Контрабанда снов. Две сорванные башни

Глава 1. Две стороны одной монеты

Утро в городе Синапс всегда начиналось с гула ингибиторов и запаха остывшей золы.

Когда Марта открыла глаза ровно в 07:00, солнечный луч, пробившийся сквозь шторы, показался ей не золотым, а просто жёлтым. Спектральный класс G2V. Никакой магии, просто физика. Над кроватью мягко пульсировал голографический интерфейс Утреннего Протокола.

Её левое полушарие, отвечающее за порядок, здравый смысл и умение носить неудобную обувь, вступило в свои права. Марта знала, что она — это всё ещё она. Но днём она была Мартой, которая помнит о счетах за воду, о том, что локти на стол класть нельзя, и о том, что слова должны иметь прямой словарный смысл, а не вкус или цвет.

На кухне сидел Ленц. Он помешивал ложкой в чашке с тем, что в этом мире называлось кофе, хотя на вкус напоминало жжёный цикорий.

— Ты вчера плакала во сне, — сказал Ленц тихо. Он смотрел на неё с надеждой, которую Марта-дневная находила утомительной и иррациональной.

Она хотела сказать: «Мне снилось, что мы с тобой — две птицы, запутавшиеся в одной сети, и сеть эта сделана из наших недосказанностей».

Но «дневной режим» не пропускал такие глупости. Горло сжалось. Слова вышли сухими, как осенние листья:

— Наверное, переутомление. Я составлю график отдыха. Нам нужно быть продуктивнее.

Ленц опустил глаза. Тень от его ресниц легла на щеку, и Марте на секунду показалось, что эта тень похожа на трещину в фарфоре.

— Ты однажды сказала мне... — начал он, глядя в чашку. — Что я должен спасти тебя. От скуки. От серости. Помнишь?

You once told me...

Марта помнила. Но сейчас, при свете дня, эта просьба казалась ей капризом. Спасти? От чего? От стабильной работы в Архиве Утраченных Смыслов? От надежной крыши над головой?

— Ленц, давай без драм. У меня совещание через час. И, пожалуйста, почини наконец замок, он заедает. Это и есть настоящее спасение — исправный быт.

Он промолчал. Между ними снова выросла стена. Прозрачная, но непробиваемая стена из обязательств, приличий и «взрослого поведения». Марта чувствовала, как внутри неё бьётся другая Марта — та, настоящая, целая. Но дневной мир был слишком плотным. Он давил на плечи грузом условностей, заставляя её быть просто функцией.

Вечер в этом городе наступал не по часам, а по велению ветра. Когда фиолетовые сумерки залили брусчатку, Марта почувствовала Щелчок.

Словно кто-то невидимый снял с её головы тесный шлем. Левое полушарие устало замолчало, уступая место правому. Мир вздрогнул и преобразился.

Стены их маленькой квартирки раздались вширь. Теперь это была не комната, а каюта корабля, плывущего сквозь звёздную пыль. Скучный ковёр на полу превратился в карту неизведанных земель. Замок, который она просила починить, больше не был сломан — он просто напевал скрипучую песенку, охраняя их покой.

Марта посмотрела на свои руки. Днём они перекладывали бумаги. Сейчас с кончиков пальцев стекало мягкое сияние. Она была магом, но только здесь, в тишине их дома, когда город засыпал.

Ленц спал на диване, укрывшись пледом. Днём он казался ей несобранным и слабым. Сейчас, своим ночным зрением, она видела истину. Вокруг его головы вились золотистые искорки — его мечты. Он не был слабым. Он был тем, кто пытался удержать магию в мире, который её отвергал.

Она подошла к нему. Теперь она могла говорить.

— Прости меня, — прошептала она. Её голос теперь имел цвет — тёмно-синий, бархатный.

Марта коснулась его лба. Днём она видела морщинку беспокойства. Ночью она видела шрам от того, что он постоянно бился о её холодность.

Она взмахнула рукой, и в комнате пошёл снег. Не холодный, а тёплый, пахнущий ванилью и детством. Это была её магия, её способ сказать «я люблю тебя», который днём превращался в ворчание о немытой посуде.

— Проблема не в нас, — прошептала Марта, глядя, как за окном пролетают призрачные киты. — Проблема в том, что нам не дают быть целыми одновременно.

