Конфеты

Конфеты

Домой идти абсолютно не хотелось. Лениво шаркая подошвами по асфальту, я размышлял о том, как мои родители отреагируют на выведенную практически каллиграфическим почерком надпись в моем дневнике:

«Подрался с одноклассником во время урока!»

Естественно, чуть ниже, но не менее аккуратно, было предложение для моих родителей явится завтра в школу для беседы. Лишь каким-то чудом я уговорил классного руководителя не звонить матери или отцу, ссылаясь на то, что я сам все расскажу им вечером и обязательно покажу замечание в дневнике. Пришлось включить все свое обаяние и красноречие, сетуя на вечную загруженность отца, которая вряд ли позволит ему поднять трубку, и на нервную работу матери в больнице, из-за которой она и так переживает, а новость о моей драке и вовсе выбьет почву у нее из-под ног. Добил я все самым драматичным рассказом о том, что если эту новость я не сообщу отцу лично, как мужчина, то я буду наказа настолько сурово, что до конца недели я чисто физически не смогу дойти до школы.

Не знаю, какой именно из аргументов произвел на классного руководителя большее впечатление, но звонка не состоялось. Однако, добавилась новая головная боль: как сообщить родителям о случившемся? Ведь если я не скажу им сегодня, завтра они не придут в школу, а значит завтра им будет звонить уже сам директор... Он у нас товарищ достаточно серьезный и хладнокровный. О, как он любил грозить исключением и ставить на учет…

Но самое обидное во всем этом то, что драка, произошедшая на уроке русской литературы, была лишь вынужденной самообороной. Мы должны были рассказывать стих, заданный еще на прошлой неделе, но из-за болезни учителя сдать его не получилось. Естественно, думая, что все просто смажется и задание затеряется где-то в школьной суете, я не повторял его и к началу новой недели благополучно забыл. А зря… Когда перед началом русского языка в кабинет зашел наш учитель, который поправился буквально сегодня, по классу прокатилась легка волна тревоги: вспомнит он о своем задании или нет? Через несколько минут волна тревоги была уже целым цунами: учитель не только вспомнил о том, что задавал до ухода на больничный, но и сказал, что спрашивать будет сегодня. У меня оставалась лишь одна перемена для того, чтобы попытаться повторить стих.

Нет – не повторить, а выучить заново.

И вот, урок начался, все отвечают с разной степенью успешности, а затем прозвучала и моя фамилия. Я вышел к доске и начал рассказывать то, что успело засесть в моей голове. Строчки я выговариваю одну за другой практически без интонации, боясь растерять слова. И вот, в одном месте я от волнения оговариваюсь:

«Ты теперь не так уж будешь биться,

Сердце, тронутое холодком,

И страна березового… сиса…».

Вот тебе и приехали. Не смог выговорить правильно слово «ситца» …

Далее продолжить я не смог, так как кабинет просто взорвался от хохота. Мне казалось, что этот смех продолжался вечность… Учитель вернул мне дневник, указав на то, что мне нужно подойти после уроков и рассказать все одному, в тишине. Невзирая на свой позор я даже обрадовался: возможность сдать все после уроков означала, что у меня будет еще как минимум две перемены перед тем, как я снова попытаюсь продемонстрировать свои навыки чтеца.

Однако, только я сел за свою парту, как в спину мне начал больно тыкать пальцем Семенов Егор – один из тех учеников в классе, для которых школа была не столько местом для учебы, сколько площадкой для развлечений и компенсации собственных жизненных проблем. При этом он еле сдерживал свой смех, постоянно приговаривая:

«Ну что, Сиса? Как дела у тебя, Сиса? Че так плохо рассказал про сису? А про пису будет?».

Ну и все в таком духе. Я несколько раз спокойно попросил его отстать от меня. Затем уже в более грубой форме выразился в адрес Семенова, за что получил замечание от учителя. Через несколько минут нападки продолжились и я, не выдержав, развернулся и смачно влепил ладонью по лбу Егора. Хлопок разлетелся по всему классу: все мгновенно затихли и обратили внимание на нас. Секунды, которые длились чуть дольше, чем бесконечность, и затем – реакция: я с обезумевшим взглядом и Егор с краснеющим лбом и дрожащими руками. Время вновь пошло с привычной скоростью, будто кто-то все-таки нажал на кнопку «плей» и Семенов, вскочив со своего места, быстро вцепился мне в рубашку, дернул и повалил с места.

