Конь Медный

Рукопись, обнаруженная при странных обстоятельствах.

(А. и Б. Стругацкие)

Выл ветер. По небу в панике метались тучи. Светила полная луна. Все спали, только СПИД не спал. ТК тоже не дремало. Там караулили шпионов, хотя, как оказалось, безуспешно. Шпионы лезли отовсюду и было их очень много, так что за всеми всё равно не уследили и они окопались и укрепились везде, а на самом верху особенно. И время потому было стрёмное, странное и смутное. Эпоха эпопей и триумфов закончилась, а новая ещё не наступила и оттого в стране царила смута, а в головах разруха, разброд и шатание. Одни ещё не успели понять, что произошло, другие, их было меньше, но организованы они были лучше, напротив, слишком хорошо всё понимали и были готовы на всё, включая пожирание себе подобных.

Именно в это время трое вышли из леса. Первый был толстый, второй лысый, а третий как-то незаметно от них отсеялся и пошёл один, наугад под луной, которая то и дело ныряла в тучи и сквозь них просвечивала смутным белёсым пятном. Время от времени тучи в панике разбегались и тогда в синеватом мертвенном свете были видны неровный луг, а может и поле, с остатками пожухлой осенней травы и тёмный лес поодаль, из которого вышли трое. Кое-где между кочками и колдобинами поблёскивали лужи и лужицы. Час был ещё не совсем поздний, но все уже спали и всем было на всё наплевать. Тучи вновь окружили луну. Луна была как девочка-отличница в толпе хулиганов.

А в это время на другом конце планеты, в штате Флорида, или в Калифорнии, а может и на Гавайях, стоял жаркий солнечный день, но в офисе было прохладно — кондиционер работал на полную мощность. Вокруг царил образцовый рабочий бардак. Шеф концерна «Сикосьнакосьнафиг» сидел в кресле, закинув ноги на стол, читал свежий номер «Уолл-Стрит Джорнел» и курил гаванскую сигару.

- О'кей! - сказал он, и бросил номер на пол, - Он пересёк границу России?

- Йес, сэр! - ответил ему заместитель, одновременно, по совместительству и на одну зарплату его секретарь, шофёр и телохранитель, - Это было нетрудно. Границ ещё толком нет. Поэтому всё прошло хорошо. Он в Москве.

- В Москве? - переспросил шеф, - Но он должен быть в Петербурге!

- Не волнуйтесь, шеф! Он будет там. Всему своё время.

Шеф ненадолго задумался, буквально на несколько секунд.

- Да. - согласился шеф, - Всему своё время.

...А в это время в Петербурге...

А Петербург тоже дрых без задних ног (в большинстве своём) сладким предутренним сном. Не спали только немногочисленные чудом оставшиеся после всеобщего крушения и развала дворники и милиционеры. Да ещё огромные овчарки и волкодавы в Гостином Дворе. Дворники безуспешно пытались убрать с улиц горы мусора до того, как проснутся остальные и снова всё засвинячат, а вторые и третьи — по долгу службы. Собаки, бегая в бесконечных галереях главного магазина Города, караулили всевозможные заморские и забугорные товары, вдруг переставшие быть дефицитом, и которые их, собак, совершенно не интересовали, от тех, кого эти товары слишком интересовали.

И наша компания тоже досматривала сладкие-сладкие предутренние сны. Они были у всех разные. Мои были похожи не то на рекламный ролик «Баунти», не то ещё чего-то в этом роде, Мэкки почему-то снилось продолжение «Санта-Барбары» в Питере, а Верке просто что-то хорошее и ярко-нереальное. Сны парней были мутны, как плохой самогон и несли в себе видения пьяных драк и побоищ, они рассыпались со звоном битого стекла, оставляя после себя похмельную головную боль. И мы тоже ещё не поняли до конца, что же произошло со всеми нами и продолжало происходить и будет происходить ещё долго.

Над Петербургом вставало хмурое серое утро, не предвещавшее ничего хорошего. Хотя, может быть, всё было и не так...В смысле, начиналось всё это не так, а по-другому.

А как?

Ну, вот, хоть бы и так. Хоть я и не помню уже, когда и как именно всё началось. И смутные воспоминания приходят только во сне и только в ту пору, когда Город погружается в сиреневатые сумерки Белых Ночей.

В зелёно-бирюзовом небе, прозрачном и осязаемо холодном, высоком и чистом, каким бывает небо только ранней весной, на переломе марта, когда днём уже совсем тепло, а по вечерам ещё сковывает оттаявшие лужи колкий ледок, зажигались белые звёзды. Ранней весной небо над Городом зеленеет по вечерам. Воздух свежеет и становится уже не городским, а пахнет как в деревне — землёй, которая только-только оттаяла, а сейчас опять прихватилась морозцем, мокрыми ветками деревьев с уже начавшими набухать почками и ещё чем-то таким... И душа от того начинает томиться и хочется чего-то... Непонятно чего, но хочется. Наверное, это и есть томление духа. Которое особенно остро и сильно чувствуется в юности, когда вся жизнь ещё впереди и кажется не то бурной рекой, не то дорогой, по которой обязательно совершишь увлекательное путешествие, где сплошные приключения и праздники и неизбежные благоглупости. И кажется, вот-вот... протяни руку... и счастье само упадёт в ладони и откроется что-то большое и чудесное, какая-то новая страна, или даже целый мир... который как свет в конце тоннеля. И всё будет, непременно сбудется, всё-всё-всё... Только не предавай. Не предавай свои юношеские мечты и грёзы.

А в голову лезут вопросы. Но мне они, положим, лезли с детства. Просто потому что, наверное, я видела чуть больше, чем другие? И эти вопросы в своё время изрядно отравили мне детство и даже отрочество. Прежде, чем я поняла, кому можно их задавать, а кому нет.

Что такое вопросительный знак?

Это состарившийся восклицательный.

Кто это сказал? А, не помню! А вопросов всегда было много. И не только у меня, просто все остальные благоразумно помалкивали, потому как вслух задавать было чревато. Основные же были: «Кто виноват?»; «Что делать?» потом к ним прибавились «Кто крайний?»; «Что дают?»; «Тебе что, больше всех надо?»; «Самый умный?» (обычно с угрозой); «Когда же всё это кончится?» и «Кому на Руси жить хорошо?».

А я смотрю на небо и думаю. Я слишком много думаю, говорят мне. Я не знаю, хорошо это, или плохо. А в зелёном небе белые звёзды и луна. Я думаю о странном устройстве мира, о том, что самые большие неприятности в моей жизни почему-то случаются весной. И даже о том, о чём думать обычно всегда боялась.

А звёзды в небе вспыхивали ярче, небо постепенно синело густой тёмной синевой ночи и на улице зажигались фонари.

Хотя нет. Опять всё не так.

Наша память избирательна. Да и вообще — из всей полученной информации мы запоминаем, в лучшем случае, процентов двадцать. Так что записано здесь не всё, а только то, что запомнилось. Даже нет. Только то, о чём я хочу рассказать. Потому что не всё, что знаешь и помнишь, рассказывать можно и нужно.

* * *

… Моё поколение — поколение перекати-поле. Половина моих однокурсников и одноклассников разбросаны по всему миру. Нас как будто взрывной волной раскидало. А из тех, кто остался дома — половина не дожили даже до тридцати пяти. Говорят — умирать молодым легко. Не знаю.

… Я летела в Аргентину к своей институтской подруге Таньке. Из зимы в лето: Аргентина в Южном полушарии, и там всё наоборот. Танька уехала туда почти сразу после института вместе с мужем, — где-то в середине 90-х, когда у нас стало совсем тяжко, да так там и прижилась.Открыли своё дело, квартиру то ли снимают, то ли в ипотеку взяли. Живут как-то. Меня она нашла в интернете совершенно случайно и не скажу, чтоб мы в студенческие времена были такими уж близкими подругами — компании у нас были разные, да и лошади Танюху не интересовали, она больше по кошкам с собаками всегда была. Скорее — приятельствовали. А тут, наверное, ностальгия замучила, или очередной приступ сентиментальности. А мне что — деньги на тот момент были, отпуск на работе подошёл, муж особо не возражал, и я полетела. Да ещё мне крупно повезло во время регистрации на рейс и при посадке: выяснилось, что на моё место продали сразу два билета и когда я добралась до своего кресла там уже расположилась какая-то толстенная бабища, которая сразу же принялась вопить, что «никуда она не высядет». Бабе явно хотелось поскандалить. На шум прибежала стюардесса и предложила мне перейти в бизнес-класс, там как раз были свободные места. Я сначала усомнилась, а не заставят ли доплачивать, но стюардесса уверила меня, что ничего не нужно. Так, вместо своего эконома я, совершенно случайно, оказалась в бизнес-классе. Иногда мне везёт совершенно неожиданно, иррационально как-то...

- Не расстраивайтесь. - сказала я толстухе, - Вы победили, всё вышло по-вашему.

Смотреть на её реакцию мне не хотелось. Хотя стоило, наверное.

Оказавшись в салоне бизнес-класса я попала на другой уровень, о котором только слышала и представления имела весьма смутные. Публика тут была тоже весьма разнообразная и разношёрстная, в смысле, разноязыкая: затянутые в деловые костюмы азиаты — не то китайцы, не то японцы, а может и корейцы, южные, разумеется, несколько американцев, немцы устроились компактно, кучкой, но наших было большинство. Почти все дружно тупили в свои гаджеты, пользуясь временем до взлёта, и на происходящее вокруг внимания не обращали. Кто-то громко разговаривал по телефону, кто-то возился, устраиваясь на месте. Стюардесса проводила меня к моему креслу. По счастью — оно оказалось возле иллюминатора. Мне продолжало везти -в экономе мне пришлось бы лететь в среднем ряду, любезно помогла мне устроить сумку на багажной полке, прощебетала что-то про чай-кофе и бесплатные журналы, сказала, что после взлёта будет ужин и испарилась.

Мне не хотелось ни читать, ни смотреть кино. Настроение было не то. Сосед мой пытался было заговорить со мной, но я быстро отшила его двумя холодно-вежливыми фразами. С детства, точнее — с юности, когда я хотела побыть одна, я ехала на Невский и там бродила. Одиночество в толпе — самое сильное. Сейчас я опять была среди людей — в одиночестве.

"Ушла в себя, вернусь не скоро..." - называет муж это моё состояние. Оно накатило вдруг, внезапно, накрыло с головой даже не как волна, а как огромное ватное одеяло. Я отвернулась к иллюминатору и стала смотреть на лётное поле, где сновали люди и смешные жучки-снегоуборщики. Пошёл снег, словно отсекая от меня серо-белой мутью аэропорт и всё, что было там, снаружи. Та моя жизнь, которой я жила обычно, была как бы отложена «на потом». Отпуск становился отпуском во всех отношениях. Я была уже не здесь.

Я попросила моих не провожать меня. Да и некому было — дети с утра кто в школе, кто в институте, муж работал. Я только отправила им всем сообщение в Ватсапе, что всё хорошо. За все эти годы, что мы прожили вместе, нам уже не нужны были ни лишние слова, ни лишние мысли и эмоции. Мы и так слишком хорошо понимали друг друга, а долгие проводы - лишние слёзы.

… Самолёт взлетел, набрал высоту, я увидела город сверху, в прорехах грязных, как куча тряпья, облаков. Серый, иссечённый извилистыми шрамами рек и каналов, расчерченный клетками улиц и проспектов, словно огромный зверь, улёгся он по берегам узкой Маркизовой лужи, охватывая с её двух сторон. Васильевский, Центр, Петроградская, Ржевка и Сосновая Поляна, и золотой купол Исаакия, и Троицкий Собор, и шпиль Петропавловки...

Глаз истинного петербуржца различает до тысячи оттенков серого — вспомнила я где-то слышанную, или вычитанную фразу...

И тут же вспомнила, как впервые летела на самолёте в Германию с дедушкой, к его родственникам. До того момента я никогда в жизни не летала самолётами. Просто — как-то не судьба была. Наша семья путешествовала всё больше поездом и детство моё прошло под стук колёс.

Я тогда точно так же сидела у иллюминатора и смотрела на город, который впервые увидела сверху, и это было странно и удивительно, необыкновенно, непривычно.И тогда снова ощутила, что с ним у меня, как это ни банально, связана вся жизнь, даже когда наша семья жила далеко от него и мы были, по выражению мамы, «ленинградцы на выселках». И он сам был моей жизнью.

А впервые я почувствовала это годом раньше. И тут же услужливая память оживила совсем другие картины: события, слова, лица, звуки, голоса...

… И ожили воспоминанья...

* * *

Санкт-Петербург, 1992 год.

Поторапливайся, гусар!

И не отставай! Будь в строю!

Не оглядывайся, гусар!

И не вспоминай жизнь свою...

Песня кончилась.

- Ланка! Перемотай там плёнку! Или, лучше нет! Поставь «ДДТ»! Там на футляре девушка на лошади! - попросила я, - Нашла?

- Нашла! - откликнулась от дверей Ланка.

В конюшне шаркают щётки. Наша смена — восемь человек, начищает лошадей.

- Ланка! А где Женькина уздечка? - спросила я.

-Вон висит!

- Не надо ля-ля! Это Зодиака уздечка! А рядом Таськина! А Женьки уздечка где? Ты же вчера на нём ездила! А! Пардон-пардон! Нашла!

Однако, я закопалась. Мэкки с Веркой дочищают уже, а мне ещё Таську чистить после Зодиака. У меня две лошади — золотисто-соловый Зодиак и его дочка Тайна, она же Таська, от бэпешки, на которой я ездила, пока Зодиака от потёртостей лечила. Она ещё жеребёнок — полтора года всего и я только недавно стала её оповаживать. А вообще-то я на всех лошадях работаю помаленьку. Зодиак достался мне ещё жеребёнком — я его на мясокомбинате с рампы выкупила. Он метис — явно прослеживается что-то от дончака, что-то от тракена. А может, и ЧКВшки в кровях затесались. Красавец мой. Солнышко золотое. Таська огненно-рыжая, в белых «чулках», со «стрелкой» на морде. Зленькая кобылка. Кусаться любит.

Мэкки выкатил в проход тележку и Верка стала в неё ссыпать грязные опилки.

- Ланка! А ты что — не едешь? - спросила она сидевшую в проходе на ларе с овсом Ланку. Ланка, вообще-то Светка, но этот вариант её имени ей категорически не нравится и она переименовала себя в Лану. Она у нас самая младшая — ей пятнадцать лет, хотя на вид больше тринадцати не дашь — мелкая, тощая, рожица как у хорька и роскошная ржаная коса чуть ли не с кулак толщиной. Ходит к нам года два, к неописуемой ярости Катерины, нашей старшей. Но Ланка из неблагополучной семьи, так что пусть уж лучше у нас, чем клей по подвалам нюхает.

