Конец-Транзит-Начало 5

"Ты не дома, Серёга"

Снег не падал, но висел в воздухе — будто передумал, но остался на всякий случай.

«Конец октября, а уже снег?.. — подумал Серёга. — Что-то не так в этом году.» Серёга шёл не спеша. У него не было маршрута — только шаги, да ритм в ушах от собственного дыхания. Пальто тянуло вниз, как груз. Рукава длинные, чужие — он засунул руки поглубже и шёл, словно не сам, а тень себя из более ясного времени.

Небо над головой было серым, без дна. Оно не менялось ни на закат, ни на ночь — стояло глухой купольной крышкой над дворами, как крышка кастрюли, где всё уже скипело. Панельки по бокам улицы казались одинаковыми, но на некоторых балконах висело бельё, а на одном — новогодняя гирлянда, мигающая в ритме Morse: "спасите."

Киоск с вывеской "ПРЕССА" всё ещё держался на бетонных ногах, словно динозавр, не понявший, что вымер. Внутри — пусто, но запах типографской краски всё ещё висел в воздухе, будто кто-то печатал здесь последние слова прошлого века.

Серёга остановился, вдохнул. Горечь. Чернила. Воспоминание, которого не было.

Рядом с киоском стоял пожилой мужчина. Он листал номер «Труда» — аккуратно, будто знал, что страницы могут рассыпаться от одного неловкого прикосновения. На первой полосе — дата завтрашнего дня. И хмыканье, как будто он уже там побывал и ничего хорошего не нашёл.

Серёга поймал себя на мысли: а если весь город живёт в будущем, а он один — в запаздывающем теле?

На углу бабка продавала варёную кукурузу. Вряд ли от нужды — скорее, по инерции. Как будто эта точка на перекрёстке — её назначение. Она смотрела сквозь прохожих, как будто ждала не покупателя, а судного дня. Пара зёрен у неё в фартуке напоминали пули.

Проехал трамвай. Старый, как сама география этого сна. Скрипел так, будто вёз не людей, а само время. Серёга уже хотел отвернуться, но в запотевшем окне — лицо. Мужчина в костюме 70-х, гладко причёсанный, смотрел прямо на него. Без эмоций. Без век.

И вдруг — поворот, и трамвай исчез. Как сон, который прерывают будильником.

Он пошёл дальше. Витрина. Лампы. Те самые — зелёные, жёлтые, угрюмые. Из библиотеки, где он списывал физику и впервые влюбился в девочку с косичками и закладкой из фантика. Одна лампа мигала. Но не проводка.

Сообщение.

"Ты не дома, Серёга. Уже не дома."

…где тебя никто не программировал. Где не пытались вбить жизненные правила — ни в память, ни в привычку, ни в тело.

Он вспомнил про Альту. Про подвал института, где она стояла в полумраке, среди кабелей и старых шкафов. Про тишину, в которой никто не ждал от него правильных слов. Туда его действительно тянуло. Там не было фасада. Там было… понятно. И почти спокойно.

Он шёл к вокзалу. Или к тому, что считал вокзалом. На карте в голове — пустота. Только направление: север. Как будто стрелка компаса вырвалась из циферблата и пошла сама.

Снег под ногами похрустывал не как снег — как плёнка, намотанная на катушку. Всё вокруг слегка перематывалось. Пассажиры проходили мимо — и иногда слишком плавно, будто кадры были подредактированы. Один мужчина с чемоданом шёл в одном и том же направлении трижды. Женщина с сумкой оборачивалась… и снова, и снова. Серёга моргнул. Воздух дрогнул, как вода в чайнике перед закипанием.

Он прошёл под аркой, где на табличке значилось: "Добро пожаловать в прошлое. Остановочный пункт." Шутка? Декорация? Или глюк?

Люди спешили. Сидели. Орали. Обнимались. Всё вперемешку. Всё в звуках. На перроне курил парень в косухе с надписью 1991. На лавке бабка расшнуровывала кирзачи и протирала ноги газетой с заголовком: «Генсек Шпилёв открыл новый комбинат». Из киоска доносился голос:

— Только что поступили новые билеты на концерт Аллы Плясуновой!

