый, безликий, будто его мама лепила из пластилина, да не долепила. Взгляд затравленный, плечи опущенные. Шо там у него в штанах, наверное, такая же тоска, как и в глазах. Такой и жениться будет, как скажут — без сопротивления, потому шо сам решать не умеет».
Она едва удержалась, чтоб не фыркнуть.

Вдруг её понесло вскачь далеко от этой московской квартиры и унылого хлопца. Она вспомнила своего «киевского кобелька» — молодого, наглого, вечно улыбающегося типа, которого она, не стесняясь, держала на мамкины деньги. Тот, конечно, был шалопай, зато пах хорошо, знал, где нажать, шо сказать, и не требовал ничего, кроме подарков и встречи раз в недельку в номере на Крещатике. Анжела даже усмехнулась, представляя, как бы он расхохотался, увидев её сегодняшнего «жениха».

Скатерть на столе была накрахмалена так, что могла бы стоять сама по себе, как памятник советскому быту. Домработницы, будто обученные в хореографическом училище при ЦК, синхронно поправляли приборы, доливали компот и передвигались по комнате с видом смиренной святости.

— Помнишь, Ххаля, как мы в Трускавце этих хмельных болгар раскручивали? — весело щебетала Дуся, обмахиваясь салфеткой. — Один даже паспорт потерял! Я тогда ещё вишнёвое платье носила, помнишь?

Серёга сидел, словно приклеенный к стулу, молча жуя салат из варёной свёклы и подозрительно плотного майонеза. Он чувствовал себя лишним — не просто как пятое колесо к телеге, а как колёсико от шкафа, прибитое к потолку.

Особенно его бесило, когда Дуся начинала переходить с своего профсоюзно-командного языка на этот визгливый южно-украинский суржик. Казалось, как только в её голосе появлялось это «шо» вместо «что», она переставала быть железобетонной хозяйкой квартиры и становилась… чем-то странным. Быдловатость, замаскированная под «душевность», лезла из неё, как пар из трещины в батарее. Серёга чувствовал, как в такие моменты его внутренности сжимаются — не от стыда, нет, а от глухого отвращения. Простота, которая хуже воровства. Такая, что липнет к коже и не отмывается даже сарказмом.

Он откинулся на спинку, поймал взгляд Анжелы — та как раз вяло ковыряла вилкой в оливье — и мысленно задал себе вопрос: «Это всё? Вот так это будет выглядеть, если я сдамся?»

— Та як же ж, Дусь! — захохотала Ххаля. — Ты ж тогда с Коляном из райкома крутила, да? Тьфу-тьфу, а казалось бы, такая тихоня была — а як разошлась!

— Ах ты змеюка, всё помнишь! — засмеялась Дуся, прикрывая рот ладонью с обручальным кольцом, которое только подчеркивало её новую начищенную манеру. — Нам бы сейчас таких курортов, да без суставных болей!

Обе захохотали. Смех у Ххали был хрипловатый, как у карусельного аппарата, нуждающегося в смазке.

Серёга едва заметно скривился. Дуся, заметив это движение лицевых мышц, резко ткнула его каблуком под столом и, не прерывая светской беседы, прошипела сквозь зубы:

— Не корчься, как будто тебя паяльником в зад тычут. Сидеть — красиво. Гостьи — улыбаемся.

— Да я улыбаюсь, — буркнул он себе под нос, поправляя салфетку.

Анжела в это время задумчиво ковыряла вилкой в оливье, потом подняла голову и включилась в разговор:

— Ага, поэзия... Це, конечно, красиво. Особенно, як со смыслом. Я однажды читала стихи... ну... цього... як его... Ах, ну який писал «любовь — морковь». Дуже душевно. Особенно про женщину, яка как море. А живопись... ну, красиво, но я в ней не особо. Главное — шоб с золотой рамкой, тогда видно, шо серьёзно.

Серёга чуть не поперхнулся. Анжела продолжала:

— А вообще я больше по интерьеру. Обожаю, когда всё дорого-богато. Мы с мамой недавно в Киеве такие шторы видели — як у королевы в сериале! Мама сразу сказала: «Тобе, Анжела, таке треба в спальню. Шоб як принцесса!»

Ххаля кивала с видом согласия, словно это был важный политический тезис.

— Вот-вот, золотая у меня доча, Дуся, не упусти!

