Конец войны.

Жизнь Лидии Горбуновой нельзя было назвать счастливой. Впрочем, пока ее звали Лидонькой, и забор, обрамляющий их дом высоко вздымался над ее макушкой, пожалуй, все-таки она чувствовала то самое счастье, которое без оговорок и раздумий могла бы назвать абсолютным. Как у всякого ребенка, у которого есть семья, кусок хлеба, стакан молока и свобода, полная открытий и приключений. А вот с юностью уже не задалось. Волшебный возраст взросления пришелся у Лиды на революции и гражданскую войну. Страх, голод, смерть – ее бросало из стороны в сторону вместе с огромной страной, такой же несчастной, как и всякий ее житель. Сначала от тифа умерли две ее старшие сестицы, 18-летний брат Иван сгинул где-то в пучине борьбы за свободу. Кого от кого уже мало кто понимал. Ивана, кажется, прибило не то к банде Махно, не то к зеленоармейцам. Родители до последнего надеялись, что он вернется домой. Но так его и не дождались. Мать умерла от какой-то ужасной болезни, которая сушила ее больше года. Не помогли ни лекарства врачей, ни отвары знахарок, ни ворожба проходившей с табором колдуньи. Отец горевал, много пил и, в конце концов, замерз в зимнем поле, сбившись с пути. К своим 20-и Лида осталась одна в пустом и холодном доме. Сельская жизнь в то время представляла собой скорбную лотерею: если удастся посадить что-то в землю, то не обязательно получится собрать урожай, потому что поля в основном предназначались для битв и погонь. А если уж крестьянину посчастливится заполнить закрома зерном и картошкой, то проходящая армия своих, чужих или умеренных непременно конфискует все дочиста. Лида уже лет пять преподавала в сельской школе, получая вместо оплаты продукты от родителей учеников. Но теперь детей в селе почти не осталось, как, впрочем, и родителей, способных платить за обучение своих чад. Лиза отдала дом за несколько монет и переехала в Москву. Мужики деревенские часто говорили, мол, в столице и хлеб жирнее. Вот она и купилась. Устраивалась трудно, желающих сбежать от войны и разрухи в более-менее стабильный город, который потом стал еще и столицей, было предостаточно. Но Лиде, знавшей грамоту и счет, с хорошим, как говорили, крепким подчерком, повезло. Сначала она осела в заготовительной конторе, потом перешла в управление, поработала в банке, удалось даже устроиться секретарем к важному чиновнику из Гохрана.

А личная жизнь все как-то не складывалась. Красоткой Лида не была – высокая, тощая, с длинными русыми волосами, прямыми и жесткими как солома и с блекло-серыми невыразительными глазами слегка навыкате. Румянец щеки ее не брал даже в мороз. Так и ходила бледная как мел, с тонкими синюшными прожилками на висках.

«Лидка, тебе только косы не хватает,- шутил ее последний начальник, - Ты ж вылитая смерть. Тобой надо буржуев пугать, чтобы драпали пошустрее!».

Конечно, романы были. Не девушка она что ли. И на такую, вроде, неказистую нашлись желающие. Но Петю убили налетчики, а они и поцеловались-то всего три раза. Потом был Коля, неприятный тип с фиксой. Этого наоборот пристрелили милиционеры при попытке ограбить банк. Потом приятели чередовались, с годами становясь все более степенными, чаще женатыми. Но ни один так рядом с Лидой и не остался. Кто сам уходил, кого жена уводила, кого Лида изгоняла. Любви, которая бы примирила ее со всеми недостатками и помогла увидеть в мужчине лучшее, в ее сердце так и не случилось. Может мужчин на ее пути правильных не попалось, а может сердце ее, повзрослев в страхе, разрухе и войнах так и не отогрелось для чувств. Но все изменилось, когда родился Митенька. Отцом его случился Степан Зотов – не слишком постоянный Лидин ухажер,- геолог, мотавшийся по всей стране в поисках полезных для народного хозяйства минералов. Лида в те годы работала как раз в ГГРУ (в Главном геологоразведочном управлении). Из своей последней экспедиции в северный район Коми Зотов не вернулся. Одни говорили, что он влюбился там в дочь оленевода и навсегда забыл о геологии, другие сетовали, что замерз во льдах. Как бы там ни было, но он так и не узнал, что у них с Лидой родился сын.

