Контролёры истории

В восемь ноль-ноль в конторе открывались двери. Не те, что в корпоративной рассылке называли «дверями возможностей», а самые обычные — одна в подвале, другая на чердаке. Подвальная скрипела и пахла плесенью, чердачная — голубями и выгоревшим утеплителем. По этой разнице запахов сотрудники безошибочно определяли, куда сегодня лучше не смотреть.

— Так, внимание! — рявкнул начальник, Пётр Сергеевич, не отрываясь от планшета. — У нас планёрка, а не сход попаданцев-любителей.

Перед ним стоял привычный состав: Саша из IT, Лена из аналитики, Игорь из отдела коррекции реальностей и стажёр Коля — вчерашний курьер, а ныне младший ассистент по предотвращению парадоксов. Коля всё ещё иногда оглядывался, словно ожидал, что его сейчас попросят доставить пиццу в эпоху бронзы.

— Значит так, — Пётр Сергеевич поднял глаза. — Вчера кто отправил в отрицательные не того сотрудника?

Молчание.

— В отрицательных эпохах у нас был офис-менеджер, — продолжил он, — а вернулся… — палец ткнул в отчёт, — …верховный инквизитор, освоивший бюджетирование и кадровый аудит. Устраивал тренинги по командообразованию на дыбе.

— Ну… — начал Игорь.

— Мы не улучшаем Средневековье! — перебил начальник. — Мы встраиваемся аккуратно! Без эффекта бабочки!

— А бабочка — это какой тикет? — шёпотом спросил Коля.

Пётр Сергеевич медленно повернул к нему голову.

— Эффект бабочки, Коля, — это когда ты в пятницу пьёшь кофе с корицей, а в понедельник Цезарь вместо «Пришёл, увидел, победил» говорит: «Пришёл, подумал, и ушёл». Империя рушится не из-за заговора, а из-за внедрения кросс-функциональных команд.

— Понял, — кивнул Коля. — Кофе без корицы.

— Вообще без кофе. Итак: подвал — отрицательные, чердак — положительные. Никаких личных инициатив, спасения принцесс, изобретения парового двигателя из скрепок и чайника.

Зарисовка первая. Про огонь.

После планёрки вызвали сотрудника, работавшего в каменном веке (отрицательный сектор, эпоха «Холод и Беспросветность»).

— Тебе сказали: поддерживать упадок, — напомнил Пётр Сергеевич, изучая акт.

— Я и поддерживал. Я развёл костёр.

— Зачем?
— Чтобы было теплее. Всем.

Начальник помолчал.

— Они теперь не мёрзнут?

— Нет.

— Не боятся темноты?

— Нет.

— Сидят вместе? Делятся едой у огня?

— Да.

Пётр Сергеевич закрыл папку с глухим стуком.

— Значит, цивилизация. Социальные связи, коллективная безопасность, предпосылки к устному эпосу. Поздравляю. Выйди и больше туда не ходи.

На следующей планёрке Лена осторожно подняла руку:

— А если эпоха сама просит? Ну, там… плачет, умоляет?

— Эпоха всегда просит, — вздохнул Пётр Сергеевич, будто это был самый частый и самый глупый вопрос. — Но у эпохи нет технического задания. И она не подписывает акт сдачи-приёмки работ.

Он пролистал планшет.

— Сегодня по графику: в подвал — бухгалтер Ольга, навык «тотальная оптимизация расходов», эпоха — поздний Рим. На чердак — маркетолог Артём, «создание харизматичного личного бренда», эпоха — Возрождение, Флоренция. Всем остальным — текучка: заполняйте журналы, не думайте.

Зарисовка вторая. Про слово.

Разбор предыдущих миссий. Вызвали сотрудника, посещавшего отрицательный сектор у варваров-германцев (эпоха «Шум и Ярость»).

— Ты что сказал?

— Я сказал вождю, когда он занёс топор для начала резни: «Подожди. А стоит ли?»

— И он?

— Подождал.

— До этого он что делал?

— Кричал, бил себя в грудь, пускал слюну.

— А потом?

— Притих. Подумал.

Пётр Сергеевич кивнул, постучав карандашом по зубам.

— Вот именно. Подумал. Одно неуместное слово — и из отрицательного персонажа получается рефлексирующий философ. Минус драйв, минус хаос, плюс сомнение. Всё пропало.

— Вчера у нас кто был в эпохе Смуты? — спросил начальник на общей летучке.

— Я, — поднял руку лысоватый мужчина из архива. — Я просто вышел к толпе и объяснил, что так, мол, нельзя, давайте обсудим, найдём компромисс…

Начальник молча положил на стол цветную фотографию, распечатанную на офисном принтере. Поле. Гранитный постамент. Кривая надпись: «Основателю здравого смысла и взвешенных решений. От благодарных потомков».