- Еду! - отозвалась Ланка, - Только у меня рука болит! Графиня, будь другом, почисти Женьку!

Графиня — это я. Просто я «из бывших, недострелянных». Среди моих предков действительно затесались какие-то графья, или князья. И не просто какие-то, а иноземные. Немецкие. И один из них, оказавшись во время минувшей войны в плену, остался здесь и пустил в нашей питерской болотной почве корни. В советские времена это тщательно скрывалось, но в последние годы, когда стало можно и бояться было уже нечего, семейное генеалогическое древо было торжественно извлечено из-под спуда и выволочено на свет. Ну и стала я Графиней с лёгкой руки Мэкки. Мэкки вообще-то по паспорту тоже вовсе не Мэкки, а Серёга. Просто есть у Бертольда Брехта, кажется, такой персонаж — Мэкки Мессер. Но про нашу компанию подробнее я потом расскажу.

- Светлана! - говорю, - Ты начинаешь наглеть!

А Мэкки поддакнул:

- Любишь кататься — люби и саночки возить!

Я сунула Ланке в руки скребницу со щёткой и втолкнула в денник к Женьке, он же Жизненный Опыт. Кто, интересно, придумал коню такую сумасшедшую кличку?

Вовчик вышел из денника и пошёл в амуничник за седлом.

- Владимир! А кто денник закрывать будет? - крикнула Верка, - Выйдет Миранда — я её по всей конюшне ловить не буду!

Вот тоже у человека потрясающая способность — сечь за всеми! Теперь ясно, из кого вырастают и откуда берутся бабушки на лавочках у парадной.

- И второе! - продолжала Верка, - Если ты ещё раз возьмёшь чужое седло...

- Какое ещё седло? Шо за седло? Не брав я чужое. - загундосил Вовчик.

- Денник запри. - напомнила Верка.

Вовка вернулся и запер денник. А я пошла Таську чистить.

Вовка принёс седло. Так и есть — опять не то взял! Вечно он амуницию путает. В прошлый раз Зодиака седло взял. Пока Веруня опять на него не накинулась, я по-быстрому отвела его в амуничник.

- Та шо тут — написано шо ли? - гундел Вовчик. Я сунула ему в руки седло.

- Не обращай на неё внимания. - сказала я, - Верка у нас всегда так.

Я уже дочищала Таську, когда в проходе возникла коренастая фигура тренерши Катеринмихалны.

- Опять магнитофон в конюшне! - проскрежетала она, - Уберите немедленно!

- Лошади любят музыку! - возразила я, - А Таська вообще себя без музыки чистить не даёт.

- Я что — не ясно сказала? Выключить! И долго вы ещё? Вечно ваша смена копается!

- Всё! - крикнул Мэкки, - Седлаем!

Так. Катя сегодня опять не в духе. А впрочем — когда она в духе?

Опираясь на палочку Катерина прошлась по проходу, придирчиво оглядывая пол и заглядывая в денники.

- Подмести трудно было? Это конюшня, или где?

Есть в ней что-то от старшины сверхсрочной службы. В своё время Катя была звездой нашей сборной, но после травмы её списали. Вот она теперь и бесится. А кто виноват? Уж точно не мы.

В вашем возрасте, - любит она повторять, - я участвовала в Московской Олимпиаде. И я дважды скакала Пардубицы.

Ну да. Тяжко после такого оказаться тренером на занюханной конюшне в пригороде Петербурга.

Я закрыла денник Таськи и пошла седлать Зодиака.

- Выезжайте в манеж. - велела Катерина, - А вы трое, - последнее предназначалось мне и Вовчику с Васькой, - идите оба ко мне.

Сейчас орать будет. Настроение у неё хронически хреновое на почве неудавшейся жизни, так надо ещё кому-нибудь испортить. Так и оказалось.

- Вы зачем здесь сюда ходите? - спросила Катя, наваливаясь на свою палку всем телом.

- Работать. - ответила я. Ох, мне бы помолчать! Но язык мой — враг мой, это мне ещё классная в школе заметила. И Катя мгновенно взвилась.

- А я думала, вы здесь сюда только время приятно проводить приходите! Тебя, - она повернулась к Ваське, - чтобы я больше здесь тут не видела! А вас двоих я в последний раз предупреждаю! И увижу ещё раз магнитофон в конюшне — пеняйте на себя!

Дальше Катю понесло. В её сбивчивом монологе было всё — и пресловутая Олимпиада, и Пардубицы, и что все вокруг сволочи, а мы самые главные сволочи, и что коммунисты гады и нынешняя власть ничем не лучше...

Когда выехали в манеж, настроение у меня было уже изрядно подпорчено. Вот что за человек такой?! Почему нужно заставлять за свои неудачи расплачиваться тех, кто совершенно ни при чём?! Мы, что ли виноваты, что она переломалась вся на своих сборах? Тоже мне — цаца! И ведь получает от этих концертов просто садистское удовольствие!

- Разминка. - скомандовала тем временем Катерина. Впереди я на Зодиаке, потом Мэкки на Допросе, за ним Лана на Жизненном Опыте, потом Верка на Эпиграмме, Вовчик на Миранде, последний Иван на Чухломе.

- Екатерина Михайловна!

Ага! Михмат пожаловал! Вообще-то он тут никто — просто тоже ходит время от времени ездит верхом, но Катя с ним считается и боится его как огня. Что до нашей компании, то для нас Михмат кто-то вроде гуру. Наш Арагорн, а мы его отряд — хоббиты. А из-за спины Михмата Васька выглядывает. Ну так и есть. Словом, через пару минут Вася вывел Интеграла и пристроился в смену, а Михмат ещё долго доказывал Катерине, что она неправа. С Михматом наша компания была знакома уже больше года. А познакомил нас Мэкки. Мэкки у нас был из неформалов, не то хиппи, не то ещё кто-то в этом роде. Но не металлист и не рокер, это точно. Один из тех, кто ошивался в Эльфийском Садике. Между нами — тот ещё гадюшник был. Это я даже тогда понимала. А Мэкки себя позиционировал как «борца с системой» и потому регулярно таскался туда из своей Сосновой Поляны. Вот не лень же было! В чём эта борьба заключалась — мне ни тогда, ни сейчас, по прошествии лет, не понятно. Как по мне — так всё это было не более чем фиглярство и пускание пыли в глаза юным особам женска пола с целью произвести впечатление. Девицы велись. Особенно старшеклассницы. Так что вокруг Мэкки вечно увивался шлейф из двух-трёх восторженных почитательниц к вящему неудовольствию Веруни. Ну, про отношения его с Верочкой, которая, вообще-то была не Вера, а Эльвира, я потом расскажу.

Одно время, в школе ещё, Мэкки пытался издавать рукописный журнал. Назывался он как-то странно: не то «Протест», не то «Призыв», не то ещё что-то в этом роде. Но больше одного экземпляра не вышло. Мэкки мне его даже показывал с превеликой гордостью. Обычная общая тетрадь в девяносто шесть листов. Без обложки, с наполовину выдранными страницами. На одной из первых страниц помещалась фотография, очень нечёткая, плохо закреплённая, - человек, согнувшись пополам, как от удара в живот, стоит у кирпичной стены, наклонившись к объективу, одной рукой он закрывает лицо, как от ветра, вторую вытягивает вперёд, словно в поисках опоры. И подпись: «Мы обвиняем!». Кого обвиняем? В чём? Не понятно. Ещё там стихи были. Длинные. Я только несколько строк и запомнила:

Так гордитесь же вы!

Гордитесь!

Своими тёмными делишками!

Так трясите же вы!

Трясите!

Своими гадкими манишками!

Я тогда заметила, что манишка — это такой белый нагрудник, надеваемый под фрак. И кому Мэкки советует трясти «гадкими манишками»? Неужели дирижёрам?

- Нет. Ты сама всё понимаешь. Сама знаешь, кому. - со значением ответил Мэкки.

- Даже не догадываюсь. - честно ответила я.

Мэкки посмотрел на меня как на дурочку. Потом до меня дошло.

Однажды он и меня затащил в Эльфийский Садик. Но мне там не понравилось. Слишком много пива, которое мешали с водкой. Грязно, наплёвано. Какие-то девчонки, которых у нас в школе называли оторвами. Здесь они явно правили бал. Какие-то вьюноши бледные и не совсем трезвые. Кто-то спал прямо на земле, кто-то перебрал и его тошнило. В стороне несколько человек по очереди тайком курили одну сигарету, как мне показалось, или папиросу. Быстро передавали друг дружке, быстро затягивались. Не скажу, чтобы я всегда была пай-девочка. Но до уровня привокзальной шалавы я точно не опускалась. Хотя одно время я была завсегдатаем знаменитого «Сайгона» на углу Невского и Владимирского, но там публика всё же почище собиралась, хоть и не менее колоритная. И там я встретила Домового. Он был младше меня на год, но зато умел играть на гитаре. Читал такие книги, про которые я даже не слышала. И мне с ним было интересно. Да и не только с ним. Там всегда находились люди, с которыми было, как минимум, не противно разговаривать. В Эльфийском Садике, мне это стало ясно сразу — разговаривать было не с кем и не о чем. Но Мэкки в этом дурдоме был своим. А я нет. Кто-то пел под расстроенную гитару «Перемен! Мы ждём перемен!» Кто-то кричал «Всё брызги!» и пил из горла водку. Девицы визжали. Один из вьюношей подкатил было ко мне. Но Мэкки сразу же отправил его подальше.

- Это со мной! - решительно сказал он.

Пару лет назад, разгребая антресоли от хлама, я случайно нашла пакет со старыми фотографиями. Это оказались фото из Эльфийского Садика. Кто и когда их сделал? И как они ко мне попали? Побей меня — не помню! Хотя, скорее всего, это муж притащил. Рожи дебильные, наряды бомжацкие, дегенераты-дегенератами одним словом. И я среди них. С выражением ужаса и недоумения на лице. Пройдёт каких-нибудь два-три года и в Эльфийский Садик превратится вся страна.

Итак, Михмат. Он был опером или следователем в тамошнем РУВД, в Убойном отделе, а в Садике, или около него, как раз кого-то грохнули. Не то порезали, не то голову проломили. Мэкки проходил как возможный свидетель. Ну, Мэкки сразу заявил, что «эту систему» он на дух не переносит, а Михмат - «мент поганый». Но потом снизошёл до общения. Правда, ничего существенного, по его словам, сообщить не мог. Но чем-то они друг другу понравились. Постепенно Мэкки перезнакомил нас всех с ним. И Михмат стал душой нашей компании. Из органов его к тому времени «ушли» и он стал вести какую-то спортивную секцию. Жил он с матерью где-то в Соляном Городке, в коммуналке. Жена от него ушла — не выдержала его тяжёлой и опасной работы. Денег у них вечно не было и на что они жили — не понятно. Верка говорит, что Михмат неудачник. А как по мне — то у нас хорошим людям просто хронически не везёт. Всякая сволочь процветает, а хорошие вечно страдают. «Говно не тонет» - говорит на это Мэкки. А Михмат и для нас организовал что-то вроде "курсов для выживания": учил нас ориентироваться в лесу без компаса, разводить огонь в любую погоду и без спичек, сушиться и греться без огня и тому подобным полезным вещам. На мой вопрос, где он этому всему научился, Михмат кратко ответил, что в армии. А служил он, как я уразумела, не то в десантуре, не то в морской пехоте.

А ещё — Михмат давно и безответно влюблён в нашу Веруню, которая его в упор не замечает. Хотя, если честно, наша Верочка, по жизни довольно психовая баба, в его присутствии ни разу голоса не повысила. Когда-то Мэкки, я и Вера учились на одном курсе. Но после второго курса Верочка вдруг заставила Мэкки бросить учёбу и они вместе куда-то уехали. Куда и зачем? Непонятно. Он не рассказывал, Верка тем более. Я про их одиссею узнала позже и при довольно странных обстоятельствах. Но через год, или полтора они вернулись так же внезапно, как и уехали. И с тех пор ошиваются на конюшне. На Мэкки, надо сказать, Верка имеет довольно сильное влияние. Почему — тоже не знаю. Сначала я думала, что они пара. Но оказалось нет. Отношения в нашей шайке вообще очень запутанные и туманные. Вот мне, например, тоже кое-кто из наших парней нравится и тоже безо всякой надежды на взаимность.

Словом, вы поняли. Михмат явился этаким ангелом-миротворцем, вернувшим в нашу компанию худой мир.

После занятий Михмат вместе с Мэкки и Веркой сразу же ушли куда-то и домой я поехала одна — Ланка осталась на конюшне дежурить, парни тоже как-то очень быстро отсеялись.

* * *

- Я недоволен. Вы до сих пор его не нашли.

Полосатое Тело молчал и изучал носки своих стоптанных туфель.

- Я давал вам срок три дня. Они давно прошли.

- Они прошли вчера. - возразил Полосатое Тело.

- Молчать! Или я сейчас вас буду зверствовать! Вы мне должны его из-под земли найти! Или я найду других! Для меня это не проблема!

Семеня ногами, обутыми в сапоги с галошами, Плащ пробежал через комнату и почти вплотную остановился перед собеседником. Очень длинный, очень тонкий белый палец, похожий на кусок школьного мела, чуть не воткнулся Полосатому Телу в нос. Тот невольно отпрянул, Плащ придвинулся.

- Он мне нужен. Живым. Ещё раз повторяю. В прошлый раз вы погорячились. И перестарались. Сейчас только наблюдать. В идеале он не должен был даже догадываться о том, что мы его ведём. Но он меня видел. И не раз. И он знает. Ты всё понял?

- Да.

- Что?

- Да.

- Что «да»?

- Да, Шеф.

* * *

Ветер гнал пыль, вперемешку с мелким мусором. В тот год город вдруг как-то резко осел, посерел и подёрнулся пылью. Сейчас, когда я вспоминаю то время, в моей памяти всплывает один бесконечно-серый грязный и слякотный день, не то поздняя осень, не то ранняя весна. Грязный выщербленный асфальт, облупленные фасады. И надпись, кем-то сделанная красной краской на какой-то стене: «Я знал, что будет плохо, но не ожидал, что так скоро». Хотя история эта началась весной, а точнее — в конце мая. Помню, что лето в тот год наступило как-то быстро. Сразу стало тепло. И погода была хорошая, но всё равно, в памяти остался только этот серо-гадкий бесконечный день.