Самое сложное время — это 6:59 утра. Минута, когда магия уже пакует чемоданы, а здравый смысл ещё не успел надеть галстук.

Марта сидела за кухонным столом. Она знала: через минуту зазвенит будильник, и «Щелчок» вернёт её в состояние эффективной гражданки. Она забудет, как летала.

— Я должна оставить послание, — прошептала Марта. — Контрабанду.

Она схватила лист бумаги — обычный счёт за электричество — и перевернула его. Ночная магия позволяла писать не чернилами, а намерением. Она прижала палец к бумаге.

«Ленц, слушай меня. Я не холодна. Я просто заперта. То, что я сказала вчера про твои "глупые мечты" — это ложь Дневного Стража. Пожалуйста, не сдавайся. Взломай меня. Ты же обещал...»

Буквы светились мягким фиолетовым светом. Они пахли грозой и надеждой. Она приклеила записку на зеркало в ванной. Там, где дневная Марта будет искать свои несовершенства.

7:00.

Звон будильника прозвучал как удар хлыста. Марта моргнула. Голова слегка гудела. Левое полушарие мгновенно подгрузило список задач. Отчёт. Химчистка. Звонок маме.

Она встала, чувствуя привычную тяжесть гравитации. Прошла в ванную, включила резкий, безжалостный свет. Взгляд упал на зеркало. Там висел листок — счёт за электричество. Дневное зрение, лишенное магии, не видело фиолетового свечения. Марта видела лишь хаотичный набор слов, написанный, казалось, в темноте дрожащей рукой:

«Ленц... холодно... мечты... ложь... не сдавайся... ты обещал...»

Марта фыркнула.

— Господи, я что, писала стихи во сне? — пробормотала она с лёгким раздражением. — Какая пошлость.

Она скомкала записку. Её рука занесла бумажный комок над мусорным ведром. Но тут в ванную заглянул Ленц. Он был заспанный, в смешной пижаме.

— Доброе утро, — буркнул он, щурясь от света. — Ты чего там застыла?

Марта посмотрела на него. Внутри, где-то очень глубоко, под слоями логики и скепсиса, что-то царапнулось. Маленькая иголочка боли.

— Да так, — сказала она, и голос её дрогнул, совсем чуть-чуть. — Просто... нашла старый список покупок.

Она не выбросила комок. Она, повинуясь какому-то нелогичному импульсу, сунула его в карман халата.

— Ленц, — сказала она вдруг, глядя на его отражение в зеркале. — А что ты мне... обещал? Ну, когда-то давно?

В ванной вдруг запахло озоном. Кран капнул, но звук был похож на звон серебряного колокольчика. Ленц замер. В его глазах на секунду мелькнуло то самое выражение из ночного мира.

— Я обещал, что буду помнить за нас двоих, Марта.

— Понятно, — сказала она, возвращаясь к своему деловому тону, хотя рука в кармане крепко сжимала смятую записку. — Постарайся сегодня не забыть купить хлеб. Это будет лучшим проявлением памяти.

Но, выходя из ванной, она не включила свет на кухне. Ей вдруг захотелось побыть в полумраке ещё хотя бы минуту.

Глава 2. Утилизация чудес

Следующие три дня превратились в странную игру, правила которой понимала только одна половина Марты — та, что спала. А та, что бодрствовала, лишь раздражённо пожимала плечами.

День первый.

Марта нашла записку в банке с кофейными зернами. Она зачерпнула ложкой зерна, и на поверхность всплыл тугой бумажный шарик. Он пах не арабикой, а морской солью и йодом.

Марта разгладила его на столе.

«...ты однажды сказал, что хочешь спасти меня...»

— Странно, — сказала она, нахмурившись. — Ленц, ты опять разбрасываешь черновики?

Ленц лишь пожал плечами, пряча глаза за утренней газетой. Марта хмыкнула и сунула листок в карман халата. «Разберусь позже».

День второй.

Записка обнаружилась внутри её левой туфли, прямо перед выходом на работу. Марта почувствовала дискомфорт, сняла туфлю и вытряхнула сложенный вчетверо обрывок счета за воду.

Буквы на нём пульсировали слабым, едва заметным ритмом, как затухающее сердцебиение.

«...но спасать нужно не от мира...»

Марта проверила туфлю на наличие гвоздей. Гвоздей не было. Была только эта бумажка. Она положила её в тот же карман, к первой.