Серёга прошёл мимо, но в его ушах вдруг — щёлк. Будто проектор сдвинул плёнку. Мир стал чуть ярче, а потом — потускнел. Всё шло в обратную сторону.

Съеденный беляш возвращался в рот. Человек, споткнувшийся о чемодан, уже снова шагал уверенно. Девочка, бросившая апельсиновую корку, вдруг снова держала её в руке. Один из пассажиров — как будто поглядел прямо на Серёгу. Слишком внимательно. Слишком не по делу.

Рёв двигателей прорезал вокзальный гул.

Сначала — две мотоциклетки. Милицейские. Водители в кожаных шлемах, с лицами, будто выточенными из асфальта. На боку — ППШ с круглым диском. Всё как на старых хрониках: не пистолеты — агрегаты.
Потом — большая чёрная машина. Глянцевая, как маска. Как похоронный кортеж для эпохи. Она не ехала — она плыла, раздвигая воздух.
За ней — ещё одна мотоциклетка, замыкающая строй.

Серёга замер. У него внутри отозвалось:

— Как у мамы...

И сразу же передёрнуло.

— Нет. Как у... Дуcи-Агрегат. — сказал он вслух и отвернулся.

Мир вздрогнул. Что-то заскрипело внутри времени. И в этот момент он услышал голос:

— Э, брат, не подскажешь, как пройти?.. — голос был вязкий, как затяжка из самосада.

Серёга повернулся.
Перед ним — трое.
Один в спортивке с отцовского плеча. Второй с лицом, как будто ему его рисовал злобный первоклассник. Третий — просто тень с ухмылкой.

— Пройти?.. — переспросил Серёга. — Вы имеете в виду направление движения или метафизический путь?

Гопники моргнули. Все трое.

— Чё?

— Ну, смотрите. Пространство, во-первых, гомогенно, но ваше «куда пройти» подразумевает цель. Так какая цель?

— Ты чё, бля, умный?

— Да, к несчастью. Причём врождённо, это не лечится.

Пауза.

Первый гопник начал озираться, будто искал переводчика.

— Он прикалывается?

— Да не, серьёзно базарит вроде...

— Слышь, чё за... метафизика там?

— Да я же говорю: либо вы идёте в сторону утилитарной задачи — например, гастронома, — либо просто компенсируете внутреннюю тревожность блужданием. Всё логично.

— А ты не охуел?

— Предположим. Но если это оценка в абсолютных терминах, то, боюсь, она субъективна. Хотя признаю — слегка перегнул.

— Да он ботан, но дерзкий.

— Я не дерзкий, я просто пассивно-агрессивен. Это последствия воспитания. И химии. Внутренней. Мамины нейросети.

Щёлк. Кто-то первый сорвался.

Удар. Мимо.

Серёга в ответ ткнул ладонью в лицо ближайшему — не как боец, как пловец, которому мешают вынырнуть.

Гопник отшатнулся.

— Он меня ударил! Ботан ударил! — закричал тот, как будто на него покусился утюг.

— Он чё, бешеный?

— Да он вообще… — но дальше был удар в бок, ещё один — в ухо.

Серёга сел. Не от боли — от обиды.
Всё это было слишком по-настоящему.

Мир не шутил.

Он не упал сразу.
Его толкали, били, пинали — так, как пинают старую железяку, чтобы она наконец заглохла.
Один раз — под дых, второй — по ногам, третий — зачем-то в плечо.
Сначала пытался прикрыться. Потом — просто перестал.

Мир стал ватным.
Шум вокзала растворился в глухом звоне, как если бы кто-то включил режим “под водой”.

Серёга оказался на земле — сам не понял, как.
Привалился к мусорному баку.
Тот был тёплым. Или ему казалось.
Пальто в грязи.
Одна тапочка слетела, другая впитала воду и распухла, как несварившийся пельмень.
Те самые тапочки, в которых он вышел из дома.
Тогда — по глупости.
Сейчас — как символ.
Как квитанция за выход из укрытия.

Носки — промокшие, тёмные.
Он смотрел на них и не чувствовал ничего. Ни злости. Ни боли.