А дальше была какая-то возня на полу, где я колотил руками во все подряд, особо не выбирая цели для удара… Когда Семенова с меня стащили, а учитель резким рывком поднял и поставил меня на ноги, я осознал всю серьезность ситуации: Егор стоял напротив, держась за разбитый нос, у меня же сильно саднила правая скула. Что-то в это время очень громко говорил учитель, который стоял, между нами, но я его практически не слышал. Все, чем была забита сейчас моя голова, это перебирание вариантов наказания, которое мне обязательно устроит дома отец, когда узнает о том, что я подрался в школе. На глазах у учителя!

Естественно, о том, чтобы рассказывать стих после уроков речи уже и не шло, так как это время было занято классным руководителем для того, чтобы примирить нас с Егором и занести обоим замечания в дневники. Уж лучше бы я сразу признался на литературе, что забыл стихотворение и получил свою двойку. Оправдать ее было куда проще, чем драку, да и наказание было бы куда менее серьезным.

Внезапно воспоминания разлетелись в стороны, словно испуганные голуби. Я услышал чей-то голос:

– Парень, эй! Парнишка!

Ко мне окто-то обратился, вернув меня в реальность.

– Милок, ты не сильно спешишь?

Я повернул голову в сторону, откуда доносился голос, и увидел бабушку, которая сидела на скамейке возле подъезда панельного дома. Такая типичная бабуля: в пестром платочке, который был на ней несмотря на достаточно жаркий весенний день. Таким же неуместным для данной погоды был и белый вязанный свитер с накинутой поверх нарядной жилеткой. С верхом сильно контрастировал низ: широкие, очень старые коричневые штаны по щиколотку с большой заплаткой на правом колене.

– Ну так как – не занят, а? – снова повторила старушка вопрос.

– Да так, домой иду. - коротко ответил я.

– Ой, милок, а не мог бы мне подсобить, а? – она кивком указала в сторону подъезда. - У нас, как назло, уже второй день лифт не работает… А куда мне, старенькой, аж на четвертый этаж? Помоги, подняться, красавец, проведи. А я тебя конфетами угощу! Шоколадными!

Конечно, представив, что придется придерживать эту старушку за руку целых четыре этажа, пока мы не дойдем до ее квартиры, я немного стушевался. Сколько это займет времени? Полчаса? Полдня? С другой стороны, если это затянется, может оно и к лучшему: устану, приду домой позже и лягу спать, а магия сна перенесет меня в ту часть вечера, где я уже встречаю родителей. Что же – выбор был очевиден. К тому же появилась прекрасная возможность хоть как-то отвести гнев отца в сторону, используя данную историю: похвалиться тем, что сделал доброе дело. Пусть и за конфеты.

Хотя, об этом можно умолчать...

– Ладно, чего не помочь-то. – я согласился.

– Ой, ну славно-то как! Пойдем-пойдем, милок! – бабушка, кряхтя встала со скамейки и оттопырила правый локоть в сторону, предлагая мне взяться за него. Наше восхождение началось…

И как же был труден путь! Через каждые три-четыре ступеньки старушка просила остановиться, перевести дух, и постоянно мне о чем-то рассказывала. Пока я преодолевал маршрут до ее квартиры, я прожил новую жизнь. Я узнал, как она родилась за пять лет до Великой Отечественной войны и, будучи еще маленькой, встретила в своем родном городе первые обстрелы. Как пряталась в лесу, когда ее родители погибли и как ее приютила другая семья. Потом она рассказывала о тяготах послевоенной жизни, о попытках хоть как-то улучшить условия собственного существования. О том, как она встретила своего мужа, о их свадьбе и переезде в наш город. После она поведала и о том, как они долго не могли завести детей, из-за чего ее супруг начал часто пить и пару раз дело доходило до развода, но каким-то чудом семья не распадалась. На третьем этаже я узнал, что муж ее умер одиннадцать лет назад, от какой-то болезни сердца, название которой я не запомнил. И сейчас она уже на пенсии, ей тяжело, но помочь некому, потому что ни детей, ни внуков у нее с мужем так и не случилось, а других родственников никаких нет – все давно умерли.