Возле метро "Автово" неровной шеренгой стояли тётки и старухи, на груди у них были приколоты газетные вырезки с Указом о свободе торговли. Торговали всякой всячиной от книг до сигарет и продуктов. Напротив тёток вдоль ограды лепились ларьки. Ларьки лепились и вдоль тротуара, чуть дальше, прямо на газоне, стояли коробки и ящики — с них тоже чем-то торговали. Стены были густо облеплены объявлениями. Большинство из них был примерно одинаковые: «Возьму ссуду. Через полгода отдам с процентами. Оформление нотариально!», или: "Требуется продавец! Срочно! Женщина не старше 25, без в/п и опыта работы в советской торговле!". Рядом аршинными буквами, напечатанными на компьютере: «МЫШЬ! Работа с мышью повысит эффективность вашего компьютера!».

«Напечатаю вашу книгу!».

На углу, возле овощного, какие-то тётки зазывали на презентацию. Что это такое я не знала, как не знала и что такое мышь и зачем она нужна для компьютера. У меня и компьютера-то тогда не было. Я немного поболталась в толпе, больше из праздного любопытства. Денег что-то купить у меня не было, а сразу в метро нырять не хотелось.

-Девушка! - сказали мне, - Зайдите на презентацию! У нас призы! Это вон там, во дворе, за туалетом.

Одна из них сунула мне в руку какую-то листовку.

- Спасибо, обойдусь. - сказала я. Что-то, наверное интуиция, подсказывало мне, что хорошее дело презентацией не назовут и за туалетом проводить не будут.

Рядом с тётками с презентацией кучковались дядьки с фотоаппаратами — уличные фотографы. Один из них метнулся в мою сторону и щёлкнул фотоаппаратом, а потом так же быстро сунул мне в руку визитку с номером телефона. Они подкарауливали людей на улице, фотографировали и потом робко надеялись, что кто-то захочет выкупить у них свой портрет. Торчали они на улице недолго и исчезли так же быстро и внезапно, как и появились. Наверное, желающих покупать свои фото оказалось немного. Много позже я опять столкнулась с этим явлением, но уже в Европе, когда отправилась на пароме в круиз по странам Скандинавии. На паромах компании «Силья Лайн» всех пассажиров, входящих на борт, обязательно фотографируют. Потом фото можно выкупить. За десять евро. Ну нафиг! - подумала я, - У меня лишних евро нет — ни десяти, ни пяти, ни даже одного.

Город вдруг в одночасье стал другим, не таким, каким он был ещё год назад, строгим, надменным. Он как будто опростился, как-то обтёрся, утратил своё надменное высокомерие, даже графическая чёткость его улиц вдруг куда-то пропала. Он словно бы расплылся, стал ниже ростом, хоть и вернул себе прежнее название.

В большом красивом доме, в большом зале за длинным столом, покрытым плюшевой красной скатертью, заседали Важные Люди. Они говорили важные непонятные слова, то вместе, то поврозь, а то попеременно, но смысл этих слов постоянно ускользал, утекал куда-то, как вода в песок. Первый Важный Людь говорил:

-Дела в Городе идут из рук вон, а ведь все возможности для этого есть. Мы могли бы добиться получших результатов, но нам мешают отдельные недостатки и временные трудности. А так же недоброжелатели, про которых все знают.

- И что же это за временные трудности? - перебил оратора Второй Важный Людь, - Назовите нам их. И имена недоброжелателей, пожалуйста, тоже. Чтобы мы могли принять меры.

- Про недоброжелателей вы и так все прекрасно знаете. Не буду показывать на них пальцем. А к временным трудностям и отдельным недостаткам я отношу название Города. Я предлагаю переименовать его в Дрезден. В Дрездене сейчас всё в порядке и если мы назовём наш Город Дрезденом, то у нас тоже всё будет в порядке.

- Ну вот ещё! - возразил Третий Важный Людь, - В Дрездене тоже уже давно не всё в порядке. Я только что оттуда и знаю. И потом — один Дрезден уже есть! Будет путаница! И вообще — Дрезден — это не наш город!

- Это ещё кто? - громким шёпотом спросил один из Важных Людей рангом пониже, указывая на Третьего.

- За Первым портфель носит. - скосив губы прошептал Второй Важный Людь.

- Да?! - Первый задумался, - Ну... ну тогда назовём его Парижем! Париж... О, Париж!

- Да Вы что?! - возмутился теперь уже Второй, - Париж! Ни в коем случае! Это же разврат! Это же... это же верх низости какой-то! Это же Пляс Пигаль! Кокотки! Канкан! Разврат! Мулен Руж и прочее кабаре! А у нас тут колыбель трёх революций! Понимаете ли вы?! Колыбель! А вы канкан!

- Да?! - вскинул бровь Третий, - А у нас Лиговка. Тоже, между прочим, не песочница.

- Ну да! - согласился оратор, - Ну да, вы правы. Это я маху дал... Виноват. Ну... Ну тогда давайте назовём его Санкт-Петербургом!

- Ну, положим, так его уже однажды называли. - возразил Второй Важный Людь, - И чем всё закончилось?

- Ну вот и вернём ему историческое название! - поддержал Первого Третий, - Тем более, что когда он был Санкт-Петербургом, тут был порядок!

- Вот именно! - обрадовался поддержке Первый, - Санкт-Петербург! Это культура! Серебряный век! Культуры нам сейчас очень не хватает! Столица, наконец! Вот и будем столицей. Культурной.

-Но что люди скажут?! - не сдавался Второй, - Надо же хоть для виду... Пожелание трудящихся...

-Ну вот у людей и спросим! - весело ответил Третий, - Референдум! Опрос!

И Город снова стал Санкт-Петербургом. Только лучше от этого не стало и порядка не прибавилось.

* * *

И кто это, интересно, додумался назвать кобылу Приватизация? Хотя, вообще-то, и Жизненный Опыт звучит ничуть не лучше. А ещё, я слышала, такая мода есть, кто-то назвал двух жеребцов Горбачёв и Ельцин. А ещё есть Сталин, Гитлер и Саддам Хусейн, что тоже не оригинально — дедушка Коля рассказывал, что у них в войну в партизанском отряде был конь по кличке Кропоткин. Так что Приватизация в этом плане ничуть не лучше и не хуже. И стоит она у нас на конюшне уже дня два, как выяснилось. Красивая такая игреневая двухлеточка. ЧКВ — чистокровная верховая. И поставили её рядом с Таськой. Не самое подходящее соседство. Занимаются ею какой-то мужик кавказской наружности и... наш Васька! Вот уж чего не ожидала. Ваську, как оказалось, подписали её заездить.

«Ну ни фига себе!» —сказала я себе. А вслух спросила:

- Вась, и как это ты сподобился такой чести?

- Уметь надо! - ответил Вася, орудуя скребницей над спиной игреневого чуда.

- Шоб я так жила! А чья это лошадка?

- Много будешь знать — скоро состаришься.

- Лошадка первый класс! А не зашибёт она тебя? Жена плакать будет.

- Не!

- Не будет?

- Не зашибёт.

Васька закончил чистить кобылу, подседлал её и повёл в манеж.

- А мы в поля едем! - сказала я, подавляя завистливый вздох. Всё-таки — красивые лошади это моя слабость. А я ушла чистить и собирать Зодиака.

В манеже Васька гонял кобылу галопом. Летел из-под точёных копыт песок. У стены стоял кавказец, которого я приняла поначалу за хозяина.

- Подпружить она у вас будет. - сказала я ему, - И спина мягковата. Её под строевик надо седлать. Да и Васька для неё тяжеловат. Ланку на неё посадить надо бы. По весу в самый раз будет.

Кавказец повернулся ко мне. Глаза у него были круглые, как у совы. А характерный крючковатый нос только усиливал сходство.

- А так ничего девочка. - продолжала я, - Нервная только. Вы лучше её в другой денник поставьте. Иначе Таська её затретирует.

- А ви это откуда знаете, дэвюшка?

- Опыт. - говорю, - Сын ошибок трудных. А кто ей такую кличку дурацкую придумал? Приватизация. Вы?

- Нэт.

Кавказец явно был не настроен разговаривать, хотя обычно они с девушками очень разговорчивые. Но этот выплюнул пару фраз и отвернулся. Ну и фиг с тобой!

В поля поехали вшестером — я, Мэкки с Веркой, Ланка и Вовка с Иваном. Я ехала рядом с Мэкки, Верка вскоре учесала вперёд, парни наоборот отстали, а Ланка крутилась вокруг нас на Искре, гордая и довольная как сто именинников. Искра была лошадью Катерины и нужно было очень постараться, чтобы Катя кому-то её доверила поработать. Но Катерина ложилась в больницу на очередную плановую операцию и Ланке улыбнулась удача.

- Много ли человеку нужно для счастья? - спросила я. Вопрос был риторический.

- На Искре разок проехаться. - ответил Мэкки.

Мы неспешно рысили в аллее старого запущенного парка вдоль берега залива. Старые парки тянулись здесь, плавно переходя один в другой, от Стрельны до Ораниенбаума. Когда-то здесь точно так же, как мы сейчас, катались верхом, или в колясках, цари и их приближённые. И звучала французская речь, и вальсы Шуберта, и хруст французской булки... Потом царей невежливо попросили на выход. Шуберта оставили, а французские булки переименовали в городские, как и Город переименовали в скором времени. И тенистые аллеи заполнили толпы гуляющих трудящихся. Я любила эти запущенные парки, ту часть, что до Петергофа, уже давно превратившегося в театральную декорацию. Есть какая-то особая прелесть и обаяние в этом поблёкшем великолепии, в этой запущенности и заброшенности, в руинах дворцов и павильонов, которые так и не восстановили со времён войны. Руины выглядят очень древними, почти античными. И кажется, что сейчас нас догонит топот копыт и мимо пронесётся на прекрасном арабском скакуне незнакомка в шёлковой амазонке и под вуалью, а за нею некий всадник в мундире с золотыми погонами... Или в ментике и кивере... В последнее время в Центре, на Невском, подобные персонажи появлялись всё чаще. То юнкера строем пройдут, то гусары проедут, то барышни в кринолинах неспешно прогуливаясь проплывут мимо переполненных урн и тёток с приколотыми на груди газетными вырезками, торгующими всяким хламом у Гостиного...

- Ребята, а вы не знаете, где можно дамское седло достать? - спросила я.

- А тебе зачем? - спросил Мэкки, - Зодиака под дамское седло вряд ли получится.

- Почему нет? Я же на строевике езжу.

- У дамского седла один шенкель. С одним шенкелем тебе придётся поводом работать. А Зодиак у тебя тугоуздый. - продолжал Мэкки. Вот что мне в Мэкки нравится — это его неисправимое резонёрство. В любом плане, в любой мечте, в любой идее он тут же находит кучу «но», минусов и недостатков и начинает высказывать свои соображения с таким жаром, словно это его заставляют осуществлять задуманное. Даже если это его совершенно не касается.

- Мэкки, - говорю, - заткнись, а? Я всего лишь спросила, где можно купить дамское седло, а ты тут уже развёл демагогию и турусы на колёсах. Можно подумать — это я тебе предлагаю на нём ездить.

- А я ничего и не говорю! - тут же сдал назад Мэкки, - Я просто...

- Вот и помолчи. Без тебя разберёмся.

Я дала Зодиаку шпоры и послала его галопом вперёд, Ланка рванула за мной. Смотреть где там Мэкки я не стала. Пускай как хочет.

-Ланка! - сказала я, когда мы возвращались обратно, - А давай Таську заездим?

- Давай! - радостно согласилась Ланка.

- А не рано? - усомнилась Верка, - Таське твоей сколько? Полтора?

- С ума сошла? - сразу же встрял Мэкки, - Она же её сбросит сразу! И я бы подождал хотя бы полгода. Таська твоя ещё не сложилась.

- Не сбросит! - возразила Ланка.

- Сбросит! Вес маловат. - возразил Мэкки.

- А ты себя предлагаешь? - спросила я, - Ты-то уж точно для неё тяжёлый. Спину на раз ей сорвёшь.

- Вот поэтому я и предлагаю подождать полгода. - невозмутимо ответил Мэкки, - Или у тебя горит?

- Да, в общем-то, нет.

- И незачем подвергать ребёнка риску.

- Я не ребёнок! - обиделась Ланка. Мэкки на её слова — ноль внимания.

В конюшне, кроме Васьки с давешним кавказцем обнаружился Ярослав. А он-то что тут забыл? Ярослава у нас звали бандеровцем — он был родом с западной Украины и откровенно недолюбливали за паскудный характер. Учился он со мной в одной группе и одно время я даже с ним ходила. Недолго, правда.

Я отвела Зодиака в денник, расседлала и растёрла спину жгутом соломы. Ярик возник в проходе и остановился возле денника, разглядывая Зодиака.

- Твой?

- Мой. - ответила я, - А ты что тут забыл? Тебя ж вроде лошади не интересуют. А свиней у нас не держат.

В своё время, ещё на первом курсе, Ярик прославился тем, что проехался по территории института верхом на хряке из институтской клиники. За этот заезд его сначала чуть не отчислили, но всё обошлось. Ярику вообще многое каким-то невероятным образом сходило с рук, за что других нещадно прорабатывали на собраниях и УВК — Учебно-Воспитательных Комиссиях, лишали стипендии и объявляли выговоры в том числе и по комсомольской линии, пока ещё это было возможно. Уж не знаю, чем он там купил наше институтское начальство.

- Здесь лошадка моего шефа стоит. - ответил Ярик.

- Это Валька, что ли? Ну, Приватизация?

- Да, она.

- А шеф кто? Этот генацвале? Кавказец этот?

- Его Гиви зовут. Нет, не он.

- А шеф тогда кто?

- А тебе какая разница? Шеф меня попросил посмотреть тут. Чтобы никакой шняги не было. И чтобы за лошадкой хорошо смотрели. Эта лошадка больше всей вашей конюшни стоит.

- Тогда надо было не Ваську просить с ней работать, а хотя бы Ланку. Ну, или Вовчика. А ещё лучше Мэкки. И в другой денник её надо поставить. Подальше от Таськи. Они не ладят.

Я тем временем вычистила Зодиака и кинула ему сена в кормушку, отнесла в амуничник седло. Ярик всё бродил по конюшне, заглядывая в денники.

- А чем твой шеф занимается? - спросила я.

- Всем понемногу. И аквариумами в том числе. Он ещё до перестройки ими заниматься начинал. На Кондратьевском рынке. А сейчас у него несколько фирм. Он и джинсы возит из Турции, и компьютеры. А аквариумы мне отдал. Скоро я у него правой рукой буду.

- А сейчас пока какая? Левая?