— Какой-то сбой в системе доставки почты, — пробормотала она, поправляя прическу перед зеркалом.

День третий.

Утро субботы. Спешить было некуда. Марта открыла холодильник, чтобы достать молоко, и увидела, что пакет молока светится изнутри мягким фиолетовым светом. На боку пакета, перекрывая информацию о жирности и сроке годности, проступили слова. Марта, поджав губы, аккуратно срезала картон маникюрными ножницами.

«...а от того, что мы забываем, как летать».

Она села за идеально чистый кухонный стол. Солнце (класс G2V, без отклонений) заливало кухню ровным, стерильным светом.

Марта достала из кармана два предыдущих обрывка. Разгладила их ладонью. Положила третий рядом.

Как только края бумажек коснулись друг друга, произошло то, что в любой другой книге назвали бы кульминацией. Края срослись без швов. Бумага перестала быть бумагой — она превратилась в пластинку чистого света. Текст вспыхнул и зазвучал у неё в голове голосом, полным любви, боли и ночной магии. Это была не просто фраза, это был ключ.

«Ты однажды сказал, что хочешь спасти меня, но спасать нужно не от мира, а от того, что мы забываем, как летать».

Записка левитировала в паре сантиметров от столешницы. Вокруг неё закружились крошечные, размером с пылинки, снежинки, не тающие в тепле кухни. Это было абсолютное, бесспорное доказательство того, что магия существует, что она сама — волшебница, и что её жизнь — это нечто большее, чем работа и сон.

Марта смотрела на это явление ровно минуту. Её левое полушарие провело полный, холодный анализ.

— Нарушение гравитации, — констатировала она вслух. — Визуальные аномалии. Сентиментальный текст с нарушением логических связей. Вероятно, микроинсульт или сложная галлюцинация на фоне стресса.

Она встала. В её движениях не было злости, только бесконечная, утомительная практичность.

— Это удивительное чудо, — сказала Марта. Голос её был ровным, как линия горизонта. — Просто поразительно, как качественно подсознание умеет имитировать реальность. Очень красивый глюк.

Она взяла парящую записку двумя пальцами. Снежинки мгновенно растаяли, превратившись в капли воды. Свет погас. В её руках снова был просто мокрый, склеенный из мусора комок бумаги.

Марта подошла к мусорному ведру под раковиной, нажала педаль ногой и бросила «чудо» внутрь, прямо поверх кофейной гущи и яичной скорлупы.

Крышка ведра захлопнулась с глухим стуком.

— Ленц! — крикнула она в сторону спальни. — Я составила список покупок. Вставай, нам пора в магазин. И вынеси мусор по дороге, ведро уже полное.

Она вымыла руки, вытерла их насухо и пошла одеваться, уверенная в том, что порядок в доме и в голове восстановлен.

Ленц вышел из подъезда с тяжёлым черным пакетом. Утро было серым, как несвежая рубашка.

Обычно он шёл прямиком к мусорным контейнерам, чей зеленый пластик был единственным ярким пятном во дворе. Но сегодня Ленц остановился. Левое полушарие, отвечающее за подозрительность и анализ рисков, било тревогу.

«Она стояла над ведром слишком долго», — шептал внутренний голос. — «Она сказала "удивительное чудо" с такой интонацией, с какой женщины говорят о подарках любовников».

Ленц оглянулся на окна их квартиры. Шторы не шевелились.

Вместо того чтобы выбросить мусор, он подошел к своей старенькой машине, щелкнул брелоком и закинул пакет в багажник.

— Я просто проверю, — пробормотал он, садясь за руль. — В браке главное — доверие. Но доверяй и проверяй.

Он отъехал за два квартала, на пустырь за гаражами. Там, среди битого кирпича и лопухов, Ленц открыл багажник. Сердце колотилось. Он чувствовал себя детективом в нуарном фильме, только вместо револьвера у него были резиновые перчатки, которые он предусмотрительно достал из аптечки.

Он развязал узел. Запахло кофейной гущей и прокисшим бытом. Ленц начал копаться, отбрасывая в сторону коробки из-под яиц и картофельные очистки.

И тут он увидел его.

Комок бумаги, который Марта выбросила, лежал на самом верху. Но он изменился. В темноте багажника он... пульсировал. Сквозь слои грязи пробивалось мягкое, нездешнее сияние. Оно напоминало свет далеких звезд или свечение глубоководных рыб.