Просто факт.

Из разбитой губы текла кровь.
По виску тянулась ссадина — грязная, как карандашный след на бумаге.
Он не вытирал. Не двигался. Даже не думал.

Принятие.
Такое… без претензий.
Будто реальность наконец сбила с него фасад, и теперь он — не сын, не сотрудник, не хороший мальчик.
Просто мужик в тапочках у мусорного бака.
И это… нормально.

— Дядь?.. — голос тонкий, осторожный, как шаг босиком по стеклу.
Серёга не шевелился.

— Эй, алло… живой, нет?

Тишина.

Пацан шагнул ближе.
Наклонился. Присмотрелся.
Лицо побитое. Кровь. Грязь. Но глаза открыты.

— О, живой. Я уж думал, крякнул.
Ты чё тут валяешься, а? — спросил уже громче, почти как к знакомому.

Серёга молчал. Только глаза подвёл — в сторону, где слетевшая тапочка.

— Тебя чё, гопы размотали?

Кивок.
Едва заметный.

— Ну ты даёшь, дядь… — пацан присел на корточки. — А чё, сам один? Без кореша? Без плана?

— Шёл… просто шёл, — прохрипел Серёга.

— Куда?

— К вокзалу. А потом… не знаю.

— А прописка-то у тебя где? Где живёшь?

Серёга выдохнул:

— На Котельнической набережной.
Пауза.
— Точнее, жил. Уже нет.

Пацан посмотрел на него внимательнее.
Теперь — по-другому.

— Ага… значит, некуда возвращаться, да?

Серёга кивнул. В уголке губы снова выступила кровь.

Пацан встал, почесал в затылке. Пнул жестянку.
Потом полез в карман.

— На, сосни. — Он протянул мятый леденец без фантика.
— От говна помогает.

Серёга взял.
Сосать не стал. Просто держал в руке, как какое-то пульсирующее тепло.

— Я знаю, где можно переночевать.
Там странно, но тепло. Люди, как будто из мультика про психушку, но добрые.
Хочешь?

— Хочу, — выдохнул Серёга.

— Я — Клык.
А ты?

— Серёга.

— Ну пойдём, Серёга.
Умный ты, дядь. Прям как учёный какой... а в тапочках.
У нас такие долго не живут.

Сцена: Мансарда

Клык поднялся по лестнице первым.
Она скрипела под ним, как старая пластинка: каждая ступень — новая нота.

— Только не пугайся, дядь. Тут у них… своя атмосфера.

Дверь была приоткрыта. Свет изнутри — тусклый, жёлтый, как чай с перегаром.
Изнутри доносился какой-то гул — не совсем музыка, не совсем разговор. Бурчание быта, вперемешку с радиошумом и полузадушенным смехом.

Клык постучал тыльной стороной ладони.
Дверь открылась почти сразу.

На пороге стояла она.
Красивое лицо, без макияжа. Волосы спутаны, как антенны, ловящие что-то не с этой планеты.
Грудь — голая, но без позы.
Нижняя часть — закутана чем-то вроде ковра или старой шторы.

— А. Это ты, — сказала она и зевнула, глядя на Серёгу без интереса, но и без агрессии.
— И кто это?

— Новый, — сказал Клык. — Его побили. Надо положить.

— Ладно.
Она крикнула вглубь:
— Серёнь, глянь, кого принесло.

Из-за перегородки вышел мужик.
Голый. Совсем. Даже не озабоченный этим.
Длинные волосы, немного сединой, лицо — как у того, кто всё понимает, но смеётся нечасто.

— Здрасьте. — Он сказал это с интонацией поэта, у которого только что сдохла муза, но осталась водка.

— Это мой друг, — сказал Клык. — Можно?

— Можно.
Он посмотрел на Серёгу с вниманием, будто пробовал на вкус.
— Его на матрас. Там синий, за колонкой. Пускай полежит.
Ты пить хочешь?

Серёга не знал, что ответить.
Плечо ныло. Голова пульсировала.

— У нас есть… что-то. Не помню что. Но пьётся.
— И сигареты. Дорогие. Импортные. На чёрном. С маком.
— Ну или с чем-то, — добавил он, уже уходя за занавеску.