Но Ярик юмора не понял. А я подумала — почему именно к нам? Конюшня у нас не бог весть что — помещение старое, переделанное из танцплощадки, да и стоит на отшибе. Двери в манеж такие, что чихни и вылетят, потолок протекает и под ним плёнка натянута. Ремонт обещают уже лет пять, но денег всё нет. Их и раньше не было, а теперь и подавно нет. Крутитесь сами, зарабатывайте, у нас теперь рынок и капитализм. А денег, которые мы зарабатываем прокатом, едва хватает на зарплату нам и конюхам, да на корма. Институт, на балансе которого мы числимся, больше ни копейки нам не даёт. Хотя... если Яриков шеф действительно хочет держать тут свою кобылу — может, он и ремонт нам проспонсирует?

* * *

… Проскакал всадник и сбросил над Городом мешок со снами. Сны высыпались из мешка словно разноцветные клубки и раскатились-разлетелись над Городом. Они плыли над Обводным каналом, летели над Невой и Фонтанкой, над Петроградской и Васильевским, над Купчиным и Ржевкой, над Дворцовой и Невским, над дворами-колодцами, над крышами и шпилями. Сны были разные. Были детские и профессиональные, были приятные и не очень, тягостные и лёгкие, сны влюблённых, военных, пожарных и пенсионеров. Стайкой пролетели кошмарики.

Плащ шёл по Городу явно намереваясь проникнуть в чей-то сон. Это была его профессия — похититель снов. Любой, даже самый прекрасный и чудный сон он мог превратить в тяжкий кошмар. Правда, с некоторых пор это занятие стало для него небезнаказным. У него появился противник. Точнее, этот противник существовал уже давно, столько времени, сколько сам Плащ занимался своим ремеслом. Но периодически Плащу удавалось на время оторваться от него, скрыться, замести следы. Каждый раз Плащ надеялся, что вот теперь-то уж он избавился от своего противника окончательно. В последний раз их стычка была настолько сильной и серьёзной, что Плащ был уверен, что его противник погиб. Но нет. Оказалось, что он жив и опять вышел на его, Плаща, след. Более того! Его враг тоже здесь, в Городе! Он один мог противостоять Плащу. Потому что ему сон был не нужен.

Плащ шёл по Городу, привычно приглядываясь и выбирая сон, который он намеревался похитить. Подходящий обнаружился на Лиговке, на пересечении с Обводным каналом.

- А, Плащ! - услышал он знакомый голос и остановился как вкопанный. Потом медленно обернулся. Перед ним стоял рослый блондин в светлых брюках и белой рубашке.

- Чего тебе? - мрачно спросил Плащ. Сон тем временем уплыл дальше.

- Далеко собрался? - блондин сделал к нему шаг. Плащ отступил на шаг назад.

-Решил пожелать кому-то беспокойной ночи? - продолжал тем временем блондин в белом, делая ещё один шаг в его сторону.

- Тебе что за дело? - сварливо спросил Плащ, отступая ещё на шаг.

- Ты знаешь.

- Я думал, что ты...

- Погиб. - закончил за него блондин, - Ты ошибался. Как всегда, впрочем.

- Послушай! - крикнул Плащ, отступая ещё на шаг, - Каждый живёт, как может! У каждого есть своё маленькое дельце! Я делаю своё!

- А я делаю своё. - спокойно ответил его оппонент, - И это и есть жизнь.

- Послушай! - Плащ сделал ещё один шаг назад, - Хорошо! Я согласен вернуть тебе твоё! Только оставь меня в покое!

Блондин только усмехнулся и слегка покачал головой. Сделал ещё один шаг в его сторону. Плащ опять отступил.

- Ты знаешь, что это невозможно. - ответил блондин, - К тому же — уже поздно что-то менять и возвращать.

Сны тем временем разлетелись окончательно. Когда Плащ понял, что он опять остался несолоно хлебавши, было уже поздно. Блондин тоже вдруг куда-то исчез.

* * *

Я ехала на конюшню. Народу в автобусе, не смотря на ранний час, было битком — кажется, в Петергофе был День открытия фонтанов. Меня плотно притиснули к дверям и на каждой остановке желающие выйти и войти выкидывали меня на улицу. Так что свою остановку я встретила с облегчением. Вот тоже мне — праздник! Подумаешь — фонтаны! Открой себе кран в ванной — вот тебе и будет фонтан! Ещё не перейдя дорогу, я поняла, что что-то не так. В парке возле конюшни бродила какая-то лошадь. Хм, какая-то! Это же мой Зодиак! А кто его выпустил?! Кому я сейчас по голове настучу? Зодиак увидел меня издали и с радостным ржанием помчался навстречу. Он был страшно рад меня видеть и вёл себя как собачонка, встречающая хозяина. Только что хвостом не вилял. Тыкался мордой в ладони, выпрашивая угощение. Морда мокрая, губы в зелёнке — и покушал, и на водопой сбегал.

Так. И кто у меня сейчас по голове получит? - вопрос был риторический. Зодиак радостно фыркал в надежде на лакомство.

- А ну, домой!

Я взяла Зодиака за ухо и двинулась к конюшне. Жеребец покорно пошёл следом.

В манеже одна дверь была сорвана вообще, вторая болталась на одной петле.

Так. Интересно, - пробухало у меня в голове.

На конюшне были все, включая Михмата и Катерину, примчавшуюся из своей больницы. Настроение у всех было подавленное и растерянное. Оказывается, нас ночью обокрали. Увели шесть лошадей, включая и Приватизацию. Я завела Зодиака в денник и тут нагрянула милиция. Начались обычные процедуры допросов, я им мало что могла сообщить, как и дежуривший в ту ночь на конюшне Вовчик. Он благополучно продрых всю ночь в тренерской, дверь в которую просто подпёрли снаружи черенком лопаты. И только утром, захотев по нужде, он обнаружил, что дверь заперта. Кое-как выбравшись, и поняв, что произошло, Вовка кинулся названивать всем подряд, благо телефон в тренерской стоял. А до меня он не дозвонился, потому что меня уже дома не было, я как раз ехала на конюшню.

- Приватизацию приватизировали. - сказал Мэкки и был, чёрт возьми, прав, но мы не приняли шутки. Я ушла в денник к Зодиаку, в глубине души радуясь, что его не забрали. Я провела ладонью по его шее и наткнулась на иглу, застрявшую под кожей. На светлой шерсти запеклось несколько капелек крови. Ого! Однако! Я помчалась в тренерскую, где менты всех опрашивали и позвала их в денник к Зодиаку. Находка моя вызвала живейший интерес. Иглу извлекли и упаковали в мешочек.

- Что кололи, мы скажем после экспертизы. - сказал оперативник, - Наверняка, что-нибудь успокаивающее, чтоб не буянили.

- А Зодиак вырвался и удрал. - сказала я.

Занятий в тот день не было. Мы забрались в сенник и обсуждали произошедшее.

- Было у меня дурное предчувствие, что рано, или поздно, это случится. - сказала Верка, - Двери у нас на ладан дышат, ворота на заднем дворе тоже одно название, как и забор. Заходите, люди добрые, берите что хотите. Тележку для опилок у нас уже спёрли однажды. Теперь лошадей увели.

В разгар всеобщего веселья появился Ярослав. Он уже тоже каким-то образом ухитрился узнать про кражу и смотрел на нас почти что с сочувствием.

- Ну вы попали, ребята. - сказал он, поигрывая сумочкой-»барсеткой», - Придётся вам за лошадку платить. Мой шеф с вас даже не семь шкур спустит, а я не знаю сколько. Ну, или ищите.

- А при чём тут мы? - сразу возмутилась Ланка, - Увели, между прочим не только Вальку. У нас ещё пять лошадей пропало!

- Это ваши проблемы. - ответил Славка, - Шеф поставил к вам свою лошадь, вы её прос**ли. Делайте что хотите, но чтобы были или лошадь, или бабки. Тут вся ваша живодёрня столько не стоит, сколько она.

И вышел, оставив нас с нашим возмущением.

А действительно, - подумала я, - кто мог знать про кобылу? И были ли враги у Славкиного шефа? Кому её понадобилось воровать и зачем? Хотя — увели ведь не только её. Увели ещё пять лошадей, включая Искру с Мирандой. И даже Жизненного Опыта прихватили. И чуть не увели Зодиака, но тот удрал. Умница мой. Сначала я подумала, что это вполне могли быть здешние, Стрельнинские цыгане. У нас с ними пару раз вышли стычки. Они у нас сено воровали. И тележку для опилок увели, как оказалось, тоже они. Тележку мы вернули, правда не без боя. Мэкки тогда хорошо кое-кого из них кулаками проучил, да и мы с Ланкой отличились: что нас Михмат, зря драться учил что ли? Так что злобу на нас эти ребята вполне могли затаить. Хотя — цыгане вряд ли бы стали связываться с фармацией. Я вспомнила про иголку в шее Зодиака. Если уж и решили бы увести лошадей, то наверняка бы с помощью каких-нибудь своих, цыганских, способов. Ну, или, в крайнем случае, могли навести на конюшню других воров. Отомстить, так сказать, чужими руками. Всё это я озвучила ребятам.

- Графиня, не играй в детектив. - фыркнула Верка.

- Я не играю. - обиделась я, - Я пытаюсь понять, кто бы это мог быть. А вдруг, это рэкет? А что — наехали на Славкиного шефа, потребовали дань, а чтобы тот раскошелился — лошадку прихватили.

- Пускай этим милиция занимается. - ответила Верка всё тем же сварливо-насмешливым тоном.

- А если этот богатей нас действительно на бабки поставит? - спросила Ланка, - Да ещё и счётчик включит?

- Что за счётчик такой? - спросила Верка, - Электрический?

- Дура. - ответила Ланка, - Денежный. За каждый день просрочки будут проценты идти. У меня брат так влетел в том году.

- Может, хоть ворота в манеже почините? - в сенник заглянул Михмат, - Так и будете тут сидеть, ждать, пока у вас всё остальное выведут и вынесут?

А мы и не заметили, что он куда-то исчезал.

- Сходил я тут, навестил кое-кого по старой памяти. - сказал Михмат, словно отвечая на наш немой вопрос, - У меня тут старый приятель работает. Ребята его уже шерстят местных цыган, они первые на подозрении. Но я не думаю, что это они.

- Вот и Графиня так говорит. - сказала Ланка.

- Ну и я вам помогу, конечно, чем могу. - пообещал он. Они с Мэкки ушли чинить двери в манеже, а мы разбрелись по домам.

Домой я не пошла, а отправилась бродить по городу. Настроение было паршивое, а в таких случаях ничего лучше прогулки нет. Я неспешно брела тихой тенистой улочкой, застроенной маленькими двухэтажным домиками, прозванными в народе «немецкими» - в конце войны и сразу после неё их строили пленные немцы. Был конец мая, дни стояли солнечные и нежаркие. Пахло свежей тополиной листвой, ещё молодой и незапылённой. Незаметно я вышла к Нарвским воротам, по Старо-Петергофскому дошла до Обводного и пошла вдоль набережной в сторону Балтийского вокзала.

Одно дело жить в каком-нибудь обычном городе, а другое дело здесь. И то, что говорят про наш Город, в большинстве своём — правда. Но Город сам же и порождает легенды и сам же в них верит. ОН — тоже его легенда. Часть легенд. Я побродила по стране, повидала кое-что. Но ЕГО нигде не было. Я знала, что ОН будет только здесь. В Городе...И рядом будут лошади. И пускай говорят, что я мечтаю о несбыточном, что о принце на белом коне хорошо мечтать лет в тринадцать...

У Города тысяча лиц и тысяча настроений. Он реален и нереален одновременно. В нём всё двойственно и всё на грани. Он реальность, похожая на морок и морок, ставший реальностью. Город притягивает только очень хороших, или очень плохих людей. Он заставляет любить и ненавидеть себя. Но никого не оставляет равнодушным.

Учёные говорят (боже правый! - чего только не говорят эти учёные!), что Город расположен на 60-й параллели. И что эта параллель — критическая для жизни людей. Что с другой стороны Земного шара, в Западном полушарии, в Канаде, на этой широте ни одного мегаполиса, только редкие посёлки индейцев и эскимосов. А у нас вырос огромный город. Именно здесь, в районе этой таинственной 60 параллели, грань между реальным и потусторонним наиболее зыбка и возможно всё. А ещё кто-то сказал, что незыблемость окружающего мира — величайшая из иллюзий. Город похож на мираж и до жути реален одновременно. Чёрно-белый Город. Город чёрных дней и белых ночей. Даже имя его не имеет чёткого и однозначного прочтения. Санкт-Питерсбурх. Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград... Хотя этот, последний, тут явно ни при чём. Хотя вот эти двое — основатель и узурпатор, протягивают друг другу руки через Неву. И наверняка ухмыляются. Чему? Нашей наивности. Санкт-Петербург. Город Святого Петра. Или Святой Город Петра? Петрополь. А Пётр — это камень по-гречески. Он же и «Святой камень»? Или Святой Каменный Город? Весь одетый в гранит. Пётр-камень. Гранит. А по-фински гранит называется «змеиная кожа». На гранитной скале Медный всадник медным конём попирает медную змею.

Верка говорит, что Город — рай для растений — всё прёт из земли просто со страшной силой. А вот людям здесь жить противопоказано. Верка Город ненавидит, но никуда из него не уезжает и упорно продолжает в нём жить. А Город чётко делит всех своих обитателей на «своих» и «чужих» и то, где ты родился, для него не имеет никакого значения. Можно родиться здесь, иметь в анамнезе несколько поколений предков-петербуржцев, но если Город не признает тебя своим — ничего хорошего тебя здесь не ждёт. А можно родиться в другом месте, часто довольно далеко отсюда и даже часть жизни прожить неизвестно где, а потом приехать сюда и моментально стать в этом Городе своим. И быть для него лучше родного. Питер уже никогда тебя не отпустит. Он ревнивый собственник. Это — Город одной судьбы. Только нужно отдать ему всю душу без остатка.

А началось всё с того, что жил-был мальчик...Только жил он не здесь, а в Москве. И однажды мальчику приснился сон, в котором он бродил по незнакомому городу. Город был прекрасен и совершенно не похож на тот, в котором он жил и вообще на все другие города, хотя кроме своего родного города мальчик вообще никаких городов не видел. Этот город был совершенен, его улицы, и площади казались начерченными по линейке, дома стояли по обеим сторонам улиц как солдаты в строю. И в то же время была в нём какая-то лёгкость, устремлённость ввысь. Он был зыбким, как мираж и до жути реальным одновременно. И мальчик возлюбил Город. Настолько, что захотел увидеть его наяву. А когда вырос и стал русским царём Петром Первым, то положил жизнь на воплощение своей мечты. И не только свою жизнь.