Ленц, затаив дыхание, протянул руку.

Как только он коснулся бумаги, грязь осыпалась с неё, как сухая шелуха. Комок развернулся сам собой, превратившись в идеально гладкий лист, парящий в воздухе.

— Ох... — выдохнул Ленц.

Его глаза расширились. Это было невозможно. Лист висел в воздухе, игнорируя гравитацию. Буквы не были написаны, они были сотканы из живого света. И они пели. Тихо, на грани слышимости, звучала та самая мелодия, от которой щемило сердце.

«...спасать нужно не от мира, а от того, что мы забываем, как летать».

Ленц отшатнулся, ударившись спиной о крышку багажника.

— Чудо, — прошептал он. — Настоящее чудо. В мусорном пакете.

Его «ночная» часть души встрепенулась. Он почти вспомнил. Почти понял, что этот свет — это его собственная любовь, отраженная в Марте. Ему захотелось заплакать от красоты момента.

Но тут его взгляд зацепился за текст.

— «Спасать»... — прочитал Ленц вслух, хмурясь. — «Летать»...

Дневной мозг, холодный и циничный, мгновенно перехватил управление.

Щелчок.

Магия померкла. Ленц перестал видеть свет и слышать музыку. Он начал анализировать текст.

— Так, — сказал он, и голос его стал твердым. — Кто это ей пишет? Кто этот «спасатель»?

Ленц схватил парящий лист. В его грубых пальцах магия окончательно умерла, снова став мокрой бумажкой.

— Я думал, это переписка, — с горечью сказал Ленц, обращаясь к пустому пустырю. — Я думал, у неё кто-то есть. Кто-то реальный. Мужик с работы. Или сосед. Я думал, там место встречи. Или признание в измене.

Он брезгливо вчитался в расплывшиеся чернила.

— А это... стихи. Просто какие-то бабские стихи. Метафоры.

Ленц почувствовал огромное, просто колоссальное облегчение. И одновременно — разочарование.

Если бы это была записка любовника, это была бы проблема. Драма. Повод для скандала, для водки, для выяснения отношений. Это было бы реально.

А стихи... Стихи — это блажь. Это безопасно. Это значит, что Марта просто опять витает в облаках, и никакой угрозы его браку нет. Она просто немного не в себе.

— Тьфу ты, — Ленц скомкал «чудо» обратно в шарик. — Напугала только. Поэтесса.

Он зашвырнул бумажный комок обратно в пакет, завязал узел покрепче, чтобы никакой свет больше не пробивался, и захлопнул багажник.

Через пять минут он остановился у тех же самых зеленых контейнеров во дворе.

Пакет с глухим стуком упал на дно бака.

Ленц отряхнул руки. День был спасен. Никаких любовников, никакой магии, никаких потрясений. Всё было понятно, скучно и надежно.

Он пошел к подъезду, насвистывая какой-то простой мотивчик, уже забыв мелодию, которую слышал минуту назад.

Где-то глубоко в мусорном баке, под грудой очистков, фиолетовая искра мигнула в последний раз и погасла навсегда.

Эпилог. Колыбельная для двоих

Прошло два года. Город остался тем же — с запахом остывшей золы по утрам и фиолетовыми сумерками по вечерам. Только теперь в их квартире добавился новый звук: тонкий, требовательный плач, который мог разбудить мёртвого в три часа ночи.

Ребёнок родился в апреле, в день, когда солнце было особенно жёлтым, спектральный класс G2V, без всякой магии. Марта держала его на руках и думала: «Теперь всё будет по-другому. Теперь есть график кормлений, прививок, развития». Ленц стоял рядом, бледный от бессонницы, и кивал: «Да, теперь мы взрослые по-настоящему. Никаких глупостей».

Первые месяцы были войной. Рациональное полушарие Марты работало в авральном режиме: таблицы сна, стерилизация бутылочек, подсчёт миллилитров. Ленц выносил мусор по три раза на дню — подгузники не прощали промедления. Они говорили короткими, рублеными фразами: «Твоя очередь», «Температура 37.2», «Купи смесь номер два».