Этот голубоглазый пухлый мальчуган перевернул ее скучную одинокую жизнь. Словно акварелью расписав каждый ее день в яркие тона. Небо стало голубым, трава зеленой, одуванчики во дворе желтыми, коты рыжими, а качели ярко-красными. Сердце Лиды оттаяло и полюбило. Стало мягким и пульсирующим новым горячим чувством. Первый зубик, первый шаг. А потом он сказал первое слово: «мама»… Не «дай» или «на» как большинство детей. А именно «мама», как самое важное в его еще такой юной жизни. Лида проплакала весь день от счастья. И еще много месяцев потом вспоминала с умилением и неизменным потеплением в уголках глаз.

***

Ганс двигался по разбитой улице, стремясь побыстрее попасть домой, где его ждал, как он надеялся, горячий ужин. И где его точно ждал маленький сын. Второе было куда важнее первого. Ужин есть или нет, да и черт с ним. А вот сын, это лучшее, что может случиться с мужчиной. Ребенок – это то сокровище, которым мужчина может поделиться с этим миром.

У Ганса в прошлом много было всякого, о чем он предпочел бы забыть. О чем он предпочел бы никогда не говорить с сыном. Это темное прошлое он хотел навсегда запихнуть в самый пыльный угол памяти, чтобы оно там сгнило и никогда больше не пробилось к свету. Ни он один хотел. Многие придерживались того же желания. Но вот его мальчик, его Эрик, его гордость и надежда, он действительно стал и его покаянием перед людьми и его прощением от жизни, которой Ганс причинил столько бед. Когда Ганс ушел воевать, Эрику едва исполнилось четыре. И он запомнил его пухленьким малышом, болтливым шкодиной. Он умудрялся так хитро щурить свои огромные глаза, что ему прощалась любая проказа. Просто невозможно было бранить, хохоча до колик. А смеяться, глядя на него, хотелось постоянно. На фронт он унес в кармане фотокарточку жены Лотты, совсем юной, красивой, в его любимом платье: голубом в синий цветочек. На коленях у Лотты фотограф запечатлел карапуза Эрика в красном костюмчике. Карточка была черно-белой, но он всегда видел ее только цветной. Такой цветной, что мог разглядеть легкий розовый румянец на щеках жены.

Война будет недолгой, уверяли их все вокруг. И правительство, и его командиры, и подруги Лотты из женского союза. Война и была недолгой. По историческим меркам так и вообще мгновением. Что такое шесть лет? Но за эти шесть лет Эрик из шкодливого карапуза вырос в пережившего войну, голод и смерть близких мальчика с большими, грустными, все понимающими глазами. За шесть лет случилось многое. Сломались, разбились в мелкие осколки, исчезли многие немцы. Женщины научились терять, мужчины научились убивать, дети научились рыть могилы. Лотта погибла во время бомбежки и свирепого огненного смерча, поглотившего и вылизавшего его родной Дрезден до черных, дымящихся руин. Эрик чудом оказался в пригороде. Лотта отправила его к родителям приятельницы на три дня. Подходя к тому месту, где раньше был его дом, Ганс уже ни на что не надеялся. Сердце ухало в пустой груди, набатом отдаваясь в висках. На войне бывало всякое. Он часто трусил, часто страдал, рыдал ночами от одиночества и отчаяния, днем рыдал от злости. За эти шесть лет он понял, что война – это не легкая увеселительная прогулка, не возможность проявить себя героем, и даже не борьба за какие-то высокие идеалы. Война – это ад. Это грязь, кровь, смерть и запах тухлятины. Это взрывы, вокруг, комья земли в лицо, это свистящая смерть и постоянное ощущение, что ты уже умер. Умер внутри, а снаружи продолжает жить, дышать, пить, есть, ходить и убивать твое тело. Человеческое тело, внутри которого нет ничего человеческого. Только звериные инстинкты. На войне ты либо хищник, либо жертва. И смена ипостаси случается настолько часто, что в конечном итоге ты превращаешься в загнанного зверя, готового откусить собственный хвост, лишь бы выскочить из надвигающейся цепи облавы. Вот о чем он хотел бы рассказать Эрику. Впрочем, Эрик может рассказать ему куда больше, судя по его глазам. У Эрика взгляд пожилого человека. Именно что пожилого, который пожил долго и пережил многое. В тот день, вернувшись с войны и замерев возле все еще дымящихся развалин своего дома, он понял, что умер окончательно. Все, что не добила война, рушилось и гибло сейчас.