И даже сейчас, когда прежняя жизнь вдруг ухнула в одночасье, «как вода в унитаз», по выражению Ланки, Город не утратил своего величия. Он сохранял достоинство, как обнищавший аристократ, продолжающий донашивать некогда роскошные одежды. Аристократ в лохмотьях. Остатки былой роскоши служили ему доспехами. Город сражался за себя, он не хотел сдаваться. В его тёмных дворах-колодцах бродили тени прошлого. В коммуналках, переделанных из некогда роскошных барских квартир, среди осколков прошлого доживали свой век последние его стражи и свидетели прошлого — старики и старухи. Война эта шла уже много лет с переменным успехом. Она началась не вчера, а с момента возникновения Города, когда выросший мальчик, русский царь, согнув две берёзки и связав их верхушки своим шарфом, сделал ворота в несуществующий ещё Город и вошёл через эти ворота с орлом на руке. Но раньше этого была Книга. Ингерманландская летопись, в которой за много веков было предсказано появление Города и то, что с ним будет, что суждено ему будет пережить. Когда на эти земли пришли враги — закованные в железо викинги в рогатых шлемах и принялись огнём и мечом покорять земли и тех, кто жил на них, жрецы и ведуны спрятали летопись. Да так, что потом никто, даже сами они не смогли её найти. Говорят — её забрали на небо...

Но сейчас Город медленно, шаг за шагом, отступал, проигрывал этот бой, сдавая позиции. Тут дом, там церковь, здесь чугунную оградку, или кованую решётку балкона...И только пыль, вечная спутница запустения витала в воздухе и призрачной, прозрачной кисеёй ложилась на стены домов, на бронзу памятников и статуй, делая и без того неяркий светещё более тусклым, а очертания ещё более размытыми...Город словно стирался, смывался с лица земли,а вместе с ним стиралась и грань между явью и небытием.

Чаще всего мы смотрим на Город не с высоты птичьего полёта и не с высоты своего роста, а с высоты седла. Так смотрели на него разные гусары, уланы и прочая кавалерия, гарцевавшие по его улицам лет этак сто назад. С высоты седла Город совсем другой. Когда идёшь в толпе, хотя бы по тому же Невскому, то кроме чужих спин ничего не видишь. Но стоит тебе подняться хоть немного повыше, как начинаешь замечать то, что обычно не замечаешь. И ехать на лошади — это совсем не то, что на машине, или мотоцикле. Здесь явственно чувствуешь движение. Ту самую «лошадиную силу». И только в седле мне стало, наконец, понятно, что значит «подняться над толпой».

* * *

Я шла вдоль Обводного. Как-то незаметно я дошла до Лиговки и остановилась, размышляя, в какую сторону идти — дальше прямо, или повернуть по Лиговке в сторону Московских ворот, а там по Московскому к себе до Парка Победы? Далековато, говорите? Ну, в юности я и не в такие пешие походы по городу пускалась.

Я стояла возле бывшего здания первого кинотеатра в Петербурге, жёлтенького приземистого домика. Этот дом не сохранился. Его вместе со стоявшим рядом жилым домом снесли, когда строили станцию метро Обводный канал. Сейчас на этом месте уродливый сундук очередного Торгово-развлекательного центра. Пока я раздумывала к дому возле бывшего кинотеатра подкатила чёрная «Волга» с белыми шторками на окнах. Ещё совсем недавно на таких ездили разные партийные и советские начальники. Из машины вылез давешний мой знакомец — совинообразный кавказец Гиви вместе с каким-то бомжеватого вида мужичком. Разговор между ними шёл оживлённый, на повышенных тонах, но мне отсюда всё равно почти ничего слышно не было, только обрывки слов долетали. Мне, конечно, стало интересно, но ближе подойти я не решилась из-за боязни быть замеченной. Место было довольно открытое. Тем временем Гиви крикнул какую-то гортанную фразу на родном языке и, схватив собеседника за грудки, с размаху шваркнул об стену. Они стояли как раз возле парадного. После чего развернулся, залез в машину и дал по газам. Мужик поднялся, постоял немного и тихо ушёл в парадную. Я выждала минуту и прошмыгнула следом за ним. Зачем? Не знаю. Парадняк был тёмный и грязноватый. Пахло газом, какой-то пригоревшей едой, канализацией тянуло из подвала. На лестничную клетку выходило несколько дверей. Где-то наверху хлопнула дверь, щёлкнул дверной замок. Типичный «доходный дом», причём для не самой богатой и взыскательной публики. Я вышла на улицу. Что это был за алкаш, как он связан с Гиви? Какое отношение всё увиденное мной имело отношение к краже? Понятия не имею. И имело ли вообще?

Домой я вернулась уже довольно поздно.

- Твой Мэкки, или как там его, нам уже весь телефон оборвал. - сказала мама, - Каждые полчаса названивает.

В этот момент телефон зазвонил снова.

- Иди. Это наверняка он.

Я прошлёпала на кухню. Это действительно был Мэкки.

- Свихнуться можно. - пробормотала мама мне вслед и ушла в комнату.

- Где тебя носит? - спросил он вместо «здравствуйте!».

- Там, где меня уже нет. - ответила я, - Воспитанные люди здороваются.

- Лошадей нашли.

- Да? Где?

- Сегодня в парке. Их там привязали.

- Всех?

- Всех, кроме Вальки. Так что, не исключено, что их просто «взяли покататься» и не исключено, что Ланкины подруги.

На конюшню к нам одно время повадились ходить какие-то Ланкины подруги, но мы быстро их отвадили, ибо они курили, ругались матом и вообще много себе позволяли. Да и за сохранность наших кошельков и их содержимого тоже нельзя было поручиться.

- Не думаю. Скорее всего — приходили именно за Валькой. А остальных лошадей увели для отвода глаз.

- Почему? На основании чего такие выводы? - скептически поинтересовался Мэкки. Я рассказала о том, что сегодня видела на Обводном.

- Ну, это ещё ничего не значит. Мало ли какие дела могут быть у этого Гиви с тем алкашом! Ну и потом — Валька могла просто убежать. Помнишь, как тогда Серая?

Серая былой легендой нашей конюшни. Настоящая орловская рысачка, всю жизнь пробегавшая на Московском ипподроме, какими-то неисповедимыми путями попала в Питер и после долгих скитаний оказалась у нас. Она была

уже старая — лет пятнадцать, или больше, злющая, как собака, справиться с ней могли немногие, а точнее — Катя, Мэкки и Верка. Однажды Серая, сбросив кого-то во время занятий, удрала из манежа и её искали несколько дней, пока железнодорожники не отловили её возле платформы Володарская. Самое смешное было, что Серую тогда оштрафовали на десять рублей за хождение по железнодорожным путям.

- Я вот чего подумала. Сперва я как-то не придала этому значения. А ведь собаки не залаяли, когда воры в конюшню забрались. Вовка ведь дрых всю ночь.

- Ну, он мог просто не слышать.

- Это Несси не услышать? - усомнилась я, - Ну ладно, Гриф. Он действительно мог не залаять. Но чтоб Несси...

- Действительно.

На том конце провода воцарилось задумчивое молчание. У нас на конюшне жило две собаки — рыжая дворняга Гриф, появившийся там неизвестно когда и чёрная бестия, размером с хорошего телёнка — Несси. Мэкки звал его «собака Баскервиллей». Лично я эту чёрную с белой грудью зверюгу боялась как огня. Породы она была неизвестно какой, не то дог, не то что-то в этом роде. «Смесь бульдога с носорогом», короче. Ещё жили два кота. Одного, по кличке Кот д'Ивуар, Мэкки притащил откуда-то ещё котёнком, второй пришёл сам и получил кличку Экорамбурс. Слово это услышала по телевизору Ланка, что оно означало — мы понятия не имели, но Ланка сказала, что это что-то из рекламы, которую в последнее время стали крутить в немыслимых количествах, как «там». Предполагалось, что они будут ловить мышей и крыс. Но грызуны внушали нашим котофеичам ужас не меньший, чем мне Несси.

А действительно, - почему не залаяли собаки? Или воры были им хорошо знакомы? Значит, это кто-то из своих????

И, словно в ответ на мои мысли, Мэкки произнёс каким-то глухим голосом в трубку:

- Значит, у нас завелась «крыса».

Тут я немного отвлекусь и расскажу про нашу компанию подробнее, как и обещала. И начну, пожалуй, с Мэкки. Его настоящее имя, я уже говорила, было Серёга. А свой псевдоним, а точнее кликуху, он взял у героя Брехта — Мэкки Мессер. Придумал он это ещё в школе, когда и начал издавать свой рукописный журнал и тусоваться в Эльфийском Садике. Вот я никак не могла взять в толк, что Мэкки нашёл в этой компании маргиналов, полууголовников, наркоманов и прочих «субпассионариев». Словечко это я почерпнула у Льва Гумилёва из его книг об этногенезе и теории пассионарности. И оно мне понравилось. На мои недоумённые вопросы Мэкки только хмыкнул снисходительно и ответил, что со временем я сама всё пойму. И ещё добавил что-то про «протест против системы».Ну если у системы такие враги — то это определённым образом характеризует и саму систему. По мощам и елей, как говорится. И что если в качестве борьбы с системой избрать пьянство и прочие способы саморазрушения, то чем же эти «борцы» лучше системы, с которой они борются?

Но вслух ничего не сказала.

Именно благодаря Мэкки я и оказалась в Стрельне. До этого я на сестрорецкой конюшне ошивалась. Он меня переманил.

С родными у Мэкки отношения были сложные. Семья считала его ненормальным и несколько раз, по инициативе разных родственников — а родня у Мэкки была многочисленная, - собирался «семейный совет» с целью решить, «что с ним делать». Но так ничего и не решили, потому что, как говорил сам Мэкки, тут же принимались выяснять отношения друг с другом, а они были весьма сложные и запутанные, и про Мэкки благополучно забывали. И пару раз эти семейные сборища заканчивались взаимным мордобоем с проклятиями и приездом наряда милиции, вызванным соседями.

Ещё у Мэкки был старший брат, про которого лично мне было известно только то, что он женат и разъезжает на потрёпанном «Москвиче» цвета «сорренто». На «проспекте Ветеринаров» его, якобы «знали все водители» и любимые его слова: «Я ушёл от лобовухи».

Матушка Мэкки меня не жалует. Она почему-то считает, что я — хищница, нацелившаяся на её драгоценного сына с целью охмурить и женить на себе. Хотя мне это нафиг не нужно. Нет, Мэкки мне нравится, но, скорее, как друг. Чего не скажешь о Верке, которая в Мэкки вцепилась буквально как клещ демодекозный. Но там вообще всё сложно и запутанно, так, что сам Мэкки избегает об этом говорить, хотя человек довольно открытый, а к Верке я предпочитаю лишний раз не соваться. У нас с ней тоже достаточно сложные отношения. Единственное, что я знаю, это что Веруня меня ревнует к Мэкки, а зря. Но разубеждать её бесполезно. Не исключено, что это именно Верка наплела его матушке про меня небылиц.

Верка зовёт Мэкки Квадратным Мальчиком, Ротвейлером и Хромоногим Риваресом. Мэкки действительно прихрамывает и ходит с тросточкой. На мой вопрос, почему он хромает, Мэкки ответил, что, мол, «невежливо вправляли мозги в одном сердитом заведении». И больше эта тема не поднималась. Одевается всегда в чёрное — чёрные брюки и чёрная, в красную клетку, рубашка-»ковбойка». Венчает всё это великолепие чёрная шляпа с полями. Когда я его увидела впервые на сестрорецкой конюшне, куда он за чем-то примотал, я спросила его:

- Молодой человек, Вы Зорро?

- Нет, я Крис из «Великолепной семёрки» - ответствовал Мэкки. Шляпу Мэкки стал носить после того, как стал стричься налысо. А налысо он стал стричься после того, как Верка однажды, в припадке ревности, или чего-то там ещё, вцепилась ему в волосы. И вот, чтобы «менты не цеплялись», как он сам выразился, Мэкки и купил себе шляпу. Хотя это и не настоящая ковбойская шляпа была, но тоже ничего. Кажется, «федора», или даже «борсалино». Вот что самое интересное — пока мы учились на одном курсе я была с ними не знакома — ни с Мэкки, ни с Веркой. Познакомились мы по-настоящему только после их возвращения в Питер уже когда они институт бросили. Веруня же у нас дама весьма своеобразная. Мэкки к ней относится скорее снисходительно, как к ребёнку, а вот Верка, такое впечатление, постоянно его провоцирует и "проверяет на прочность". До каких, интересно, пределов с ним можно дойти?

Одевается она тоже весьма своеобразно. Иногда у меня возникало такое впечатление, что свою одежду Веруня выискивала в полной темноте и с завязанными глазами. Надевала буквально, что под руку подвернётся и плевать, как это выглядит. Могла, например, надеть нарядное платье со старыми кроссовками, или спортивный костюм с туфлями на каблуках и золотыми украшениями. Хотя хороших вещей у неё было довольно много, носить она их не умела. Нет, в то время, конечно, мы, простые советские люди, как нас называли, одевались во что Бог пошлёт. Что смогли купить - то и носили. Да и со вкусом у людей в массе своей, опять же, туговато было. Но чтоб настолько запущенно... Иногда Верочку просто принимали за городскую сумасшедшую. А еще жадная она была если не до патологии, то весьма близко. Прямо какой-то Плюшкин в юбке.

Ланку притащила я, она как-то сама ко мне прибилась. Училась она в школе рядом с нашим институтом, отношения с учителями и одноклассниками у неё не клеились и она чаще проводила время у нас в клиниках, где помогала возиться с животными, чем в школе. Верку Ланка побаивается, а к Мэкки тянется, он для неё непререкаемый авторитет.

Парни. Мы их зовём по названию их родного села — яловцы. По-моему, они все родственники, пришли к нам на конюшню всей компанией. Их четверо — Вовчик, Васька, Петька и Иван. Все они как-то неуловимо похожи друг на друга, все одинаково невысокого роста, коренастые, кривоногие, курносые и конопатые. Мэкки говорит, про них «типичные хохлы, весь ум в хитрость ушёл». Хотя они не хохлы, скорее, а бульбаши, судя по выговору — говорят на «трасянце», а не на суржике. Но куркули страшные. Одно время Вовчик пытался подбивать ко мне клинья, я, как дура уши развесила, а в один далеко не прекрасный день он меня огорошил тем, что я ему нужна просто «шоб погулять». У него, оказывается, уже была девушка, которая его из армии дождалась. «Вы тут у городах все гулящие, вам бы гулять только, а она меня дождалась» - вещал Вовчик, а у меня в глазах было черно от его слов. То, что его со всех сторон порядочная, верная и любящая жена вскоре после свадьбы украсит его головушку большими и ветвистыми рогами, Вовчик, конечно, не знал. Как и то, что ожидая Вовку из армии, она отнюдь не затворничала и вообще не скучала. Так что есть на свете высшая справедливость.