Дуся лучезарно заулыбалась, подливая себе игристого:

— Да у тебя не дочь — подарок Господа! Главное — шоб теперь и хороший мужик рядом был. А Серёжа у нас, тьфу-тьфу, не сглазить…

Серёга в этот момент мысленно просчитывал, сколько шагов до окна, и сможет ли он вылететь, не разбив при этом сервиз и остатки собственного достоинства.

— Так, идем подруга икру доложим, да и глянем, жив ли мой Полушишкин, а то опять, гляди, в рояль накатит, — прошипела Дуся, ловко вставая из-за стола.

— Ага, а потом у вас и селёдка с подогревом будет, — ответила Ххаля, уже направляясь к двери. — А у тебя шо, твой Шпынгалет ещё шпыгает, чи нема внему вже заводу?- Таблеточки правильные надеюсь знаешь хде взять или у вас тут в Москве этой сухой закон по этому делу... подмигнула Ххаля

— Та на кой он мне сдался, подруга? Ты шо, забыла, где я сижу? Вокруг меня жеребцов — стадо, — игриво отмахнулась Дуся и легонько подтолкнула Ххалю бедром. — Они жеребцы, а я у них и кормушка, и поилка! Ха-ха!

— Доилка ты у них, Дуська, вот кто! — заржала Ххаля. — И шо, нормально они тебя доят?

— Як швейцарские часы, — подмигнула Дуся. Та ещё непонятно хтось кого доит — Идут ровно, пока я заряд ихней батареи не высосу... Обе громко заржали в унисон...

Домработница Валя, стоявшая в углу с подносом, напряглась, как статуя перед землетрясением. Но не шелохнулась — тут каждая тень слышала больше, чем надо, и лучше было остаться в мебели.

Обе женщины плавно переместились на кухню — не для готовки, а для продолжения разговора подальше от ушей. Стол, покрытый клеёнкой с ромашками, парил ароматами селёдки, укропа и томатного сока.

Ххаля вздохнула, опершись локтем на стол: — Слушай, Дусь, а тебе не надоело тут в Москве киснуть? Вернулась бы уже до дому. Шо ты тут всё ещё ловишь? Давай назад, в Киев. Лапотная эта столица тебе не по чину.

Дуся медленно повернулась, прищурилась и, понизив голос, приложила палец к губам: — Шшш... не гавкай тут громко. Тут, может, такое завернётся — шо мы все до дому поедем. И не с чемоданами, а с портфелями.

Ххаля вскинула брови: — Это кто это «все»?

— Ну ты ж знаешь, — Дуся склонилась ближе, — наших тут полно. Нашего роду. Мы в любую щель пролезем, как духи в шкаф. Пока эти лапотники бумажки перекладывают — мы уже в креслах сидим. А теперь... говорят, столицу в Киев хотят перенести. Поняла? В Киев! Туда! Всё руководство!

— Только цыц, ясно? Никому. Забудь, шо я казала. Держи это крепче, чем свою девственность в молодости.

— Та тю, — зашипела Ххаля, — шо ты вспоминаешь! Шо с кем не бывало? А сама не лучше. Я ж тебя помню, Дуська! Все твои выкрутасы и порно в поле,когда была в 9 классе, як воно звалось… Льбовь механизаторов)) …Обе опять заржали в голос.

Когда Дуся с Ххалей выскользнули из комнаты, Серёга остался с Анжелой. Он почувствовал, как воздух в комнате сгустился, будто кто-то незаметно включил пар в чайнике.

Анжела уселась в кресло напротив, недалеко, но и не впритык. Поза у неё была уверенная, слегка развязная, с оттенком того, что называется «ну, удиви меня, котик».

Серёга стоял у серванта, делая вид, что рассматривает сервиз, как будто от того, как он выстроит чашки, зависит исход мировой революции.

— А вы, я смотрю, неразговорчивый, да? — сказала Анжела с полуулыбкой, как будто уговаривала собаку слезть с дивана. — Или вы просто меня боитесь?

Серёга медленно повернулся.
— Я просто… не очень умею вести светские беседы.

— Светские? Ой, шо вы, — она махнула рукой. — Я ж не царица из музея. Я простая. Главное — чтоб человек был свой, а всё остальное приложится.

Он кивнул, как кивают людям, продающим пылесосы в метро.
— Угу.

Она не отставала:
— Мне, между прочим, о вас столько мама рассказывала. Говорит, вы перспективный. И руки у вас золотые. И образование хорошее. И при должности. Ну, одним словом, мечта любой девушки.

— Золотые руки — это когда их не заставляют копать не своё, — выдохнул он почти неслышно, но всё равно вежливо.

