Коник

— Каков дом! — Ставр и не знал, что на краю села есть такое сокровище. — Ему ж лет сто, не меньше!

— Жутко тут. — Аглая робко огляделась. Ей не нравились мальчишеские забавы, но это не повод оставлять друзей без присмотра.

— Не трусь. Здесь нет никого. Принесла?

Третий в их маленьком отряде был «ничейным». Тощий, босоногий, хмурый. Много таких после войны осталось.

Аглая достала из кармана завернутый в бумагу бутерброд.

— Держи.

Ставр фыркнул. Теперь жди, пока друг насытится да думай, чем себя занять в пустом доме.

Вдруг взгляд упал на коника, что валялся в углу комнаты. Мальчишка поднял игрушку. Цела. Пальцы сами собой сомкнулись на резных боках.

Тук-тук.

Скачет по изношенным половицам деревянный конь.

— Ты знаешь, куда жильцы делись? — тихо спросила Аглая.

— Померли, — не переставая жевать сообщил ничейный.

Тук…

Конь замер на полпути. Ставр прижал игрушку к груди, округлил глаза в предвкушении страшной истории.

Ничейный пожал плечами и отвернулся. Говорить не хотелось, а молчать не выходило.

— Говорят здесь раньше девка жила. Отец с матерью ее в строгости держали, только все равно не уберегли. Как-то раз они на ярмарку уехали, а она на хозяйстве осталась. Но не успела пыль дорожная осесть, как повадился к ней жених ходить. В любви клялся, жениться обещал, а как узнал, что зазноба его понесла — сбежал.

Чего только она не делала, чтоб позор скрыть: и травы горькие пила, и тряпками живот стягивала, только вот малец все равно родился, себе на погибель. Не стала девка ждать, когда он криком своим ее выдаст. Придушила, да закопала в подполе. С тех пор завелся в доме игоша — дух того младенца.

Поначалу просто шалил: то горшки перебьет, то белье раскидает, то в масло песок насыпет. А зимой, как кур в дом принесли, ими занялся. За две седмицы извел всех.

Тук-тук.

Не коник уже стучит о половицы, а сердце Ставра от страха бьется в груди.

— Может и не дух то вовсе, а лиса, — Аглая сама того не ведая вцепилась в рукав рассказчика.

— Может, — кивнул ничейный. — Но на том беды не кончились. Заболел сначала старик, а потом и жена его слегла. Мечутся в бреду, словно скинуть кого пытаются. Испугалась девка, откопала ночью, то, что схоронено было, да унесла из дому. Только вот и ее саму с тех пор не видали.

Потом в село черногвардейцы пришли и уже некому стало по ней плакать. Опустел дом.

Тук-тук.

Колотит ветер иссохшие ставни, замер коник в детских ладошках, не скачет.

— А игрушка тогда откуда? — Ставру очень не хотелось расставаться с находкой.

— Игрушка… — Ничейный сжал кулаки. — Игрушки появились потом... Сначала в дом заехали молодые. Хорошие они были люди, работящие, не злобливые. В положенный срок у них ребёночек родился. Маленький, болезный. Плакал все время и спал. Недолго он прожил, так и помер во сне. То его вещь.

Тук.

Упал на пол коник. Не желает играть с ним Ставр более, смотрит на него и душит в горле злые слезы.

— Примучил значит игоша мальца? Позавидовал чужому счастью?! А игрушку, как трофей себе оставил, так? — Мальчишка вскочил на ноги, пнул с досады коня, которого уже считал своим, и убежал прочь.

Дом затих. Ничейный опустил голову. Аглая подняла игрушку.

— Возьми. Это ведь твое?

Ничейный зажмурился и затряс головой.

— Не мой он. И жизнь не моя… Не трогал я мальца, напротив держал среди живых сколько мог. Видел, что любят его и не смел отпустить. Своих сил не хватало, и я тянул жизнь из скотины. Так бы и передавил всю, да ночью хозяин со мной заговорил. Все чин по чину. Поставил крынку молока, хлеба отломил. Именем позвал. В обмен попросил отпустить сына и занять его место. Как раз война началась, мужики из сел на фронт уходили. Вот он и переживал, как его хозяйка одна будет… Я согласился, принял еще теплое тельце, а вместе с ним и чужое имя, а своё забыл...

Отец ушел, а мы остались. Жили потихоньку. Я даже подрос немного. Матери, они такие, даже игошу откормят. Но украденное счастье в карманах не унесешь. Зимой ее не стало. Я готов был высушить всю деревню, чтобы продлить ей жизнь, но она запретила. Представляешь, она с самого начала знала кто я. Знала и любила, а я безрукий, даже не смог ее спасти.

— А что с ее мужем стало?

— Не вернулся... Так я стал ничейным. Не уйти далеко от дома, не упокоиться. Он знал мое настоящее имя, родной матерью данное, и мог бы меня освободить. Но теперь что об этом говорить.

— Ты этого хочешь? — голос Аглаи дрожал.

— Спрашиваешь еще.

— Тогда пошли. — Она схватила игошу за руку и потащила прочь от дома.

Туда, где за развалинами церкви зарастало травой старое кладбище. К могильному камню, на котором было нацарапано одно лишь имя.

— Вот. Здесь. Читай.

— Иван... — Ничейный впервые улыбнулся, а потом и вовсе расхохотался. — Ну надо же! Точно, Иван! Спасибо тебе!

Аглая утерла кулаком нос.

— Не стоит. И прости мою бабку, если сможешь.

«Давно простил», — принес ответ ветер.

Аглая кивнула и развернулась, чтоб уйти.

Тук-тук.

На нагретом солнцем камне гарцевал деревянный коник. А под ним в траве, раскинув руки лежал мальчишка. Тощий, босоногий. Сколько таких после войны осталось?

Июнь 2024