Мэкки как-то спросил меня:

-Слушай, Графиня, как ты с ними общаешься? Это же какой-то кретинизм! Они же двух слов связать не могут!

- С кем? С Володькой? Ну, во-первых: с ними по-своему интересно. А во-вторых: мне кажется, что он всё-таки меня любит. Ну, или не любит, но я ему небезразлична.

- М-дааа... - протянул Мэкки, - Опасно отнимать у женщины её заблуждения. Но вот как по мне, Графиня, то ему на тебя откровенно наплевать.

Парни платят Мэкки той же монетой и находятся с ним в состоянии «холодной войны». Так что вы поняли, - дружным и сплочённым наш коллектив назвать нельзя. А что же до «трений в процессе общения», как я однажды выразилась, то самыми сильными они были у Мэкки с Вовчиком. Пару раз они даже пытались набить друг другу морды, но помешали окружающие и обстоятельства. Точнее, парни однажды как-то подкараулили Мэкки в тёмном переулке и зажали в углу, но Мэкки от них ушёл. Подробностей схватки, тем не менее, не сообщают ни они, ни Мэкки.

И только много лет спустя, я поняла, что Мэкки, в сущности был всегда бесконечно одиноким, как и я.

Что до меня, то я впервые села на лошадь, когда мне было лет пятнадцать, или шестнадцать.Мы жили тогда в захолустном военном городке, где служил отец. Он был военный, танкист. А коняга эта числилась при столовой и на ней вывозили кухонные отходы или привозили картошку и ещё что-то. Ездить пришлось без седла и её резко торчащий позвоночник впивался в задницу. Я посмотрела вниз и сердце моё заколотилось а голова пошла кругом. Мне показалось, что до земли невероятно далеко и что если я упаду, то непременно разобьюсь насмерть. В голове запульсировали неоновыми буквами строчки, кажется, из БГ:

Мама! Она может двигать собой!

У! Она знает толк!

Мама! Что мы будем делать,

Когда она двинет собой...

На этой оптимистической ноте я легонько толкнула конягу пятками в бока и она тронула с места неспешным шагом. Мир не перевернулся и я не сверзилась. Через пару месяцев я уже гоняла конягу галопом не разбирая дороги.

Однажды, уже после возвращения нашей семьи на «историческую родину» в Питер, на Невском мне встретился всадник на рыжем коне. Я пошла за ним, как околдованная и вскоре оказалась на Сестрорецкой конюшне, откуда меня потом переманил Мэкки. К слову сказать — хорошо, что переманил. Потому что для Зодиака в Стрельне сразу нашлось место, да и ездить от Парка Победы в Стрельну всё же ближе, чем в Сестрорецк.

* * *

Следующий день был отмечен появлением на конюшне колоритного мэна в чёрной коже и золотых цепях. Сопровождали незнакомца двое крепких ребят в спортивных костюмах «Адидас» и наш Ярик. Словно фашисты по захваченной деревне компания прошествовала в манеж, где Мэкки занимался со сменой. Ярик шёл за ними следом, словно предатель-староста. Ну, или полицай.

- Явление Христа народу... - пробормотал Мэкки.

«Крутой» смерил его удавьим взглядом и поинтересовался, кто тут главный.

- В данный момент я. - ответил Мэкки.

- Пошли, поговорим.

Они ушли в тренерскую, где Мэкки очень быстро объяснили, что вся наша компания поимеет очень и очень бледный вид, если мы не найдём или саму кобылу, или не отдадим за неё деньги — больше тысячи баксов. Я пришла уже после того, как троица новых хозяев жизни уехала, оставив на конюшне Ярика. Всё это мне поведал Мэкки, под презрительно-снисходительные ухмылки Ярика: ну я же вам говорил! На мой вопрос, что такое баксы, Ярик сперва посмотрел на меня, как на дуру, а потом снизошёл до объяснения, что баксы — это доллары. Американские. Теперь всё, или почти всё в стране было за эти самые доллары.

- А иначе что? - спросила я.

- А иначе ничего хорошего. - ухмыльнулся Ярик и снова напомнил мне полицая времён войны.

- И какой срок он нам даёт на поиски? - спросила я.

- Три недели. И то, потому что я его уговорил. - ответил Мэкки, - И кстати, тут Михмат приходил, пока тебя не было и сказал, что он опять в ментовку вернулся. Вернее — в следственное управление.

- И что? Это поможет нам найти кобылу? Или он нам поможет?

Мэкки только плечами пожал.

- Я этого кацо где-то видел. - сказал он вместо ответа на мой вопрос.

- Гиви?

- Ну да. Только не помню, где и когда.

Менты, надо сказать, после кражи развили у нас на конюшне довольно бурную деятельность. Зачем-то перекопали песок в манеже, перерыли сено на сеновале, словно украденную кобылу могли закопать там. Особенно усердствовал один из них — некий Пронин. Не майор, правда, а капитан, но всё равно. Мэкки про него сказал, что тот похож на инспектора Лэйстреда из Скотланд-Ярда. Точно такой же «фокстерьер, идущий по следу».

Довольно быстро выяснили, что именно кололи лошадям — калипсол. Сильный препарат, относящийся к «группе А». Но в малых дозах, чтоб не отрубились, а были только смирными. Интересно, а кто мог его достать? И где? Значит, это кто-то из наших... Но кто? Мэкки? Исключено. Верка? Да нет, это вряд ли! Она, конечно, ходила в кружок на кафедру хирургии, но украсть препарат... да и зачем ей это? Зачем красть кобылу и осложнять себе жизнь? И зачем было уводить нескольких лошадей, которых потом просто бросили в парке? Вообще как-то запутанно всё. Но с другой стороны — калипсол и собаки не залаяли... И пришли именно в Вовкину смену. Значит, кто-то знал график дежурств и то, что Вовка обычно спит на дежурстве.Нет, явно кто-то из своих. Ланка отпадает, она не сможет калипсол достать. Хотя — калипсолом её могли и снабдить. А Гриф с Несси ходят за ней, как привязанные... Но зачем ей это? Или её просто использовали? Парни? У них-то какой интерес? Продать лошадь? Ну так это надо знать, кому. И тогда уж продавать сразу всех. Или все им были не нужны, а заказчик кражи, а то, что крали по заказу — это к бабке не ходи! - сказал, что ему нужна только Валька. И тут я поймала себя на мысли, что наших яловцев я совсем не знаю! Даже Вовчика, хоть мы и хороводились с ним целых два месяца! От всех этих мыслей у меня на душе сделалось совсем паршиво. А чтобы развеяться и поразмыслить я опять отправилась бродить по Городу.

* * *

В манеже ездили рысью чистенькие мальчики и девочки в ярких спортивных костюмах. Некоторые, однако, были в настоящих костюмах для верховой езды — в рединготах, или во фраках и цилиндрах. Эти сидели на самых доходяжных лошадях. Смену явно вёл Мэкки, но его самого в манеже не было, а вместо него в дверях, ведущих в конюшню, стоял незнакомый блондин в белом. Блондин смотрел на круживших перед ним всадников с нескрываемым презрением, как спецназовец на стройбат. Или как обладатель крутой тачки на водителя «Запорожца». Впрочем, прокат у нас никто не любил.

- Merde! - презрительно процедил он сквозь зубы, когда я подошла, потом повернулся ко мне, - А ты сегодня чертовски хороша, девочка.

-Мы знакомы? Что-то не припоминаю.

-А мы познакомимся. - блондин осклабился во все тридцать два, вернее даже шестьдесят четыре зуба, - Меня зовут Жан.

В этот момент на конюшне появился Мэкки, так что ответить незнакомцу я не успела.

- Ты чего это вырядился как пижон? - поинтересовался он у блондина. И тут же без паузы, не дожидаясь его ответа гаркнул: - Смена! Стой! Спешиться! Лошадей в денники! А, привет, Графиня!

Я взяла в конюховке скребницу со щёткой и ушла в денник к Зодиаку. Вскоре ко мне пришла Ланка.

- Ты самое интересное пропустила. - сказала она мне, - У нас тут плёнка на потолке порвалась и на одну девчонку крысы посыпались.

Крыша в конюшне протекала, а так как денег на её ремонт не было, то под потолком просто натянули толстую парниковую плёнку. Там, в этом пространстве и поселились крысы, которые в один прекрасный день плёнку прогрызли. Этого и следовало ожидать. А зрелище, наверное, и вправду было феерическое.

- Это надо было видеть! - продолжала Ланка, - Лошадь двери в деннике вышибла и в проход сиганула, девчонка за ней. «Помогите!» - орёт, - «Они меня съедят!».

Я пошла за седлом. В амуничнике Мэкки рассматривал уздечку с лопнувшим нащёчным ремнём.

- Это что за хмырь в белом? - спросила я.

- Это Жан.

- Это я уже поняла. Он представился. Я спрашиваю кто он и откуда.И что ему тут надо?

- Мы на улице познакомились. Его избили. - ответил Мэкки, откладывая в сторону порванную уздечку.

- Оригинальный способ знакомства.

- Он обещал помочь нам найти кобылу.

- Он что — тоже из ментовки? Тут уже были одни.

- Нет, Графинюшка. Не из ментовки.

- Частный детектив что ли?

- Ну, что-то вроде. Причём, он даже не столько лошадь ищет, сколько тех, кто её украл. Это долгая история.

Рассказывать дальше Мэкки не счёл нужным, а просто вышел из амуничника и двинул по проходу, распевая во всё горло:

Костюмчики, костюмчики!

На что же вас надели?!

Были вы костюмчики,

Да птички обсидели!

- Мальчик! - заорал он на кого-то, - Вот когда ты поменяешься цветом со своей лошадью, вот тогда я скажу, что ты её вычистил! Девочка! А ты что делаешь?! Да! Вот ты, ты! Ты что, с дуба рухнула?! Ты же не ковёр выбиваешь! После вашей смены лошади вычищены как у нерадивого солдата сапоги!

Я подседлала Зодиака и повела его в манеж. В манеже вскочила в седло и сделала пару кругов, потом подняла на свечку, заставила сделать вольт и поклониться.

- Ты неплохо ездишь. - услышала я. На поваленном препятствии сидел давешний блондин в белом со стрижкой как у Жерара Депардье. Кажется, она называется «мужское каре». Он явно косил под Диму Харатьяна, по которому сохла вся, ну, или почти вся женская часть населения бывшего теперь уже Союза. Тоже мне, гардемарин.

- Я знал только одного человека, который бы так хорошо с конём управлялся. - продолжал Жан. Но мне было не интересно. Эти самоуверенные сладкие мальчики, с повадками бывалых сердцеедов, уверенные в собственной неотразимости, мне ещё в школе надоели. Я снова пустила Зодиака галопом. Проскакала круг. В манеж стали выезжать остальные. Последним явился Мэкки. Я спешилась и взяла Зодиака под уздцы.

- Смена! Стройся!

Катерины нет и посему занятия в смене ведёт он. Построение — это поистине садистское мероприятие! Даже бывалые конники вздрагивают. Особенно, если смену ведёт Мэкки... А Мэкки резвился вовсю.

- Это что? - прохаживаясь перед сменой, - Это у тебя повод в руках, или сковорода?

Обращался он к Вовчику. Мой экс-ухажёр вообще был любимым объектом его шуточек, нападок и насмешек. Вовка что-то буркнул в ответ, что Мэкки ещё больше раззадорило.

- Да твоей лошади как нерадивому солдату — два кулака за подпругу можно засунуть! А это что?! Почему ты её не вычистил?

- Шо?! Я?!

- Не шо! А сюда смотри!

Мэкки хлопнул по крупу Миранды и вверх взметнулось облачко пыли.

- Вернуться и перечистить! В следующий раз отстраню от занятий!

Следующий, на кого Мэкки обратил свой орлиный взор был Иван, но там придраться было особо не к чему. Ваня был тих и старателен, а потому безропотно выполнял любые, даже самые идиотские указания Катерины, Мэкки, институтских преподавателей, да вообще всех. Вдоволь оторвавшись и натешив своё самолюбие, Мэкки, наконец, подал долгожданную команду «Смена! По коням!». Мы сделали пару кругов в манеже, разминаясь, а потом Мэкки величественно распахнул двери на улицу и мы радостно вылетели в парк.

- К заливу! - скомандовал Мэкки. И мы понеслись дворами в Нижний парк, кбывшему Константиновскому дворцу. Мэкки поравнялся со мной и поехал рядом. Он ехал верхом на Серой, которую у нас боялась вся конюшня — и люди, и лошади. Чистить её могли только Ланка с Мэкки, а ездить — только Мэкки и Верка. Вот и сейчас Серая вознамерилась куснуть Зодиака, но Мэкки вовремя пресёк её попытку.

- Поворачивай! - велел мне Мэкки, - Вон, тропинка справа. Поговорим.

Я свернула вправо на узкую заросшую тропинку и перешла на шаг. Тропинка была узкая и рядом ехать было нельзя, а потому Мэкки ехал следом.

- Налево поворачивай вдоль залива. - сказал Мэкки.

Тропинка оборвалась и мы поехали прямо по берегу, по песку. Под копытами хрустели галька и ракушки.

- Мам! Лошади! - услышала я детский голос. На песке расположились какие-то нетерпеливые купальщики.

Мэкки скомандовал мне ещё раз свернуть налево и за кустами оказалась небольшая почти идеально круглая полянка. В центре её, на какой-то живописной коряге сидел Жан. Пока Мэкки зверствовал в манеже, тот успел куда-то исчезнуть.

- А она здесь зачем? - спросил Жан, поднимаясь нам навстречу.

- Она своя. - быстро ответил Мэкки, спешиваясь. Жан только смерил меня каким-то быстрым взглядом, словно хотел удостовериться в правдивости слов, но ничего не сказал. Мэкки тем временем достал из кармана какую-то невероятно грязную тряпку и протянул Жану. Присмотревшись, я опознала в тряпке носовой платок.

- И что это за гадость? - спросила я.

- Это не гадость, Графиня, а важное вещественное доказательство. Я его нашёл в деннике у Вальки. - ответил Мэкки.

Интересно. - подумала я, - Кто же это у нас платки не стирает, а выбрасывает по мере загрязнения?

А то, что это кто-то из своих — я уже практически не сомневалась. Во-первых: собаки не залаяли, во-вторых: калипсол мог достать только ветврач. И то, что Валька стоит на нашей конюшне — тоже мог знать только кто-то из наших... А вслух сказала:

- А чего ты его ментам не отдал?

- А толку? - ответил Мэкки, - Думаешь, менты искать будут?

