Конформизм в одиночестве

Катя Викторчик не шла в ногу со временем. Она бежала впереди, на шаг опережая, задыхаясь, но с идеально уложенными волосами.

Её жизнь была бесконечной лентой предписанных состояний. Она не выбирала — она считывала. Потребляла правильный эспрессо. Впитывала обсуждаемые сюжеты. Грустила осознанно и экологично.

Её квартира была выставочным залом трендов последних восемнадцати месяцев. Диван в стиле «новый уют» — жёсткий, как добродетель. На стене — плакат с цитатой: «Ты — не твоя эффективность». На кухне — три вида соли и сковорода, которую боготворят в дневниках про осознанность.

Главным инструментом был умный динамик.
— Алиса, что сегодня важно? — первый вопрос утра.
Мир послушно выдавал список:
— Утренние записи. Зелёный коктейль. Отключение от цифрового мира до полудня. Рекомендуемое настроение — осознанное спокойствие.

Катя писала три страницы потока сознания («хочу кофе, но нельзя, детокс»), взбивала зелёную пену, отключала телефон. Чувствовала спокойствие. Оно выходило карикатурно‑напряжённым, как улыбка на паспорт.

Чрезвычайная ситуация случилась в пятницу.

Сначала погас свет. Потом умер роутер. Умный дом погрузился в кому.
Телефон ещё держался, но интернет пропал — страницы не открывались, сообщения застывали с серыми отметками.
Динамик хрипнул:
— Подключение к се‑ти…
И погас.
К полуночи телефон разрядился окончательно.

Тишина обрушилась физически, как ватное одеяло.

Первая мысль: «Надо записать короткое видео. #катастрофа».
Но нечем.
Вторая мысль: «Что сейчас делают все?»
Она не знала.
Она была отрезана от Общего Разума.

Катя ходила по квартире, будто ожидала, что предметы предложат подходящее занятие.
Книга на столе? Нет, её неделю назад объявили «проблематичной».
Вязание? В моде макраме. Но она не умела.

Она села на жёсткий диван и попыталась подумать.
Мысли приходили готовыми формулировками, как заголовки:
«Важность замедления в эпоху турбулентности…»
«Экзистенциальная пустота как возможность для роста…»
Это были не её мысли. Это были шаблоны, поселившиеся в черепной коробке на правах арендаторов.

Отчаявшись, она сделала то, что не рекомендовал ни один автор дневника.
Пошла на кухню и сделала бутерброд.
Белый хлеб. Колбаса. Кетчуп.
Пища под абсолютным моральным запретом.
Пока резала, в голове звучал голос воображаемого специалиста по питанию:
«Глютен. Нитраты. Сахар. Ты отравляешь свой храм».

Она откусила.
И… ничего.
Ни озарения, ни угрызений.
Было просто вкусно.
И немного стыдно от этой простоты.

С наступлением темноты стало страшно.
Не от тишины.
От её собственного безмолвия.
Кто она, когда за ней не наблюдает гипотетический Наблюдатель?

Чтобы заглушить панику, она начала говорить с собой вслух.
— Итак, Катя. Чем ты хочешь заняться?
Внутренний голос попытался выдать:
«Практикой благодарности…»
— Заткнись, — сказала Катя. — Не надо благодарности. Чего ты хочешь на самом деле?

Наступила долгая пауза.
— Я хочу… — тихо начал настоящий, робкий голос откуда‑то из глубины, — …включить свет. И посмотреть какую‑нибудь глупую комедию. Ту, которую стыдно признать. И чтобы был попкорн. С маслом. Много.

Это было так неожиданно, просто и пошло, что она рассмеялась.
Смех прозвучал странно, неуверенно, как позабытый навык.

Она зажгла свечи.
Не потому что это в моде.
А потому что темно.

При свете пламени её идеальная квартира стала выглядеть иначе.
Не как выставка.
Как сцена после спектакля.
Вещи теряли наставительный блеск, становясь просто вещами.

Она нашла в ящике старый ноутбук предыдущих жильцов — тяжёлый, с потёртым корпусом.
Заряда оставалось на сорок процентов.
Запустилась пародийная комедия нулевых годов.

Катя села на пол, завернувшись в плед (который был просто тёплым, а не «создающим настроение»), и смотрела.
Смеялась над плоскими шутками.
Ела второй бутерброд.

В какой‑то момент, в тишине, прерываемой треском свечи и дурацкими диалогами, её накрыло.
Она плакала.
Не из‑за фильма.
А из‑за странного ощущения, что она впервые за долгие годы дома.
Не в отобранном пространстве.
А дома.
И этот дом был немного пуст и пах пылью, а не испарителем с бергамотом.

Свет дали в пять утра.
Телефон ожил, задрожав от десятков оповещений.
Динамик снова загорелся и бодро пропел:
— Доброе утро! В моде сегодня…
Катя подошла.
Посмотрела на него.
И выдернула шнур из розетки.

Она подошла к окну.
Рассвет был грязно‑розовым, неподходящим для снимков.
Она подняла телефон, чтобы сфотографировать, и опустила руку.
Просто смотрела.

День начался без вопроса:
«Алиса, что сегодня важно?»

Она сварила кофе.
Обычный растворимый.
Как у отца.
Он был невкусным.
Зато выбранным.

Она открыла тетрадь для утренних записей.
Чистый лист смотрел на неё.
В голове крутились формулы:
«экологичность бытия», «целенаправленность», «бережное присутствие».
Она отогнала их.
И написала:
«Сегодня я выключила Алису. Надеюсь, ей там не страшно. Мне — страшно».

Катя перечитала.
Стерла слово «сегодня».
Оставила:
«Я выключила Алису. Мне страшно».

Она закрыла тетрадь.
Села на край дивана.
И не знала, что делать дальше.

Ни шаблон.
Ни тенденция.
Ни внутренний голос не спешили отвечать.

За окном начинался обычный день.
А у неё — тишина.
Без подсказок.