Так, история за историей, мы наконец поднялись на нужный этаж. От старушки пахло очень неприятно, на ее лице была сильная испарина, а рукав моей рубашки пропитался ее потом. Сказать, что мне было очень противно – не сказать ничего. Брезгливо отлепив мокрую ткань от своей кожи, я встряхнул рукой, чувствую, как по спине побежали неприятные мурашки. В это время бабушка уже открыла дверь в свою квартиру:

– Ну что, пойдем, угощу тебя конфетами! Как раз свеженькие – недавно покупала. Проходи – не стесняйся.

Она скрылась в дверном проеме, а я, постояв несколько мгновений в раздумьях, все же отправился следом. Как только я вошел в квартиру, в нос ударил неприятный запах, будто в помещении никто не проветривал уже целый год. Воздух был таким спертым, что было ощущение, будто я нахожусь в каком-то киселе. Но запах… Запах был ужаснее всего: мало того, что из-за духоты дышать было физически тяжело, так еще пахло чем-то кислым, протухшим. Естественно, я сморщил лицо. Это увидела бабушка и, немного изменившись в лице, показав ту эмоцию, которую обычно показывают обиженные люди, которые всем своим видом пытаются эту обиду скрыть, сказала:

– Ты не обижайся… Уж прости, что так. Просто у меня окна всегда закрыты – нельзя мне, чтобы сквозняки были и все такое. Иначе сильно тогда поясницу крутит… А убираться особо-то и сил нет уже. Так – смахну пыль, где смогу и все.

Мы молча стояли и смотрели друг на друга около минуты. Я не знал, как ответить так, чтобы еще больше не расстроить хозяйку квартиры, а она просто изучала меня своими старыми, но очень внимательными глазами. Затем на ее лице снова появилась та легкая улыбка, с которой она встретила меня еще на улице:

– А чего стоим-то? Я дома, и все – благодаря тебе. Погоди секундочку, сейчас я быстренько… - и она удалилась в одну из комнат, из которой я услышал приглушенный вопрос, – Как звать-то тебя?

– Витя. – коротко представился я.

– Значит, Виктор… Как мужа моего… А я – Зинаида Альгердовна! Ну, что, Виктор – чаю попьешь со мной, а?

Этого я опасался больше всего: видимо, конфеты не получится затолкать по карманам и торжественно съесть по дороге домой. Теперь у меня было только два варианта: либо отказаться от предложенного угощения и простой уйти, либо остаться в этой душной квартире и провести около часа, выслушивая очередной ворох трогательных жизненных истории, попивая тем временем дешевый чай из не самой чистой кружки. И в том, что кружки будут грязными, я был уверен на все сто процентов. Зинаида Альгердовна между тем вышла из комнаты, держа в руках целый пакет шоколадных конфет.

– Ну так как, составишь кампанию?

– Эм, знаете… Мне еще нужно к урокам подготовиться и… это… надо родителям помочь там, в делах их и… – я пытался выдумать хоть какую-то более-менее стройную версию того, почему я должен уйти именно сейчас.

– Ну, не хочешь – твое право, держать не буду. На вот тебе, как обещала – конфетки. – бабушка протянула мне весь пакет с конфетами.

– Это все – мне? – мои глаза удивленно смотрели на выданную награду.

– А что? Чаю ты попить со мной не хочешь, а я все равно столько сама не съем. – она улыбнулась мне очень широко, и я успел рассмотреть, что у нее не хватает многих передних зубов. – Испортятся, будет жалко. А эти, если честно, покупала по акции, думала по одной буду с чаем пить вприкуску, но уж больно сладкие, как на мой вкус...

Мне вдруг как-то стало обидно за бабушку. Я, по сути, помог ей только из-за обещанного лакомства, а она же тут совсем одна. И, когда я уйду, она останется здесь наедине со своими мыслями. В этой пустой, душной квартире, выбраться из которой - целое испытание, навязанное неработающим лифтом. Внезапно мне захотелось как-то еще помочь ей, немного повеселить ее своим присутствием. Я помялся немного, взял конфеты, а потом спросил:

– Может, Вам чем-то еще помочь нужно? Может, ковер выбить или там мусор выбросить?