- Это был мой дом, - тихо и печально проговорил кто-то рядом.

Ганс вздрогнул, глянул вниз и с трудом узнал в вытянувшимся вдвое, худом и бледном пареньке своего сына. Своего забавного карапуза Эрика.

***

«Однажды я сидел на подоконнике и ждал маму с работы. На улице стемнело, по снегу потянулась зловещая поземка, ветер раскачивал одинокий фонарь на углу. И мне подумалось, а вдруг моя мама не придет. Ни сейчас, ни через полчаса, не даже ночью, а вообще никогда. Вдруг что-то случилось, и мы больше никогда не увидимся. Мне стало так холодно, так одиноко и страшно. Я вспомнил ее, этого самого дорогого мне человека до мелких подробностей. Ее добрые серые глаза, в которых даже зимой играли желтые солнечные зайчики, ее белую, словно из фарфора кожу, ее льняные волосы, заплетенные в толстую косу, ее мягкие руки. Руки, которыми она гладила меня по голове в детстве, руки, которые держали мои ладошки, когда она учила меня ходить, руки, сжимавшие руль моего велосипеда, когда я впервые сел на него и чуть не свалился, руки которые делали мне так много добра, так часто выручали меня из всяких бытовых бед, так вкусно готовили и так ласково обнимали, шили, стирали, убирали, - как я теперь без них?

«Как же мне дальше жить без мамы?» - подумалось мне.

Я даже успел совсем уж малодушно всхлипнуть. Но тут в желтом круге фонаря я увидел ее. Никогда и ни с кем не возможно спутать мою маму. Высокая, стройная, прямая. Она шла медленно, валенки увязали в снегу. В двух руках она несла по сумке. А мне стало так стыдно! Взрослый парень сидит нюни по стеклу размазывает, когда самый дорогой ему человек тащит сумки по холоду. Меня скинуло с подоконника, и я побежал помогать. Я так счастлив, что у меня есть мама! Я так счастлив, что моя мама именно такая, какая есть!»

Лида бережно хранила это Митино сочинение. Перекладывала его промокашками, чтобы не затерлось, не порвалось. Митенька написал его в шестом классе. И победил с ним на конкурсе школьных сочинений. Он всегда старался быть лучшим. Однажды поняв, что он не такой как все, он пытался исправить эту ошибку судьбы, став действительно не таким как все. Но только не с худшей, а с лучшей стороны. Кажется, это случилось, когда он только-только пошел в школу. Вернулся как-то домой из двора не то озадаченный, не то понурый. Это было странно. Митенька всегда был заводилой среди детворы. Мастером на выдумки, организатором игр. Под его началосм ребята носились по улице с утра до вечера. То он придумает футбольный турнир между дворами, то в казаки-разбойники, то затеет какую-то викторину про животных, то загадай и угадай. Расстроить его удавалось не часто. А тут прямо-таки ходит, нос повесив. На вопросы «что случилось?» отмахивается, мол, «да, так…». Потом, уже после ужина, тихо спросил:

«Мам, а как это пригулять?»

Лида удивилась, о чем это он?

«Ну, мамка у Витьки сказала, что ты меня в подворотне пригуляла. Это ведь не так! Ты ведь моя мама, правда? Я никакой, не пригульный. Я родной!».

Лида всплеснула руками, дав себе зарок, волосы повыдергивать этой треклятой бабе из третьего подъезда. У которой один яд на языке. Как змея, право слово.

«Конечно, ты мой родной, Митенька. Роднее тебя никого нет».

«А папка мой…» - она уже рассказала ему, что его отец Степан Зотов погиб на Севере, почти как герой-полярник.