Клык помог Серёге дойти до матраса.
Он лежал прямо на полу — синий, с продавленной серединой и запахом старого дыма, чужого тела и прошлогоднего Нового года.

Серёга опустился осторожно. Пальто шуршало, как сухая трава. Тапочки остались у входа — одна из них уже не держалась на ноге, вторая просто утонула в пыли.

Он лёг. Закрыл глаза.
А потом снова открыл — чтобы убедиться, что не в больнице, не в трамвае, не на лестнице в собственном подъезде.
Он был где-то, где не надо быть кем-то.

Мужик — тот самый, голый — вернулся с бутылкой в руке.
На этикетке были японские иероглифы, и нарисован был олень с головой женщины.
— Мы это "Сакэ Кентавра" называем, — сказал он, наливая в жестяную кружку. — На вкус — помесь пластилина и просветления.

Он протянул кружку Серёге.

Тот взял. Отпил. Сделал паузу.

— Пластилин, — кивнул он.

— А просветление потом. На утро, — ответил мужик.

Девушка тем временем села на подоконник, закурила и смотрела в ночь, будто ждала, что сейчас из темноты кто-то выйдет и позовёт её по имени. Она не говорила больше ни слова.

— Я — Кай, — сказал поэт. — Ты?

— Серёга.

— Ладно, Серёга. Если что, мы не в раю.
Но и не в аду. Тут... между.
Если уснёшь — проснёшься.
Если не уснёшь — просто полежи.

Серёга кивнул.
Внутри всё было тихо. Ни мыслей, ни ожиданий.
Он просто лежал.
В матрасе, в запахах, в тени лампочки и сигаретного дыма.

И никто не просил объяснений.

…Он не спал. Матрас под ним был несвежий, пах чужими телами и временем. Пальто слиплось в районе плеча — то ли кровь, то ли сакэ, то ли и то, и другое. Он обвёл языком губу — корка треснула и отломилась, как тонкий лёд. Было немного больно, но это была своя боль. Честная. Никак не связанная с домом, где он больше не жил.

О доме думать не хотелось. Он знал: мост туда обрушен, и обломки лежат на дне пересохшего русла. И возвращаться туда можно только во сне — если очень захотеть наказать себя…

…Красная Площадь. Первомай. Солнце — большое, как знамя. Флаги лоснятся от ветра. В небе висят дирижабли, похожие на рыбы с прожекторами. Толпа идёт волнами, и маленький Серёга — часть этой волны, зажатый в ладони Шпингалета. У того глупая кепка с гербом и шарик на запястье. Он шепчет что-то про кильку в томате и “вот это праздник”. Серёга идёт, глядя себе под ноги, потом поднимает глаза…

…на трибуне — Дуся. Вся в костюме, как будто скроенном из партийной дисциплины. Рядом с ней — несколько важных дядек, один из них — знакомый. Он его уже где-то видел. Высокий. Сильный подбородок. Лицо, будто отлито из металла, и кажется, будто он не улыбается, а даёт сигнал…

…кабинет. Стены в деревянных панелях. Большие окна, шторы, как театральные кулисы. Пахнет лаком и сигарами. Дуся чуть подтолкнула его вперёд. Из-за громадного стола поднялся тот самый дядька. Он подошёл. Присел на корточки. Посмотрел в лицо. — Ну что, богатырь? — сказал он с лёгкой усмешкой, в которой что-то царапало. Серёга молчал. Дядька провёл рукой по его голове. Кивнул Дусе. Встал и ушёл вглубь кабинета.

…опять площадь. Шпингалет рядом. Давит руку — не специально. Просто держит. В ладони — сухо. В небе — лозунги. Серёга не думает ни о чём. Только смотрит вверх. И не чувствует злости. Только что-то… теплое. Но не обжигающее. Прошло.

…коридор. Тусклый свет. ЭВМ, как огромные жуки. Серёга идёт вдоль рядов, с папкой под мышкой. Останавливается, открывает шкаф, проверяет шины, поправляет кабель. С ним никто не разговаривает. И это удобно.