— Это ты, — сказал Пётр Сервегеич. — В Смуте нельзя, чтобы слушали и находили компромиссы. Там положено кричать «Всё пропало!», метаться, жечь и верить самозванцам. Ты нарушил весь негативный паттерн.

Зарисовка третья. Про лень и покой.

Отчёт из Древней Спарты (отрицательный сектор, задача «Поддержание агрессивной милитаризованной истерики»).

— Я там… устал, — виновато сказал сотрудник. — Все бегают, кричат, бьют друг друга. А я присел отдохнуть. Потом и лёг. На земле. При всех.

— И они? — спросил Пётр Сергеевич без эмоций.

— Сначала смотрели. Потом… тоже стали садиться. Кто-то прилёг. Молчали. Смотрели в небо.

Тишина в кабинете стала густой.

— Отдыхали? — тихо уточнил начальник.

— Да. Один даже сказал, что солнце красивое.

Пётр Сергеевич тихо проскрипел, будто ржавая дверь:

— Покой. Созерцание. Начало конца воинского этоса. Вырастут лирики. Спасибо, что предупредили.

— Так, — начальник прошёлся взглядом по залу. — Кто вчера ходил в отрицательных и, по своим словам, «ничего не сделал»?

— Я, — сказал невысокий человек в потёртом свитере. — Я просто сидел на камне у дороги. С утра до вечера. Молчал.

— Молчал? — голос Петра Сергеевича стал опасным. — Сам факт твоего сидения — уже вмешательство! Ты — современный человек! Ты умеешь сидеть спокойно, концентрироваться, медитировать, чего угодно! Они это видели! Видели пример неестественного, несвойственного эпохе спокойствия! Ты украл у них порцию естественного беспокойства и суеты! Если в отрицательных ничего не происходит — значит, ты уже всё испортил!

Настала очередь стажёра.

— Коля. Твой отчёт. Где был?

— На чердаке, Пётр Сергеевич. В эпохе Поэтов. Положительная миссия, поддержка творческого подъёма.

— Делал что?

— Ну… я нёс тяжёлый фолиант для внедрения, споткнулся о порог и грохнулся.

— И?

— А рядом стоял один, грустный такой, листки перебирал. Он тоже споткнулся, глядя на меня. Поднялся, отряхнулся, глаза горят. И говорит: «Падение! Падение как метафора! Вот оно!» — и убежал.

— Фамилия? — спросил начальник уже обречённо.

— Не знаю… Бо… Бокаччо что ли? Или не он…

— Понятно, — устало сказал Пётр Сергеевич, потирая переносицу. — Ещё один. Ещё один бессмертный шедевр, рождённый из-за нашей халатности. Гений по неосторожности.

Зарисовка четвёртая. Про колесо.

Разбор из эпохи ранних цивилизаций (положительный сектор, задача «Стимулировать технологический прорыв»).

— Я просто катил бочку с водой, — оправдывался сотрудник. — Тяжело же.

— Она круглая? — уточнил Пётр Сергеевич.

— Ну да, бочка. Она и есть круглая. Они несли, а я катил.

— И она… поехала? Когда ты её толкнул?

— Да. Немного. Сама покатилась.

— И местные… смотрели?

— Смотрели. Удивились. Потом сами толкнули и покатили.

На следующий день на всеобщей планерке Пётр Сергеевич объявил новое правило,занеся его в регламент под пунктом 15-бис:

— Ничего круглого не трогать. Никогда. Ни в положительных, ни в отрицательных. Даже если это бублик. Особенно если это бублик.

История, как он любил объяснять новичкам, — штука хрупкая. Она держится не на гениях, а на том, что подавляющее большинство людей ничего не понимают и делают глупости, но делают их вовремя. А сюда приходят сотрудники. Со своим скудным, но имеющимся разумом, с терпением, выработанным в пробках, с привычкой извиняться, даже когда не виноваты, и говорить «спасибо».

Правило было выведено эмпирически и звучало просто: в отрицательных — делать хуже, чем можешь. В положительных — делать лучше, чем получается. И ни в коем случае наоборот.

И главный, самый сложный запрет: не думать. Не думать о последствиях, не думать о смысле, не думать, что было бы, если…

Но однажды, ровно в восемнадцать ноль-ноль, Пётр Сергеевич, простояв тридцать лет у этих двух проклятых дверей, сам шагнул. Не в подвал и не на чердак. А как бы между ними. От усталости, от безысходности, от желания хоть на миг оказаться там, где нет этих вечных отчётов о неправильно разведённых кострах и споткнувшихся поэтах.