Митя тогда кивал, светя восхищенными глазами:

«Знаешь, мама, мой папка даже лучше полярника. Полярники что, они просто новые земли открывают. Да еще и мерзлые. Зачем они. Там ведь кроме льда да белых медведей ничего путного и нет. А мой папка искал в земле природные богатства. Чтобы наша страна стала еще лучше». Такой был ее Митя. Он старался видеть во всем только хорошее. Но все мальчишки жили с мамами и папами. Пусть те папы были далеки от совершенства. По большей части пили да буянили. Но они были. А у Мити отца никогда не было. Вот он и хотел быть лучше всех, чтобы этого изъяна никто не замечал.

***

Союзные войска учили немецких детей войне. По приказанию англо-гортанных офицеров мальчики и девочки должны были хоронить умерших солдат. Выкапывая полуистлевшие человеческие останки из-под обломков зданий, присыпанных воронок и траншей. Так, по замыслу победителей, немцы навсегда расхотят воевать. А еще была бомбежка Дрездена. Ганс бывал в эпицентре бомбежки, и знал этот сковывающий ужас ожидания смерти. Но даже он, солдат, прошедший всю войну, не мог представить, какие сны видит его десятилетний сын. От душераздирающих ночных криков и стонов, от которых кровь стыла в жилах, Ганс и сам потерял всякий сон. Когда он прикрывал ненадолго глаза и проваливался в предутренний мрачный туман, он видел Лотту. Видел ее разную, такую близкую, такую привычную, такую родную и такую недосягаемую. Видел и не ощущал. Слышал до боли знакомое шуршание подола ее платья. И не мог прикоснуться. И каждый раз просыпался со слезами на глазах. Он никак не мог привыкнуть к тому, что теперь его существование: он сам, опустошенный и израненный в душе; его сын, внутри поседевший мальчик; их скудная послевоенная жизнь, состоящая из тяжелой работы и плохой еды; их временное жилье на окраине, которое они снимают втридорога, платя хозяйке, одинокой старухе не только деньгами, но и работой.

Эрик трудится с ним наравне. Ремонтирует крышу и пол, правит окна и двери, метет двор, таскает воду по пять раз в день. И еще вместе с другими подростками выполняет наряд по разборам того, что еще недавно было большим и славным Дрезденом. Что это за жизнь? Какое у них будущее? Или это все? Конец. И он будет тянуться и тянуться до самой смерти… Он бы, наверное, умер. Не в том смысле, что наложил на себя руки. Этого и не требовалось. А просто лег и умер где-нибудь у дороги. Если бы не Эрик. Эрик с пронзительным взглядом своих больших, многопонимающих глаз стал его надеждой. Словно все перевернулось с ног на голову. Это Ганс опирался на подставленное сыном плечо. А не наоборот, как должно бы быть. Это Эрик вытирал ему слезы по утрам. Эрик варил ему нечто, что теперь называлось кофе. Эрик старался не волновать, не беспокоить, не раздражать. Это Ганс выживал рядом со своими стойким мальчуганом. И только держась за него обеими руками, он хотел выжить. Выжить ради сына. Выжить, чтобы когда-нибудь стать ему надежным отцом.

***

Лида бережно хранила все похвальные листы, которые Митенька получал каждый год с первого класса по девятый. За отличные успехи и примерное поведение. За подписью директора, с портретами двух вождей Ленина и Сталина в овальных рамках. Лида очень гордилась успехами сына. Так и не поняв, в кого он у нее такой уникальный. Кроме учебы, он успевал посещать секции бокса и шахмат, выучился играть на гитаре. Шутил, что последнее у него точно от отца – геолога. Потому что геологи, в его представлении, это бородатые мужики, проводящие досуг у костра с гитарой. Лида его не разубеждала. Честно говоря, она понятия не имела как проводил досуг отец Мити, Степан Зотов. По ее субъективному мнению, без водки там точно не обходилось. Но надо ли об этом знать его сыну, который к своим 17-и годам спиртное на дух не переносил? Не курил, не пил, не сквернословил. Говорят, таких парней теперь и не бывает. Как будто они раньше, где водились. Лида вообще таких не встречала ни разу. Был ли Митенька когда-нибудь влюблен? Позже, Лида узнала, что был. Нашла засунутое в любимую книжку Мити «Капитан Немо» свернутый вчетверо тетрадный листок. Ровным красивым подчерком сын написал:

«Милая моя Катя. Не проходит ни минуты, чтобы я не думал о тебе. Не вспоминал твоих кудряшек, твоего смеха, твоих веселых глаз. Мы знакомы совсем недавно. И я все думаю, как такой далекий, такой другой и чужой мне человек в один миг смог стать близким и родным. Это ведь чудо, правда? А чудесами надо дорожить. Чудо на то и чудо, что оно случается не с каждым и очень-очень редко. Катя, ты чудо моей жизни. Я люблю тебя…»

Лида читала, ежась и потея. Ей было неловко. Ей казалось, что она не имеет права этого делать. И делала только потому, что хотела узнать, кому же адресовал письмо ее сын. К кому потянулась его душа. Может быть, эта девушка так и не узнала о его чувствах. А теперь уже и не узнает. И если бы Лида могла понять, кто эта девушка, она бы отправила ей письмо Мити. Но кто эта Катя, такая далекая и чужая, ставшая ее сыну чудесным образом такой близкой, ей не удалось понять. Ни фамилии, ни тем более адреса на листке не было. Она внимательно пересмотрела выпускной альбом Мити, но в его классе ни одна Катя не училась. Во дворе она тоже не помнила Катю, подходящую ее сыну по возрасту. Проживала на первом этаже Екатерина Ивановна Подгорная, бабка лет 80-и, но вряд ли ее Митя польстился на увядшие прелести старушки. Лида хранила и этот листик. И даже перечитывала, хоть и смущаясь каждый раз. Но так она могла еще и еще раз прикоснуться к Митеньке.

Война началась, когда он только окончил 10-й класс. Он собирался поступать в университет на геологический факультет. Лида не одобряла этот выбор, зная, что для Мити это в первую очередь дань отцу, героически погибшему в экспедиции. А поскольку Лида не очень-то верила этому слуху, и, зная Степана близко, предполагала скорее версию с любовницей-оленеводкой, то и смысла в таком самопожертвовании не видела. Митя мог выбрать любую профессию. Но она его не отговаривала. Сын в свои 17-ть умел и принимал решения. И его трудно было свернуть с выбранного пути. Ну, а кроме того, геолог – профессия ничем не хуже других. Однако ни ее мечтам, ни Митиным не суждено было сбыться. Едва по радио объявили о начале войны, как сын засобирался на фронт. Он не был ни мечтателем, ни драчуном, никогда не сбегал воевать в Испанию, как другие мальчишки. Его решение основывалось на другом. «Мама, я должен тебя защитить», - сказал он так просто и естественно, как будто кроме него это во всей огромной стране сделать некому.

«Милый мой, ты подумай, что будет со мной, если тебя убьют?!» - не переставала твердить Лида, то всхлипывая, то рыдая.

«Меня не убьют, - не уставал он ее заверять, - Я сильнее, выносливее и что уж там, умнее многих парней. У меня разряд по боксу, по шахматам, у меня столько значков ГТО, что их некуда вешать, вон все вымпелы утыканы. Если кто и выстоит, то я. И такому как я, стыдно отсиживаться в тылу, мама!»

Митеньку убили через три месяца в бою под Брянском. А жизнь Лиды продолжилась. Вернее, продолжалось существование того, что осталось от убитой горем матери. Она отказалась от эвакуации, поступила в ополчение, разгребала последствия бомбежек, рыла окопы и траншеи, собирала и хоронила мертвых, иногда спасала живых. Она делала все машинально, не чувствуя и не ощущая. Война накатила на Москву, потом откатила как ужасная, несущая смерть и разрушение волна, понеслась назад, через Украину, Белоруссию, в Европу, до самой Германии. Понеслась, набирая силу и мощь. И наконец, обрушилась на своих зачинщиков, сравняв их с землей.

Москвичи вместе со всеми гражданами огромной страны советов, вместе со всем прогрессивным человечеством праздновали победу. Все, кроме Лиды. Она не ощущала этого праздника. Она эту войну проиграла. Ее сын проиграл. И никакой победы для нее не существовало. Ее жизнь закончилась вместе с серым листком похоронки. И больше уже никогда не возродиться.