– Ты же говорил, что тебе бежать нужно домой, а? – хитро прищурилась Зинаида Альгердовна. Затем она похлопала меня по плечу и чуть тише, с какой-то печалью в голосе, в глазах произнесла. – Мне ничего больше не нужно, спасибо тебе. Ты и так уже помог мне - сама бы я не справилась. Да и хоть поговорила с тобой, выговорилась… А то знаешь, как нет рядом никого, так и рассказывать же не станешь, а?

Затем она снова улыбнулась и проводила меня к выходу:

– Прощай, Вить! И спасибо, что помог!

Мы попрощались.

Домой я шел в раздумьях, пребывая в еще более мрачном настроении. События сегодняшнего дня и знакомство с Зинаидой Альгердовной объединились и тяжелой бетонной плитой прихлопнули остатки моего хорошего настроения. Весь день я провел в этих переживаниях. Однако, мои рассуждения были прерваны, когда в районе половины седьмого вечера я услышал, как открывается дверь в квартиру. Сначала с работы вернулась мама, а буквально через минут десять пришел и отец. Дождавшись, пока они переоденутся, я решительно вышел к ним с дневником и в лоб вывалил все, что произошло сегодня в школе. Естественно, стараясь по максимуму обелить собственное имя и приписать Семенову все самые страшные грехи этого мира. К сожалению, история о помощи бабушке вписалась в данный рассказ весьма и весьма плохо: мать меня не слушала, а только лишь сокрушалась по поводу того, что никак не ожидала от меня драк в девятом-то классе. Отец к концу моего рассказа и вовсе встал, не уделяя внимания истории о моем тимуровском подвиге, взял со стола ключи от автомобиля и ушел в мою комнату, а затем вышел оттуда, держа в руках монитор от моего компьютера. Мать сразу прекратила читать мне нотации, а отец, подбросив ключи вверх и, ловко их поймав, сухо сказал:

– Неделю монитор будет в моей машине. Завтра мы с матерью будем в школе, побеседуем с классным руководителем. И если ты хоть немного наврал и все было совсем иначе – наказание продлиться еще на неделю. А если выясниться, что драку начал ты, то смело добавляй еще семь дней к наказанию.

Потом мы поужинали, хотя я просто поковырял макароны в тарелке и еле заставил себя проглотить одну котлету, после чего отправился в собственную комнату. Отец сказал, чтобы я занялся стихотворением и выучил его к завтрашнему дню.

Сидя над книгой, я вспомнил, что в рюкзаке у меня лежали конфеты, полученные мною от Зинаиды Альгердовны. Достав пакет, я положил его на стол рядом с раскрытым учебником по русской литературе, на страницах которого было то самое злосчастное стихотворение Есенина. Я, продолжая читать строку за строкой, не глядя развязал пакет, достал одну конфету и, освободив ее от обертки, закинул в рот. Буквально сразу же, как только я ее раскусил, я почувствовал весьма странный, прогорклый вкус и вязкость, которая для шоколадных конфет обычно не характерны. Я бросил взгляд на пакет, и увидел, что все конфеты в нем мятые, с какими-то следами то ли грязи, то ли плесени, а кое где ползают белые маленькие черви!

Я судорожно выплюнул то, что жевал, на стол и в ужасе чуть не свалился со стула: среди шоколада и моей слюны также ползало пару червей! Меня чуть не стошнило, однако я смог сдержаться и, трясущейся рукой смахнув конфету к остальным в пакет, быстро выбежал из комнаты и затолкал все в мусорное ведро, а затем схватил его и устремился к выходу, чтобы выбросить в мусоропровод содержимое. Как же такое могло быть? Неужели та старушка просто отдала мне испорченные конфеты и наврала, что они свежие? Или она их действительно купила в магазине, но не заметила, что они испорчены? В любом случае ситуация та еще…

Вечер становился все хуже и хуже... Родители меня отругали, компьютера нет, завтра есть риск лишиться его еще на неделю, если классный руководитель расскажет все чуть более правдиво, чем я, а конфеты, которые достались мне от бабушки, оказались полностью испорченными. Стих теперь и вовсе перестал хоть как-то отражаться в памяти, поэтому я просто лег спать. Не знаю, заходил ли ко мне отец для того, чтобы проверить мои успехи или нет, но спал я до самого утра.

В школе все тоже пошло наперекосяк с самого начала.