Усталость пришла не сразу. Она накапливалась, как серая пыль в углах, которую некогда вытирать. Сначала — просто зевота в середине дня. Потом — провалы в памяти, когда Марта сидела в кресле с ребёнком на руках и не могла вспомнить, кормила ли она его пять минут назад или час. Ленц засыпал за рулём на светофоре и просыпался от чужих гудков.

А потом случилось то, чего никто не планировал.

Однажды ночью — нет, уже под утро, в той зыбкой серой зоне, где на часах 4:57, и будильник ещё не зазвонил, — Марта встала к колыбели в пятый раз. Ребёнок хныкал, не плакал даже, просто напоминал о себе. Она взяла его на руки, качнула, и вдруг почувствовала Щелчок.

Но это был не обычный переход от ночи ко дню. Это был прорыв.

Усталость размыла границу. Левое полушарие, этот строгий внутренний цензор, просто выключилось — не от злости, не от борьбы, а от изнеможения. Оно хотело спать. Очень. И впервые за все эти годы уступило без боя.

Комната изменилась. Не резко, не театрально. Просто стены слегка отодвинулись, как будто вдохнули полной грудью. Колыбель превратилась в маленькую лодочку, плывущую по звёздной реке. Ребёнок в её руках вдруг стал светиться — мягко, тёплым золотом, как те искорки, что когда-то вились вокруг головы спящего Ленца.

Марта запела. Не колыбельную из одобренного педиатрами приложения. А ту мелодию. Тихо, почти шёпотом.

Tell me what happened to me...

Снег пошёл — тот самый, ванильный, тёплый, который она пыталась забыть. Он падал на пол, не таял, превращался в ковёр из мягких облаков. Ребёнок затих, глядя на снежинки огромными глазами, в которых уже отражалось всё сразу: и день, и ночь, и магия без ограничений.

В дверях спальни появился Ленц. Он тоже встал — в который раз за ночь. Его волосы торчали, под глазами залегли тени, но в этот момент он выглядел не уставшим, а... настоящим.

— Марта, — прошептал он.

Она повернулась. И впервые за долгое время посмотрела на него не дневным оценивающим взглядом, не ночным восторженным, а просто — целым.

— Смотри, — сказала она, и голос её имел цвет. — Мы летаем.

Они не взлетели под потолок. Не понадобилось. Просто стояли посреди комнаты, где снег падал хлопьями, а стены, казалось, просто растворились в темноте. Ребёнок в её руках засмеялся — первый настоящий смех, не от колик, а от чистого чуда узнавания.

Ленц подошёл ближе. Его рука коснулась её плеча — и не погасила магию. Усталость сделала их обоих проницаемыми. Рациональное спало, отключившись от перегрузки. Магическое, воспользовавшись моментом, заполнило пустоту.

— Я помню, — сказал он тихо, глядя на светящиеся снежинки. — Я буду помнить за нас троих.

Утро пришло, как всегда. Будильник зазвонил ровно в 7:00.

Солнце за окном было жёлтым, класс G2V. Стены снова стали бетонными. Снег исчез.

Марта моргнула, чувствуя тяжесть в веках. Она положила спящего сына в обычную деревянную кроватку.

Ленц пошёл на кухню варить кофе.

Но когда Марта проходила по комнате, она поскользнулась.

Она посмотрела вниз. Паркет был влажным. По всей комнате, там, где они стояли ночью, блестели маленькие лужицы чистой, талой воды, пахнущей ванилью.

Марта улыбнулась. Она не стала вытирать пол.

Ленц на кухне тоже улыбался, глядя на то, как пар от кофе складывается в причудливые фигуры, которые он больше не пытался анализировать.

Где-то глубоко, под толстым слоем быта и усталости, граница между мирами истончилась навсегда. Теперь это была не стена, а дверь, в которую можно просунуть руку.

И контрабанда чувств продолжалась.

Конец.

Бонусная глава. Климат-контроль души

Марта вернулась в Архив Утраченных Смыслов спустя два года.

Офис не изменился. Всё те же стены цвета овсяной каши, всё тот же гул ламп на ноте, вызывающей зубную боль. Но изменилась сама Марта.

Раньше, до рождения сына, она входила сюда, и «Дневной режим» застегивал её душу на все пуговицы. Теперь же она была слишком уставшей и слишком наполненной, чтобы система могла с ней справиться. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, всё ещё звучала ночная колыбельная, и пахло детской макушкой — запахом, который невозможно стереть никакими инструкциями.