***

Ганс шел домой, надеясь на горячий ужин. И зная, что его ждет Эрик. Дети заканчивали работу чуть раньше взрослых. И у них было время приготовить родителям нехитрую еду. Что у них сегодня? Картошка? Ганс усмехнулся, рот его наполнился слюной от одного воспоминания о горячей картошке, от которой поднимается густой, ароматный пар, которую нужно посыпать крупной солью…

Он увидел ее сразу же. Ее невозможно было не заметить. Она стояла на обочине разбитой улицы, там, где раньше стоял большой дом с пузатыми балконами, искусно украшенными каменными розами и тюльпанами. Женщина была одета в черное платье до лодыжек, голову ее покрывал черный платок с бахромой. Бледное узкое лицо, невыразительные черты, высокая, сухая как жердь. Ганс почему-то сразу понял, что она ждет именно его. Он замедлил шаг и остановился, дав ей возможность подойти. И она шагнула к нему.

***

Решение созрело не сразу. Сначала она просто мучилась от безысходности, ища спасение от своего горя. Как там люди говорят, время лечит? Только вот Лиду оно врачевать не желало. Проходили дни, тянулись месяцы, долго и мучительно ползли годы. А боль разъедала ее изнутри. И казалось бы, все уже растворено как кислотой – нет ни сердца для страданий, ни легких для дыхания, а внутри все равно все жгло и ныло как в первые дни после получения похоронки. Лида сразу тогда поняла, что надеяться не на что, Митеньки больше нет на этом свете. Потому что все его письма, все тетрадки и альбомы вдруг похолодели. Словно и из них выскользнула жизнь. Они разом превратились в ворох воспоминаний. И не грели ее, а только мучали, напоминая об утрате. В одну из ночей, уже после войны она спросила себя:

«Кто же тот человек, который убил Митю? Живет ли он? Вернулся ли домой? Помнит ли он о том, что сделал? Да и знает ли вообще?»

Война же не дуэль. Митенька погиб в бою, а это значит имя убийцы ей никогда не узнать. А стоит ли? Ведь любой немец, побывавший на русской земле в годы войны – убийца. Кого-то да убил. Если не ее Митеньку, то другого сына, отца или брата. И она подумала, что ей любой сгодится для мести. Пусть у других война закончена. Ее война все еще продолжается. Пока она не заберет за Митеньку другую жизнь.

Утром с постели поднялась совсем другая женщина. Сильная, решительная, волевая. У нее была цель. И она намерилась ее выполнить. Она поставит точку в этой войне. Свою точку.

***

- Добрый вечер, - вежливо поздоровался с ней Ганс, - У меня такое чувство, будто вы меня ждете.

- Если вы Ганс Берг, то так и есть, - в ее немецком был легкий акцент, выдающий в ней иностранку. Француженку? Итальянку? Он не понял, но уточнять не стал.

Вместо ответа он кивнул и улыбнулся. Женщина была его старше, но не на много. Наверное, сгодилась бы ему в тетушки. Если бы была сильно младше его матери. Она растянула губы в улыбке.

- Вы с работы? – спросила она.

- Да, - он опять кивнул, дивясь, откуда она так хорошо его знает. Ему стало не по себе. Когда о тебе много знают, это не сулит ничего хорошего. Это он еще до войны понял, когда пару раз попал под бдительное внимание службы СС.

Она словно почуяла его опасения и продолжила уже более дружески:

- Не переживайте, я не из разведки, и не из полиции. Я просто хочу с вами немного поговорить о том, где вы служили в первые два года войны.

- Зачем? – он удивленно вскинул брови. Холодок, трепетавший между лопатками никуда не исчез. Что-то странное было и в этой женщине, и в этой встрече, и уж тем более в этом разговоре, - И кто вы, собственно?

- О, я забыла представиться, меня зовут Ангелла Кларк, - она расслабилась, с между ними словно лед растаял. Почему-то захотелось ей улыбнуться. В глазах ее заиграли желтые солнечные зайчики, - Я писатель. Собираю материал для книги о первых годах войны. Мне дали несколько имен военных, кто участвовал в боях под Брянском. Мне важно узнать, как было на самом деле со слов простых солдат, понимаете?

Американка. Писатель. Сейчас все пишут о войне. Так что ничего удивительно нет в том, что она привязалась к нему вот так, посреди улицы. Правда ее черная вдовья хламида мало напоминала о жизнерадостных американских девицах, которые скрашивают досуг союзных войск в местных пивных. Те все грудастые, с крупными белыми зубами и широченными улыбками. А эта… хотя она ведь и не солдатская подружка. Она писательница.