Когда мы с родителями прибыли, нас сразу отправили к директору, где уже стоял Семенов Егор со своей мамой, которая сразу же начала обвинять меня в том, что я во всем виноват, и, к тому же, только ее сын пострадал, поскольку я разбил ему нос. После того, как закончилась словесная перепалка родителей, директор объявил мне и Егору выговор, обозначил, что подобное поведение недопустимо, особенно для учащихся старших классов, а после – пригрозил учетом. Мама извинялась, отец молча стоял и краснел, а когда мы вышли из кабинета, он сурово глянул на меня и сказал:

– Две недели.

– Но почему? – возмутился я. – Ты же слышал, я не соврал и…

– Две недели! За то, что мы вынуждены были позориться перед чужим человеком и директором.

Мама ничего не прокомментировала, просто покачала головой лишь добавив, что теперь будет справляться о моем поведении в школе чаще. После родители ушли, а я пришел в свой класс, в котором половина учеников еще помнили мою вчерашнюю оговорку и дали мне об этом понять, встретив меня громогласным «О, Сиса пришла!»… Хотелось провалиться сквозь землю прямо там!

Каким чудом я дотерпел до конца дня, не ввязавшись в новую драку – не знаю.

Вторая попытка рассказать стих также не увенчалась успехом. Хоть я и был один в кабинете, а учитель слушал меня в пол уха, заполняя журнал, я все также тараторил и сбивался… А когда наконец произнес последние строки, то услышал свой приговор:

«Ну, Виктор, у тебя целый вечер был в распоряжении, а рассказал ты еще хуже, чем вчера… Драка бесследно не прошла, а? Тут только тройка, и то – считай с очень большим минусом!».

И слово «очень» было растянуто до неприличной длины. Даже для учителя это было слишком.

Путь домой был еще тяжелее, чем вчера. Голова была забита дурными мыслями: когда отец узнает, на сколько я пересдал стихотворение, я могу лишиться компьютера еще на одну неделю. Практически месяц просидеть дома, листая скучные книги и не иметь возможности поиграть, пообщаться с друзьями в социальных сетях – та еще перспектива…

Когда я вышел к дому, где вчера встретился с бабушкой, которой помог, я увидел мрачную картину: небольшая группа людей стояла возле черного автомобиля марки «ГАЗель» с надписью «Ритуальные услуги». Рядом с машиной, на трех табуретках стоял открытый, обитый красным бархатом, гроб. А в нем я увидел Зинаиду Альгердовну! Меня прямо прошибло насквозь, ведь еще вчера я разговаривал с ней, она улыбалась и рассказывала о своей жизни, а уже сегодня ее хоронят?

Не выдержав, я подошел ближе к группе людей и, прокашлявшись немного, решил задать вопрос:

– Это что – Зинаида Альгердовна? – глупо, конечно. Я же видел, что это – она.

– А ты что, знал ее? – высокий мужчина, одетый в черный костюм и державший небольшой венок, повернулся ко мне.

– Ну так, немного совсем. А от чего она, ну… умерла?

– Да кто его знает… - мужчина сказал это как-то небрежно. – Заказали вот подъездом машину ей, там уж пускай разбираются – на вскрытии. Милиция сказал, что экспертизу сложно сейчас провести будет.

– Сложно? А почему? – я не совсем понимал, о чем речь.

– Ну как, она же, по предварительному осмотру, больше двух недель в квартире своей лежала, того… мертвая. Окна закрыты были – с улицы запаха не слышно было… Да и в подъезде ее давно никто не видел. Думали, что уехала куда... А она там уже разлагаться стала. Никто б и не узнал, если бы вчера двери вечером к ней не открылись… Как правда – вопрос большой, но обещали разобраться… Ох, в подъезде тогда так запахло! Ну и с ее этажа Миша Чернышевский, как с работы возвращался, учуял вонь эту, заскочил туда. А она в комнате лежит уже… готовая.

Мужчина продолжал что-то говорить, но я уже не слушал его. Почувствовав, как ноги превращаются в мокрую вату, я чуть доковылял до той самой лавочки, на которой вчера сидела бабушка… Я был уверен в этом абсолютно точно! Я держал ее за руку, я общался с ней, принял от нее конфеты и…

Помог ей… Она же сказала мне: «Спасибо».

А потом я потерял сознание…