Анжела закатила глаза, как будто это был флирт.
— Та шо вы всё такие зажатые? Расслабьтесь. Я ж не кусаю.

Серёга попытался улыбнуться. Получилось, будто у него прихватило щёку.

Она подошла ближе и легонько взяла его за локоть.
— Слушайте, ну мы ж взрослые люди. Я, честно говоря, от этих ужинов-приёмов уже тошню. Может, просто сядем и поговорим, как нормальные?

Он пожал плечами.
— Можно. Только… я немного устал.

— Устал? — переспросила она с лёгкой обидой. — От чего? От женщин?

Он снова улыбнулся — почти искренне, но скорее себе:
— От ситуаций, в которых не знаешь, на кого ты сейчас больше похож — на жениха или на заложника.

Тут с кухни донёсся голос Ххали:
— Дуся, шо ж ты, в селёдку лавровый не поклала, он же любит с лавровым!

Оба вздрогнули. Серёга подался к окну, а Анжела — к роялю, на ходу поправляя прическу. Тишина между ними была уже не просто неловкой — она начинала обрастать чем-то гораздо более липким.

Дуся и Ххаля вернулись в гостиную, как будто ничего не произошло. Их лица были гладкими, как отшлифованные пуговицы на парадных пиджаках.
Обе несли на себе привычный лоск уверенности, как будто в кухне не шептались о переносе столицы, а обсуждали рецепт вареников.
Но в их глазах плескалось ожидание: сейчас, вот сейчас, должно случиться что-то важное. По крайней мере, они так решили.

— Ну шо, дети, подружились? — с наигранной лёгкостью пробросила Ххаля, усаживаясь в кресло.

— Да-да, мы вас не мешали? — пропела Дуся, глядя на Анжелу с той материнской гордостью, которой не стыдно придавить человека к стенке.

Анжела быстро подала знак глазами: «Всё нормально», — и поправила прядь волос, как актриса, репетирующая роль. Она кокетливо скользнула взглядом по Серёге и с улыбкой сказала:

— Очень интересно было. Приятный молодой человек. Воспитанный. И глаза у него… понимающие.

Серёга не отреагировал. Он просто кивнул и продолжал смотреть в пустоту между шторами и вазой.
Внутри у него пульсировал чёткий сигнал:
"Это ловушка. Это всё ловушка. Даже если никто ещё не нажал кнопку — механизм уже завёлся."

Ххаля хлопнула в ладоши:

— Вот и чудненько! Дуся, я ж говорила, шо оно сложится! Видишь? Они уже нашли общий язык.

Дуся кивала, сияя так, будто только что выиграла шахматную партию у самого Брежнева.
Она видела это — “результат”.
Анжела демонстрировала «заинтересованность», Серёга молчал, значит не сопротивляется.
По её логике — это уже полпути к загсу.

Дверь в гостиную распахнулась с треском, и в проёме возник его перекошенный силуэт. На нём был халат, слезший с одного плеча, в руках — пустая рюмка, а взгляд — стеклянный, но полный правды, которой слишком долго не давали выйти наружу.

— А! Вот вы где, голубки! — прокаркал он, пошатываясь. — Дуси... Дуся-а! Мать советской геополитики! Ты мне суп варила или свои юбки на партсобраниях раздаёшь?!

Домработница Валя, стоявшая у стола с супницей, в панике дёрнулась, и миска полетела на пол. Грохот, плеск, крик — все замерли.

— Ты, блядь, думаешь, если у тебя шторы из Туркмении, ты уже нация?! — продолжал он. — Ага! Ага, я всё знаю! Я тебе, знаешь, сколько стелил?! А ты мне — холод в кровати и командный голос в сортире!

— Пол-шишкин, ты чё, совсем?! — сдавленно прошипела Дуся, подскочив к нему.

— Ага! — он отступил на шаг, но пальцем указал на неё, как прокурор на процессе: — Ты мне не жена, ты агрегат! Холодильник с функцией диктаторши! Я с тобой, как таракан в микроволновке, поняла?! Понял, Серёга?!

Серёга молчал. Ххаля прижала к груди сумочку, а Анжела застыла, как лебедь в фарфоре.

— И ты, Серёга, не улыбайся там! Думаешь, ты тут жених? Ты — заложник, как я, только без бутылки!

Он сделал шаг назад, запнулся о табурет и грохнулся, задрав ноги к потолку.

Тишина.

И только Валя, еле сдерживая смешок, прошептала в угол платка:

— Вот оно, восстание мебели.