- Я заплачу.

Вот это был уже серьезный разговор. Ганс представил, что может разжиться парой лишних монет, на которые купит что-нибудь на ужин, а если повезет, то новые ботинки Эрику. А то парень морщится от боли по утрам, натягивая старые, из которых он давным-давно вырос. Да и дырявые они. Одно название, обувь. Он улыбнулся и кивнул.

- Я вас провожу, а вы расскажите мне все по дороге.

- Да что там рассказывать. Первые годы немецкая армия катила по русским как асфальтоукладчик, почти не встречая сопротивления…

***

Лида сразу решила, что солдата она убивать не станет. Что это за месть, прийти и убить. Если бы ее кто-нибудь убил сейчас, она бы не возражала. Нет, смерть – это слишком легкое наказание. Вот смерть близкого человека способна превратить жизнь в пытку. Это Лида не понаслышке знала. И именно этот ад она собиралась устроить убийце Митеньки. Ну, да, условному убийце, конечно, кого удастся найти. Еще она думала, что несмотря на всю жестокость и бесчеловечность плана, она все-таки совершит благое дело. Вот если бы все осиротевшие матери и вдовы лично покарали убийц своих близких ни судом, ни расправой над главарями, а дотянулись бы до каждого солдата, участвовавшего в войне, вот тогда люди действительно расхотели бы воевать. Если бы каждый солдат знал, что его настигнет возмездие, разве стал бы он рисковать и брать оружие в руки? Пусть она будет пока одна. Но она хотя бы не простит и не забудет. И пусть этот человек, который отнимал жизни у других поймет каково это, когда заберут самое дорогое у него. Немецкий она знала хорошо. Выучила еще до войны на курсах переводчиков, чтобы получить работу в министерстве иностранных дел. Теперь, когда война закончилась и понадобились свежие кадры, она умудрилась устроиться при посольстве СССР в Германии. Сама вызвалась поехать. Ее, конечно, долго проверяли, но никаких подозрений ее биография ни у кого не вызвала. Уже весной 1946 года, через год после победы над нацистами Лида очутилась в Дрездене с комиссией по оценке разрушений. Работала секретарем и переводчиком. И ей не составило труда найти нескольких солдат, которые участвовали в бою, в котором погиб ее Митенька. Раздобыть трофейный Вальтер было вообще плевым делом. Это добро никто и не учитывал. Более того, женщины из посольства и на улицу-то без оружия не выходили. Считалось, что оно необходимо для самообороны, и стрелять представительница СССР могла практически в любого немца. Разбирательство, конечно, было бы, но не тщательное. Так что Лидия практически ничем не рисковала. Застрели она хоть дюжину немецких женщин и детей, ее вряд ли наказали бы по всей строгости. Но ей нужен был только один. Только один мальчик. Сын Ганса.

Они дошли до дома, где Ганс с Эриком снимали комнатушку. Он уже успел поведать ей большую часть того, что помнил о боях под Брянском. Помнил он немного. До России они повоевали в Польше, уже изрядно озверели. Пришли-то в армию настрелянными новичками. Ганса в первом же бою чуть не убили, потому что он из окопа высунулся оглядеться, как оно. Война быстро учит уму разуму. Так что к Брянску он знал своих, убивал чужих, действовал на автомате, как машина по выживанию. Убить, чтобы не убили тебя. Вот и вся солдатская наука.

- Может быть у вас сохранились фотографии того времени?

Ганс вздохнул. Ему очень хотелось есть. Но заработать лишние монеты ему хотелось еще больше. Манила перспектива купить Эрику нормальную обувь. К тому же у него были кое-какие снимки. Не 41-года, а 43-го, кажется. Да какая разница? Разве эта дама увидит разницу?

- Ладно, - махнул он рукой, - Давайте зайдем в дом, я покажу вам фотографии.