Она была цельной. Левое и правое полушария больше не спорили, они держались за руки, как испуганные родители.

— Фрау Марта, — голос Фрау Герды прозвучал как скрежет мела по доске. — Вы смотрите в окно уже четыре минуты. Согласно регламенту, это время вычтут из вашего обеденного перерыва.

Герда нависла над ней — памятник эффективности и одиночеству.

Марта медленно повернула голову. Раньше она бы испугалась. Или разозлилась. Сейчас она посмотрела на начальницу и увидела не «цербера», а просто пожилую женщину, у которой очень неудобные туфли и, вероятно, никто не спрашивает по вечерам: «Как прошёл день?».

— Я не смотрю в окно, Фрау Герда, — мягко сказала Марта. Её голос был тихим, но в гулкой тишине офиса он прозвучал объемно, с эхом, как в соборе. — Я вспоминаю.

— Вспоминать положено в нерабочее время! — рявкнула Герда, но в её голосе проскользнула неуверенность. Аура Марты — спокойная, плотная, светящаяся — сбивала её с толку.

Марта улыбнулась. Не дежурной улыбкой клерка, а той, которой улыбаются, когда знают секрет.

Она просто подумала о своём сыне. О том, как ночью они с Ленцем стояли босиком на волшебном снегу. Она не пыталась колдовать. Ей не нужны были записки или артефакты. Она просто позволила тому, что было внутри, выплеснуться наружу.

Sometimes I found myself in a scene...
In a dream that's so far away...

Воздух в офисе дрогнул.

С потолка не посыпалась штукатурка. Оттуда, игнорируя законы термодинамики и здравого смысла, начал падать снег.

Он был крупным, пушистым и совершенно беззвучным. Снежинки светились изнутри тёплым золотистым светом — цветом детского смеха.

— Что это... — прошептал господин Кляйн, сидевший за соседним столом.

Снег падал на серые папки с отчётами, на клавиатуры, на лысину Кляйна. Но никто не чувствовал холода. Наоборот.

Как только снежинка касалась чьего-то плеча или руки, человек замирал.

Снег не мочил одежду. Он просачивался глубже. Сквозь пиджаки, сквозь рубашки, сквозь броню из цинизма и усталости — прямо к сердцу.

Господин Кляйн, вечно брюзжащий о налогах, вдруг закрыл глаза. Его плечи, всегда приподнятые в защитном жесте, опустились.

— Тепло... — выдохнул он. — Как тогда, в пекарне у отца.

Снег падал на Фрау Герду. Она хотела возмутиться, закричать о нарушении санитарных норм, но снежинка упала ей прямо на губы. И крик застрял в горле, превратившись в тихий всхлип.

Она вдруг вспомнила не параграфы устава, а то, как сорок лет назад кто-то подарил ей букет васильков. Это воспоминание было таким ярким, что вытеснило всю серость текущего момента.

— Марта... — Герда посмотрела на неё растерянно, без очков, и её глаза оказались неожиданно голубыми и влажными. — Почему... почему мне так спокойно?

— Потому что вы вспомнили, что вы живая, — просто ответила Марта.

Она сидела в центре снегопада, и снежинки вились вокруг неё, как вокруг королевы, но не ледяной, а тёплой. Она не делала ничего особенного. Просто её целостность была такой мощной, что заражала всё вокруг. Она «фонила» любовью, как реактор радиацией.

Коллеги поднимались с мест. Никто не бежал. Люди протягивали руки, ловили светящиеся хлопья. В этом строгом, мёртвом Архиве вдруг стало уютно, как в гостиной перед Рождеством.

Кто-то начал тихо напевать. Кто-то позвонил жене, хотя это было запрещено.

Снег таял, касаясь сердец, и уносил с собой страх, оставляя только чистое, умытое чувство того, что мир не заканчивается на пороге офиса.

Марта взяла ручку и вернулась к работе. Ей нужно было закончить отчёт. Но теперь она знала: даже этот скучный отчёт будет написан человеком, который умеет летать. А значит, в нём будет немного света.

Снег продолжал идти, и Фрау Герда, вместо того чтобы вызвать уборщицу, осторожно, чтобы не спугнуть чудо, стряхнула снежинку с папки и положила её себе на ладонь, оберегая, как самое дорогое сокровище.