Я хотела спросить, а Жану-то эта грязь зачем, но промолчала.

- Всё, как я и предполагал. - сказал Жан и я поняла, что это какой-то давно начатый разговор.

- И что теперь? - спросил Мэкки, - Кстати, одного из этих, грузина, я, кажется, где-то видел.

- Видел, или кажется? - переспросил Жан, - И я уже дал телеграмму. Слушай, ты мне свою лошадь не одолжишь? Съезжу кое-куда.

- Если справишься. - ответил Мэкки. Вместо ответа Жан отвязал Серую, прыгнул в седло и резво удалился напролом через кусты.

- Здорово ездит. - сказала я.

- Он мастер спорта международного класса. Ну что, Графиня, придётся тебе меня назад отвезти.

- Садись. - я дала ему стремя и Мэкки взобрался на круп Зодиака.

- Это Славкин шеф его нанял? Ментам не доверяет? - спросила я, когда мы двинулись в обратную сторону.

- Какой ещё Славкин шеф? Ах этот! Нет. Его другие люди наняли.

- Вот как?! И кто же?

- Да, не важно. Его по другому делу наняли. А здесь он так.

- Так- это как? Ты можешь яснее выражаться? И вообще — откуда он взялся — этот Жан. Француз что ли?

- Нет. Он гермафродит.

От услышанного я чуть с седла не упала. Даже Зодиак занервничал.

- В смысле? - спрашиваю.

- В смысле — человек без Родины. Гражданин мира.

- Тьфу ты! Космополит, балда! Космополит!

- Да?! А я что сказал? - невинно изумился Мэкки.

- А ты сказал, что он гермафродит. Это несколько из иной оперы.

Возле конюшни курили Вовчик с Иваном.

- Во! Серая яго скинула! — радостно возвестил Вовчик, - А ен ня догнав!

Мэкки на его выпад ноль внимания.

- Графиня! Зодиака не рассёдлывай. Я тоже кое-куда съезжу.

- Тогда сам потом денник вычистишь. И его тоже. - ответила я, - А я домой.

* * *

Я знаю, что такое боль. Я знаю, какой у неё цвет, вкус и даже запах. Я знаю о боли всё. Я слишком часто и слишком долго терпел её и изучил досконально. Я знаю, как лезвие входит в вену, знаю, как пробивает тело пуля, знаю, как рубит клинок. Мне ведома боль потерь и утрат. Я знаю, как в одночасье рушится мир и сколько оттенков у чёрного цвета. Я смотрел в глаза смерти и видел, как она забирала тех, кто близок и дорог мне. И как она отступала от меня, а я молил, почему не я?

Я слишком долго мотался по свету. Ни одно место на земле я не могу назвать своей родиной. У меня нет ни дома, ни семьи. Я — перекати-поле, человек без имени. Жан. Люди думают, что это моё настоящее имя, но это не так. Оно приклеилось ко мне в какой-то момент и я привык к нему. Пусть лучше оно, чем вообще никак. А своё настоящее, родное имя, я уже почти забыл. Меня давно никто не называл им. Просто уже никого не осталось в живых, кто его знал и помнил. Кто звал меня им. А когда-то у меня были дом и семья. Любящие родители. Теперь ничего этого нет. Нет и моего дома. Но то место, где он когда-то стоял, я найду с завязанными глазами. Но мне некуда возвращаться. Всё, что мне осталось — лишь память, смешанная с болью. И Путь, который я обязан пройти.

* * *

В институте тем временем в самом разгаре была «страда деревенская» То-бишь сессия, так что особо уделять внимание тому, что творилось на нашей конюшне, мне было некогда. Про угрозу Славкиного шефа и его требование найти кобылу, или вернуть деньги, я откровенно забыла и выбросила из головы. Мне было не до этого. А вернее — я в неё даже не верила. Даже на конюшне во время дежурств я сидела над учебниками и конспектами. В один из таких дней, в конюховку заглянула Ланка.

-Всё корпишь? Мозги сушишь? А я знаю, где дамское седло можно достать!

Я даже сперва не поняла, о чём она.

- Петергофскую конюшню знаешь? - продолжала Ланка.

- И что там? - не поняла я.

- Там можно дамское седло достать! - терпеливо повторила Ланка, - Только они его меняют!

- На что?

- Просят одиночную сбрую. Но полную.

- Ну, этого добра у нас навалом! Наверняка что-то подобрать можно.

Я добросовестно обшарила все наши закрома и нашла один комплект сбруи — хомут, шлею, седёлку с чересседельником. Даже вожжи нашлись. Всё было не новое, но вполне приличное. Вместе с Ланкой мы смазали её дёгтем, начистили медные накладки и на следующий день, я, напутствуемая благосклонными взглядами Мэкки и даже Вовчика, запихнула в мешок всё это барахло, вскарабкалась на Зодиака «охлюпкой», без седла, так как обратно рассчитывала вернуться в седле, и тронулась в путь.

Конюшня оказалась из тех, что у нас называли «полторы клячи»: чаще всего лошади стоят в каких-то неприспособленных помещениях, чуть ли не в бывших строительных «бытовках», кругом грязь, бардак, лошади либо старые, либо дурноезжие, сами работники почти всегда «под мухой» и всё там буквально кричит о том, что людей, всем этим владеющих и там работающих ничего, кроме денег не интересует и в лошадях они ни черта не понимают, а значит и работает у них там всякий сброд. Едва я подъехала, как навстречу мне из открытой двери выкатился какой-то толстый лысый субъект с полузакрытыми бесцветными какими-то глазами.

- А ты кто? - спросил он не здороваясь.

Я объяснила зачем я здесь, спросила, правда ли они дамское седло меняют. Субъект на какое-то время задумался, выделяя в окружающую среду запах перегара. Пил он явно уже не первый день. Зодиак недовольно фыркал и пятился. Ему здесь не нравилось и он хотел убраться отсюда поскорее. Я уже тоже хотела развернуться и уехать, но решила, всё же, попробовать довести дело до конца.

- Ну да. - наконец выдал он, - Есть у нас седло. Нам сбруя нужна. На одну лошадь. А лошадку не продашь?

- Не продам. - ответила я, - Сбруя со мной. Посмотришь?

Субъект снова задумался, выдыхая перегар. Боже мой! Да он же уже мозги пропил!

- Показывай. - сказал наконец он.

Я спешилась и достала из мешка сбрую. Спросила про седло. Он ответил, что в амуничнике.

- Там! - он неопределённо махнул рукой, - Сама найдёшь.

Заходить в этот гадюшник мне было стрёмновато. Кто его знает, что там внутри? Может, их там несколько и чёрт их пьяных поймёт, что у них на уме.

- Лучше сам принеси.

Он ушёл и пропал. Не было его довольно долго, я уже собиралась плюнуть на всё и уехать, но он вернулся и принёс седло. Почти новое, с потником и даже с вальтрапом. Обмен состоялся. Я молниеносно подседлала Зодиака, прыгнула в седло и рванула с места в карьер. На душе у нас обоих — и у меня и у Зодиака, было невероятное облегчение.

Дамское седло шире, у него только одно стремя, а значит, работать можно только одним шенкелем, и две передние луки, между которыми кладут одну ногу и сидеть на нём можно только боком, что с непривычки было трудновато. К тому же оно, как и спортивные сёдла, без лавок, а значит — менее устойчивое, но зато лошадь чувствуешь лучше. Я же привыкла ездить на «строевике», да и работать больше шенкелями, причём двумя. Зодиак тоже почувствовал себя как-то непривычно и вскоре мы перешли на шаг.

Первые, кого я увидела, подъехав к конюшне со стороны заднего двора, были Вовчик с Яриком. Они сидели на поваленном препятствии и внимательно изучали какую-то бумаженцию.

- А что это у вас? - спросила я, спешиваясь.

-А, привет, Графиня. - рассеянно кивнул Вовчик. Я подошла ближе. Заглянула в бумажку.«Не ищите вашу лошадку. Ваша лошадка околела». Записка была напечатана на машинке, разумеется, без подписи.

- Что это за «филькина грамота»? - спросила я. Оказывается, это Ярику подкинули, когда он с аквариумами стоял возле метро в Купчино. Кто подкинул, разумеется, не видел. Интересное кино выходит. Но тут на заднем дворе возник Мэкки, которого бумажка тоже заинтересовала, он быстро выхватил её у парней и принялся внимательно изучать со всех сторон, вертел, смотрел на свет, даже понюхал зачем-то.

- Графиня, принеси лупу! У меня в кармане куртки в тренерской! - попросил он. Я принесла и Мэкки долго изучал текст сквозь неё. Тоже мне, блин, Шерлок Холмс фигов!

- Машинка старая. - изрёк он наконец с видом знатока, - Где-то пятидесятых годов, или около того, некоторые буквы западают. Бумага отличная, финская. Я это заберу. Покажу кое-кому.

Не дожидаясь ответа, Мэкки свернул бумагу вчетверо и сунул в нагрудный карман рубашки. Тут из манежа на задний двор вылетела Ланка. И сразу же увидела седло.

- Приехала?! Привезла?! Ура!

И повисла у меня на шее. Остальные тоже переключили внимание на моё приобретение.

- Одного не могу понять, - зачем оно тебе? - снова завёл свою шарманку Мэкки.

- Чтоб ты спрашивал. - отвечаю, - Лана, солнце, можешь на Зодиаке поездить. Но только в манеже.

Обрадованная Ланка усвистала в манеж с Зодиаком.

- Судя по всему, записка предназначалась Славкиному шефу. - вернулась я к теме разговора, раз уж её подкинули именно ему. Мэкки кивнул, потом поманил Ярика рукой и они пошли со двора, но далеко не ушли, а встали возле развалин бывшего общественного туалета неподалёку от конюшни. Разговора их я не слышала и о чём они там разговаривали, я так и не узнала. Но через пару дней, когда мы выходили из института после экзамена, Ярик сам догнал меня и попросил передать Мэкки, что была ещё одна записка для его шефа. Тоже отпечатанная на машинке. И тоже анонимная. Кто-то просил его быть внимательнее в выборе знакомств и ничего не покупать у непроверенных людей.

- И что сей сон означает?

Ярик не знал.

- А может, они тебя имели в виду? - спросила я, - Может, им не нравится, что шеф тебя на работу взял? Может, им вот это не нравится? - я ткнула пальцем в значок у него на куртке. Значок изображал красно-чёрный бандеровский флаг с девизом «Воля або смерть!». Из того, что я читала и слышала в школе ещё в Киеве, бандеровцы действительно выходили людьми весьма гадкими. Но Ярик не понял и обиделся. Мэкки я передала его слова, записка его заинтересовала и он спросил где она. Я сказала, что не знаю, наверное у Славкиного шефа.

- Он мне нужен. - решительно изрёк Мэкки.

- Кто? - не поняла я, - Славка?

- Его шеф. Ты знаешь, где можно Славку найти? Чтобы он нам встречу устроил?

-Он в общаге живёт. В Купчино. В нашей, в «девятке». На восьмом этаже, кажется.

* * *

Забыла я про слова Славкиного шефа про деньги, а точнее — не придала значения, а зря. Потому как в один далеко не прекрасный день к нам наведались непрошенные гости от того же шефа. Меня в тот день не было — я экзамен сдавала по терапии, так что удар пришлось принимать Мэкки с Васькой и Веруней.

Когда я приехала, всё уже закончилось, а конюшня выглядела как после мамаева нашествия. Васька с Мэкки, кряхтя и охая, копались в аптечке, Верка просто тихо плакала на диванчике в тренерской. На мои вопросы, что произошло, Мэкки сквозь зубы ответил, что это новые хозяева жизни тут свои порядки устанавливали. Кобылу им вернуть требовали.

- Они пришли и начали тут всё крушить и ломать. - сквозь слёзы проскулила Верка, - А потом сказали, что или кобыла, или они всех лошадей заберут за долги. Потому что Валька одна целой конюшни стоит. И что это последнее предупреждение.

У людей, конечно же, всё как у животных — хищники и травоядные. Ярик со своим шефом вот мнят себя хищниками, а всех вокруг травоядными. И прёт их от собственной крутизны и важности аж по швам трещат. Жан заявил Ярику, что очень хочет увидеть его шефа. Ярик передал просьбу, шеф снизошёл и разговор состоялся. О чём они там говорили — я так и не узнала. Но после этого разговора шеф вдруг резко сбавил обороты и перестал наседать на нас с требованием вернуть деньги. Уж не знаю, что он там за аргументы высказал Славкиному шефу, но консенсус, как говорится, был достигнут. Что же до меня, то меня больше интересовало КТО ТАКОЙ ЖАН? Тоже мне — Жан Вальжан... Хм...

Мэкки на мой вопрос ответил просто и буднично:

- Жан — наёмный убийца.

Ба-бах! Приехали!

- Да не смотри ты на меня так! Это не в том смысле, что ты подумала. Никого он не убил. Пальцем не тронул!

- А в каком тогда? Опять очередной «борец с системой»? В прошлый раз ты его вообще неприличным словом обозвал.

А про себя подумала, что вот сейчас, когда эта система рухнула в три дня, эти борцуны с ней полезли отовсюду, как тараканы из щелей. Вот в кого ни ткни — все «борцы с кровавой системой и гэбнёй». Точно так же, как сейчас — все патриоты до мозга костей и ностальгуны по СССР до истерики.

- Нет. Я и сам честно не знаю, кто он такой. - Мэкки слегка смутился, - Познакомились мы в феврале. Его избили почти до полусмерти. В больницу он отказался ехать — боялся, что найдут и добьют. Я его прятал. Пока прятал, так и не смог толком выяснить, что же он такое. Понял только, что он кого-то ищет здесь. Или чего-то. Ну, а те ищут его. И что им надо — я тоже так и не понял. С Жаном вообще хорошо допросы вести — вопросы сыплются градом, а от него самого каждого слова приходится дожидаться как подарка ко дню рождения. А что у тебя с Вовчиком?

Обожаю Мэкки! Вот что меня неизменно в нём восхищает — так это его способность резко менять тему разговора! Буквально на 180 градусов!

- Ничего. - говорю. Но Мэкки мой ответ не удовлетворил. Его действительно тревожит моя личная жизнь, или просто тему перевести пытается?

- Ой ли?! Я прекрасно помню все твои жалостные плачи ярославны о том, что он тебя бросил-покинул и на другую променял! Кто мне плакался в жилетку? Не ты? И потом - я же вижу, как ты на него смотришь, а он на тебя! Ты вот что, Графиня! Выбрось это из головы! Он женат, между прочим!

Ну надо же — какой блюститель морали и нравственности! Уж кто бы говорил! А насчёт плачей — да. Был период, недолгий, правда, когда я действительно целыми днями рыдала у Мэкки на плече. Из-за Вовчика.