Он вышел… обратно.

Но контора была не его.

Воздух пах не плесенью и голубями, а стерильным гелем для рук и старой бумагой. Лампы горели холодным светом. На стене висела знакомая до боли схема мировой истории, только подписи были иные, пугающие:

«Средневековье: осторожно — внезапная доброта, ведёт к гуманизму»,

«XX век: категорически не давать слишком понятных объяснений политикам»,

«Античность: не допускать формирования клубов по интересам».

Перед ним стоял человек. Такой же костюм цвета «выгоревший менеджмент». Такая же синева под глазами. Та же поза — будто несёшь невидимый, но очень тяжёлый ящик с архивами. Только галстук был завязан криво, небрежно, словно в знак молчаливого протеста или полной потери надежды.

— Вы кто? — спросили они одновременно.

Пауза.

— Контроль истории, отдел «Стабилизация», — сказал первый.

— Контроль истории, отдел «Коррекция», — кивнул второй. — Только у нас объект наблюдения и корректировки — вы. Ваша ветка.

Они сели в тишине чужого кабинета.

— У вас… тоже двери? — осторожно спросил Пётр Сергеевич.

— Подвал и чердак, — кивнул коллега из параллельной конторы. — Мы долго не могли понять источник аномалий. Откуда у вас в отрицательных периодах берутся люди, которые… умеют ждать. Которые извиняются. Которые в разгар всеобщей истерии могут сказать «подожди» или просто… лечь и смотреть на небо.

— Стажёры, — хрипло сказал Пётр Сергеевич. — Вечная проблема.

— У нас тоже, — вздохнул тот. — Они везде одинаковые. Приносят с собой свою обыденность. А обыденность — страшная сила.

Пётр Сергеевич собрался с духом.

— Скажите честно… вы тоже когда-нибудь думали… что если просто… уйти? Закрыть двери? И пусть всё идёт как идёт? Что история, может, сама…

— Сама справится? — Коллега усмехнулся, коротко и беззвучно. — Мы пробовали. Один раз. Потестили. Закрыли оба портала на двадцать четыре часа. Полный мораторий на вмешательство.

— И? — сердце Петра Сергеевича ёкнуло.

— К полудню следующего дня у них начали появляться… здравые мысли. Самостоятельные. Не вызванные отчаянием или голодом. Они начали… думать. Строить планы. Спрашивать «почему». Мы еле успели вбросить пару масштабных войн и эпидемию, чтобы вернуть негативный тренд.

Оба вздрогнули,представив эту картину.

— Совет дадите? — попросил Пётр Сергеевич на прощание.

— Никогда не улыбайтесь в ключевые моменты, — быстро сказал коллега. — Улыбка в неподходящее время порождает необъяснимый оптимизм. Не объясняйте очевидное — это рождает понимание. И если вдруг в какой-то эпохе становится слишком тихо и стабильно — срочно, в пожарном порядке, отправляйте в их подвал самого вежливого и тактичного сотрудника. Хаос должен подпитываться.

Вернувшись в свою контору, Пётр Сергеевич застал привычную картину: сотрудники делали вид, что работают. Он обвёл их взглядом — этим вечным источником мелких, но неисправимых катастроф.

— Слушайте все, — сказал он хрипло, но твёрдо. — Новое распоряжение. С сегодняшнего дня: ничего не улучшаем. Даже если очень хочется. Ничего не спасаем. Ни с кем не разговариваем дольше трёх слов. Никаких сложных предложений. Односложные ответы. Идеально — мычание.

— А если… они спросят? — робко, как эхо, прозвучал вопрос с заднего ряда.

Пётр Сергеевич посмотрел на двери.На скрипучую, ведущую вниз, в хаос. И на ту, что вела наверх, к недостижимому идеалу, который они вечно портили.

— Делайте глупость, — сказал он. — Но обычную. Для своей эпохи. Проверенную. Безвкусную. Неэффективную. Такую, которую забудут через пять минут.

Он сел в своё кресло, что было таким же неудобным, как и тридцать лет назад.

В подвале что-то грохнуло — вероятно, упала бочка, которую кто-то не должен был трогать. На чердаке зашуршали и чихнули голуби — возможно, на кого-то важного.

А где-то в другом мире, в конторе с пахнущим гелем для рук воздухом и кривым галстуком, кто-то дописывал отчёт об «аномально устойчивой и скучной ветке № 734-бис», отмечая странный всплеск бессмысленных, но исторически аутентичных глупостей в последний квартал.

Рабочий день продолжался.

Во всех мирах.