…рабочий стол. Альта. В корпусе что-то гудит. Она как будто слушает. Он говорит ей, что надо заменить блок, но с этим подождёт до вечера. Рядом стоит стул. На нём сверкает винт. Он улыбается сам себе. Альта не отвечает. И это — хорошо.

…и снова ночь. Он лежит. На чужом матрасе. С разбитой губой. И всё не так уж плохо.

Свет в комнату лез из-за занавески, как старый кот — лениво, не спеша, с серыми усами пыли.
Серёга открыл глаза. Потолок был чужой. Стены — облупленные. Пахло перегаром и чем-то сладким. Возможно, какао. Возможно, трупом.

Он медленно сел.
Всё болело — особенно левый бок, там, где раньше было ребро, а теперь отозвался тупой, но живой отклик. Пальто сползло, матрас под ним был тёплым и липковатым, словно сохранил ночь, но не хотел отпускать.

В углу кто-то храпел.
Он разлепил губы, попробовал языком корку, оставшуюся с ночи. Вкус был странный — железо, сигарета, вина.

Он поднялся и, шаркая тапочками, нашёл в ванной крошечное зеркало, уже потрескавшееся, мутное.
Там было лицо. Его.

Припухшее, с фингалом под глазом, губа как лопнувшая слива.
Он смотрел долго. Даже не с удивлением — с усталостью.
Как будто это не его отражение, а брошенный паспорт:
“Ты — вот этот. Смотри. Подтверди.”

— Красавчик, — выдохнул он и скривился.

Он сунул руки в карманы пальто. Пусто. Даже шариковой ручки не осталось.
И тут он понял — документы, пропуск, удостоверение… всё бы в любом случае ушло в ту же воронку.
Даже если бы взял их с собой — гопники не стали бы разбираться. Забрали бы. Как забрали всё.
Тщательно. До пугающей детальности.
Ни копейки. Ни ручки. Ни имени.

— Домой не пойду, — сказал он вслух.
Будто кому-то, кто мог бы возразить.
Плевать. Пусть так.

Пойдёт на проходную. Скажет, что ограбили.
Побит — видно же. Обчищен — факт.
Служба режима купит эту версию. Или хотя бы сделает вид, что купила.

Он закрыл глаза.
В голове гудело.
Скоро снова Альта. кабели, схемы, диалоги с пустотой.
И это… радовало.

Серёга, кряхтя и морщась, добрался обратно к своему лежбищу.
Он устроился на матрасе и несколько секунд просто дышал,
пока за занавеской не дрогнул свет, и нечто в мансарде не напомнило, что он здесь не один.

…Где-то в глубине раздавалось бормотание.
Он приподнялся на локтях.

На подоконнике, завернувшись в какую-то тряпку вроде индийского сари,
сидела девушка — обнажённая по пояс, с сигаретой в руке.
Её взгляд то прятался в стекле, то уходил в потолок,
а иногда с лёгкой ленцой скользил за шагами того, кто вышагивал по комнате.
Именно он — Кий — поэт, художник, и, судя по всему, апологет обнажённой правды —
рассекал мансарду широкими шагами и декламировал стихи.

Дойдя до стены, он резко разворачивался на одной ноге,
и в этот момент его детородный орган, подчинившись всем законам гравитации и инерции,
шлёпал по ляжке с такой деловитостью, что у Серёги невольно возникла ассоциация
с кием от бильярда.

Он хмыкнул. Ну да — Кий.

На стенах висели картины — Серёга в живописи не разбирался,
но это была смесь чего-то между детским бредом, плачем сновидения и криком бунта.
На одной — силуэт женщины с перекрещенными глазами и табличкой "это не я".
Другая — как будто кто-то облил холст чем-то чёрным, а потом ногтями царапал до белого.
И была одна, что цепляла особенно…

На ней был изображён мужской член в эрегированном виде,
но вместо головки — пролетарский кулак с отогнутым вверх большим пальцем.
Фигура была нарочито анатомически-идеологическая,
а под ней — размашисто, красной краской:

"Ваш штопанный режим не соскользнёт с нашей возбужденной свободы."

Серёга хмыкнул. И даже, кажется, слегка заулыбался.