В комнате она огляделась, словно искала кого-то. Или ждала. Ганс полез под кровать. Где-то там стоял ящик с фотографиями и письмами. В доме, конечно, ничего не уцелело, но он целый год кропотливо собирал фотокарточки по оставшимся родным и знакомым. Вот, наскреб на небольшое воспоминание. Три фотографии Лотты, два детских снимка Эрика, да письма его жены к матери и к подружке. Остальные фотографии он привез с фронта. Дружки, по больше части погибшие, он на танке. Зачем только ему эти воспоминания? Их-то он как раз больше всего на свете хочет забыть. Надо бы выкинуть. Может отдать этой странной женщине? Пусть использует для своей книги, если хочет. Он разогнулся и, глянув на нее, замер. На него смотрело дуло пистолета. Ни один солдат, прошедший войну, не может спокойно смотреть в лицо смерти. А то, что за ним пришла смерть он уже не сомневался.

- В битве под Брянском кто-то из вас – немцев убил моего сына. Ему было всего 17-ть, - отчеканила женщина, и он понял, что легкий акцент выдавал в ней не американку, а русскую. Как он мог перепутать? Русских же видно издалека.

- Но при чем тут я?

Она пожала плечами. Взгляд ее был холоден как сталь. Желтые зайчики словно испарились. Это были глаза убийцы. Она собиралась нажать на курок.

- Тогда почему вы хотите убить меня? – в нем как у всякой жертвы затеплился маленький огонек надежды. Теплый и слабый. Ему не хотелось умирать. Не ради себя, ради Эрика. Он не мог бросить сына в этом страшном, расколотом мире. Возможно, ему удастся уговорить русскую, и она уйдет? Может быть ей что-то предложить? Но у него совершенно ничего нет, кроме треклятых фотографий в коробке, которую он все еще судорожно сжимал в руках, закрываясь ею как щитом, хотя оба они понимали, что это бесполезно.

- Кто сказал, что я хочу убить тебя? – она растянула губы в улыбке. Злой улыбке, - Я пришла отомстить тебе за смерть моего мальчика. Если я тебя убью, какая же это будет месть? Ты просто умрешь и ничего не почувствуешь. А я хочу, чтобы ты чувствовал боль потери так, как чувствуем мы – матери, у которых вы отобрали детей. Ты отобрал!

- Что… - в горле у него пересохло, - Что вы сделаете?

- Я заберу у тебя сына, - просто сказала она.

- Нет!

Ганс швырнул в нее коробкой, но она, словно ожидая этого, отступила в сторону. Он ринулся вон из комнаты, чтобы крикнуть, предупредить. Послышался выстрел. Голень его прошила жгучая боль. Но он не остановился, он допрыгает, доползет, дотянется до ручки и будет кричать что есть силы, чтобы Эрик бежал прочь.

- Эрик! Эрик, беги! – успел крикнуть Ганс.

Но тут дверь отворилась. И его мальчик, белокурый и голубоглазый влетел в комнату.

- Мама?! – в его голосе было столько надежды и неверия, столько отчаяния и горечи одновременно.

Ганс замер, готовясь к прыжку, чтобы закрыть Эрика собой. Однако женщина за его спиной тоже замерла и почему-то медлила.

Эрик оглядел женщину и понял, конечно, что ошибся.

- Простите, - упавшим голосом пробормотал он,- Соседка сказала, что отец зашел в дом с какой-то высокой женщиной. Ну, вот я и подумал… Уж не знаю, почему.

Об пол что-то тяжело стукнуло. Ганс вздрогнул и оглянулся. У ног женщины валялся Вальтер. А глаза ее застилали слезы.

Она увидела его совсем мальчишкой. Ее Митенька ворвался в комнату так, как врывался в нее каждый день после школы. С криком «Мама!». Белобрысый и голубоглазый паренек. Голос звонкий и такой похожий на Митин. Она бы все отдала за то, чтобы он еще раз крикнул «Мама». Но отдать ей было нечего. Можно было только подарить. Подарить свое прощение, подарить свою месть, подарить ему жизнь.

Женщина шагнула к Эрику, и Ганс, было дернувшись наперерез, каким-то внутренним чутьем понял, что она уже не причинит его сыну зла. Что-то сломало ее решимость. Что-то человеческое заполняло эту пустую оболочку тела. Что-то живое и теплое. В тело возвращалась душа.

- Милый, - она присела перед мальчиком на колени и, взяв его за руки, заглянула в глаза, - Я не твоя мама. Я твоя бабушка.

Эрик перевел удивленный взгляд на отца. Тот подумал, улыбнулся и согласно кивнул.