- А ты кто? - спрашиваю, - Поп? Или партком с месткомом?

- Я твой друг. И мне небезразлично, что с тобой происходит!

- Какой слог! - говорю, - Какой пафос!

Мэкки обиделся. На этом разговор и закончился тогда.

* **

... На стене зодиакова денника вдруг, с каким-то чмокающим звуком, появилось ухо. Прямо из стены. Зодиак захрапел и сначала вскинулся в дыбки, а потом резко развернулся и поддал задом, с треском припечатав ухо копытом. За стеной что-то, или кто-то коротко взвыло и ухо исчезло.

- Что это было? - спросила я. Вопрос был риторический.

- Плащ уже успел навербовать себе «шестёрок». - буднично ответил Жан, подходя к деннику, - С ними нам и придётся иметь дело на первых порах. А Плащ имеет обыкновение вступать в дело уже под занавес.

- А они что — всегда так будут появляться? - спросила я, - Ухо в стене. А что следующее? Глаз?

- Возможно. - ответил Жан, - Они неопасны. Просто подглядывают, подслушивают.

- И что им от нас надо?

- Им нужен я.

- А зачем?

- Это долго объяснять.

- А вкратце?

- А вкратце — им нужна Печать. А Печать не найти без Артефакта.

* **

-В чём дело? - спросила Верка не поднимая глаз от вязания.

- Жан встречался со Славкиным шефом. И ещё кое-с-кем.

- Кое-с-кем — это с кем конкретно?

- С одним человеком, который... ладно не важно.

Мэкки понял, что проговорился. Верке этого не следовало говорить. С Веркой вообще не следовало заводить этот разговор. Верка продолжала буравить Мэкки взглядом.

- Так вот. Славкин шеф продолжал стоять на своём — или деньги, или кобыла. Но он не знал главного — кобыла краденая.

- В смысле?

- В прямом! - Мэкки решил идти напролом, раз уж проговорился, то лучше рассказать ту часть правды, которая будет относительно безопасна и бесполезна, - Примерно год назад её украли с одного конезавода под Краснодаром. Переделали документы и перепродали кому-то. А к Славкиному барыге она попала уже через третьи, или четвёртые руки.

Верка фыркнула и снова уткнулась в вязание.

- А мы тут при чём?

- При том, что хозяева эту кобылу искали. И нашли. Но что-то доказать им затруднительно. Хотя у Вальки и клеймо есть, и документы у них на руках. Но с публикой типа этого Славкиного барыги связываться.... Сама понимаешь. Для них только деньги существуют. Знаешь, даже странно — откуда такие люди вдруг взялись... Ведь ещё пару лет назад ничего этого не было...

- Короче — прежние хозяева решили не заморачиваться и кобылу выкрали по-тихому. - закончила за него Верка, продолжая вязать, - И что теперь ты хочешь от меня? От нас? От всех? Что конкретно? Чтобы мы этому барыге денег собрали? А он не много хочет?

- Не заводись. - примирительно сказал Мэкки, - Жан сказал, что попытается разрулить ситуацию.

- Ну вот пускай и разруливает. - фыркнула Верка, - То же мне — партия наш рулевой.

- Жан просил меня встретиться с ним сегодня вечером.

- Ну и встречайся. Мы-то тут при чём?

- Я не могу. Я в Москву уезжаю. Я Конфетку купил.

- Какую ещё конфетку? - переспросила Верка.

- Ту самую. С конезавода. Мне позвонили вчера из Москвы. Сказали, что она уже там, стоит на ипподроме в конюшне. Надо ехать.

Верка отложила вязание и снова воззрилась на Мэкки с детским интересом.

- А как ты её сюда доставишь? Неужели на ней поедешь? И сколько ты ехать будешь?

- Да нет. - успокоил Мэкки, - Я кое-что припас на этот случай. Найму машину. Но у меня к тебе просьба. Встреться с Жаном. Он очень просил. Не хочешь одна — возьми Графиню.

- Ладно. - пробурчала Верка, возвращаясь к вязанию.

- Ну, тогда я пошёл. - обрадовался Мэкки, - А то билетов не достанется.

Верка не ответила. Она пересчитывала петли.

- На своём настоял. - проворчала она, когда Мэкки вышел.

Мекки не сказал самого главного - Славкин шеф теперь выставил новое условие - если ему не вернут деньги, то он просто забирает нашу конюшню. Всю. Вместе с лошадьми и прочим. Мы для него были просто крепостные, или одушевлённые вещи. Что с этим делать и как разрулить ситуацию Мэкки не знал, а значит просто предпочёл не думать.

Я уже совсем было собралась пройтись перед сном, когда позвонила Верка. Она была в своём репертуаре:

- Срочно приезжай! - и ничего больше. Пришлось завязать планы на вечер в чистый платочек и тащиться на конюшню. Потому что Веруня всё равно не отстанет и будет названивать каждые пятнадцать минут.

С Жаном мы приехали одновременно. Верка ждала нас в тренерской, от нечего делать перевешивая с места на место недоуздки.

- А где Мэкки? - спросил Жан.

- Я так понимаю — по дороге в Москву. Если не врёт. - ответила Верка.Жана её ответ удовлетворил, но не совсем. Видимо, он предпочёл бы иметь дело с ним, а не с нами. Но ничего не сказал и только пожал плечами.

- Зачем звал? - поинтересовалась Верка, не скрывая недовольства. Мне тоже не улыбалось сидеть тут на ночь глядя, тем более, что смена была не моя, а утром экзамен и не какой-нибудь, а по ветсану.

- Про кобылу мы уже знаем. - продолжала Верка, всё так же продолжая излучать недовольство, - И если ты собираешься впутывать нас в это дело, то мы против. Меня не волнует, кто там у кого её украл, когда и почему. Сами разбирайтесь.

Жан выслушал Веркины филиппики молча и не перебивая.

- Нет, девчонки. Дело не в кобыле. - сказал наконец он, - Там действительно без вас разберутся. А Мэкки не сказал, когда он вернётся?

- Наверное, дня через два.

Жана ответ удовлетворил.

- Вот что, девчонки. У меня к вам просьба. Нужно помочь в одном деле. То, что Мэкки в Москве — оно и к лучшему. Не хочу его ещё и сюда впутывать. Он и так в мои дела влез дальше некуда. А у меня во дворе, какой-то хмырь похоже самогон гонит. Открыл подпольный цех. Достал, гад. И он, и его подельники. Алкаши всякие с утра до ночи во дворе толкутся, а там дети играют. Надо бы его проучить. Поможете?

- Всего-то? - хором удивились мы с Веркой, - Ладно. Нет проблем.

Самогоноваренная контора помещалась в бывшей бойлерной во дворе. Жан повозился с замком и распахнул тяжёлую, обитую кровельным железом дверь. Картина, представшая нашим глазам, потрясала воображение. Перед нами, переливаясь в свете фонарика хромированными и никелированными деталями тихо гудело некое сооружение, оснащённое манометрами, гидрометрами и ещё какими-то приборами со стрелками. Это был не просто самогонный аппарат, а аппарат-шедевр. Аппарат — произведение инженерного и технического искусства. В каждом кранике, в каждом изгибе труб чувствовалась пытливая мысль изобретателя и полёт творческого воображения. Святые небеса! Матка Боска Ченстоховска, Будда, Кришну и все прочие боги и пророки! И это совершенное творение рук человеческих, этот плод чьей-то гениальной мысли мы должны будем примитивно разрушить до основанья, а затем...

… Из раздумий меня вывела Верка. Она прошла в угол, где выстроились у стены шеренги бутылок с готовой продукцией и принялась методично разбивать их об пол. Я присоединилась и вскоре мы с ней уже стояли посреди огромной самогонной лужи. От сивушного духа замутило в голове и запершило в горле. Я выскочила наружу глотнуть свежего ночного воздуха. Тем временем Жан, ловко орудуя ломиком, превратил шедевр технической мысли в груду металлолома.

- Всё. Уходим.

На прощанье Жан швырнул в самогонную лужу зажжённую спичку. Весёлые синие язычки резво побежали по поверхности.

- Помогите! Постойте!

Мы с Жаном вернулись внутрь. Верка пыталась вытащить наружу мешок с сахаром. Мы с Жаном подхватили её и трофей, в который она вцепилась мёртвой хваткой, и выволокли на улицу.

- Делать тебе нехрен! - сказала я.

* **

Прямо перед собой я увидела невысокого щупленького человечка. На головке у него топорщились жиденькие, похожие на слипшиеся стружки, кудряшки, ниже располагался морщинистый, как у таксы, лобик, слезящиеся, блёкло-голубенькие глазки, носик, красноречиво указывающий на пристрастие его хозяина к горячительным напиткам, под ним топорщились жидкие усишки. Одно ухо у человечка было багрово-фиолетовое и распухшее до невероятных размеров. Одет человечек был в вытянутые на коленях «треники», и прожжённую в нескольких местах болоньевую куртку. Словом — обычный алкаш, которые в изобилии водятся возле каждой рюмочной, или винного отдела в гастрономе.

Сейчас на опохмел начнёт клянчить. - подумала я. Алкаш действительно раскрыл рот и надтрестнутым голоском произнёс:

- Слышь, подруга!

- А ты меня ни с кем не путаешь? Я тебе не подруга.

Я хотела пройти мимо, но пьянчуга уверенно заступил мне дорогу.

- Слышь, подруга. Передай Жану, что с ним встретиться хотят.

Так. Это уже интересно. Я вспомнила увиденную на Обводном сцену бурного разговора Гиви с неким алкашом. Интересно, это тот самый, или не тот. Лица его я тогда не запомнила, да и не рассмотрела толком в сумерках.

- А кто хочет? - спросила я.

- Одни важные люди.

- А конкретнее?

- Меньше знаешь — крепче спишь. Твоё дело — передать Жану, что с ним встретиться хотят. А кто — не твоё дело. Он знать должен.

Ну и хамло трамвайное. А впрочем, - что ещё ожидать от подобных типов? Светских бесед?

- Ладно. Убедил. Передам.

- Ну вот и ладушки. Подкинь на опохмел.

- А не пошёл бы ты!

Алкаш действительно пошёл. А вот интересно — откуда он знает про то, что я знакома с Жаном? Неужели за нами следят? Но кто? И как это всё связано с кражей? И, кстати, что у него с ухом? Гиви как-то связан с таинственным «богатеньким буратино», который по совместительству ещё и Славкин шеф. Шеф купил кобылу, которая оказалась краденая-перекраденная. И прежние хозяева решили вернуть её себе тоже путём кражи. Ничего лучше придумать не могли. После кражи на конюшне появляется этот странный Жан, который вообще кто? И кто помог прежним хозяевам кобылы провернуть кражу? Мэкки? Брррр.... Всё непонятнее и непонятнее. А Гиви скандалил с каким-то алкашом. А если это тот же самый? Предположим, что этот тип, велевший мне передать Жану, что с ним хотят встретиться, - это тот самый с которым ругался Гиви. КТО ТАКОЙ ЖАН? Он хотел встретиться с Мэкки, но когда узнал что тот умотал в Москву за этой Конфеткой своей, явно расстроился. Вряд ли он хотел увидеть Мэкки для того, чтобы вместе с ним разгромить самогоноваренную контору. Короче, ребята, надо припереть Мэкки к стенке, чтобы прояснить, что тут у нас происходит. И какого лешего?!

* **

...- Вы нашли его?

- Да, шеф! Всё, как рассказала подружка Глаза. - ответил Полосатое Тело. Полосатым телом его прозвали потому, что в своё время за что-то исполосовали. А точнее — привязали к батарее на ночь и на спине остались следы от ожогов в виде полос. Ну и плюс — сидел там, где одежда в полосочку.

- Меня не интересует, кто и что вам рассказывал. Где он?

- На какой-то конюшне в пригороде. Их там целая компания.

- Кого? Жанов?

- Нет, шеф! Жан там один. Остальные в комплекте.

-Остряк. - поморщился Плащ.

* * *

Звонок телефона раздался поздно, почти в 11 часов. Я уже почти спала. День выдался тяжёлый, но экзамен — главный в эту сессию, я сдала. Мама постучала в дверь моей комнаты и удалилась, ворча что-то про «сумасшествие какое-то», это были её любимые слова, а я поплелась на кухню, где стоял телефон.

- Графиня, ты не спишь? - раздался в трубке какой-то преувеличенно бодрый голос Мэкки.

- Спю. - честно ответила я, не совсем врубаясь кто это и что ему от меня надо.

- Не спи, замёрзнешь! Я сейчас приеду!

- С ума сошёл?! - сон с меня слетел, - Ты хоть знаешь, сколько времени?!

- Не вздумай спать! А то весь дом перебужу! - угроза прозвучала серьёзнои даже несколько торжественно и я пробудилась окончательно.

Мэкки приехал быстро — видимо, звонил откуда-то из автомата неподалёку. Он сидел верхом на маленькой кругленькой кобылке неопределённой масти — этакая сивка-бурка вещая каурка, с удивительно наглым выражением морды.

- Так ты уже вернулся? - спросила я зевая.

- Знакомься, Графинюшка, это Конфетка. - вместо ответа произнёс Мэкки, - Садись и поехали.

Мэкки привёл с собой и Зодиака.

- Куда ещё? - не поняла я.

- У нас мало времени. По дороге объясню.

Я прыгнула в седло и Мэкки повернул к парку Победы.

- Только не через Парк!

Я живу на Гагарина, рядом с парком Победы. А это место с детства внушает мне суеверный ужас. Я долго не могла понять, что с ним не так, вроде парк, как парк, живописный, пруды, газоны. А у меня там голова кружилась каждый раз и тошнота к горлу подкатывала. Когда меня в детстве туда гулять водили — больше в воспитательных целях, рассказывая о героях войны, я всегда хотела уйти оттуда побыстрее. И только потом, уже когда подросла, я узнала жутковатую легенду этого места. О страшных печах кирпичного завода, где сжигали умерших от голода и погибших от бомб и снарядов во время блокады. О неупокоенных душах и тенях, которые до сих пор бродят между деревьями. Кому и зачем понадобилось стереть даже саму память об этом? Ведь про Пискарёвку и её огромные братские могилы знает весь мир. Кстати, Пискарёвка мне ужас внушает ничуть не меньший. Однажды я оказалась в том районе зимним вечером. Не скажу, чтобы слишком уж поздно было — всего-то часов пять, или шесть вечера, но зимой темнеет рано. Что меня потянуло пойти на кладбище — не знаю, я как загипнотизированная шла на пламя Вечного Огня, как на маяк... Что там произошло со мной я как-нибудь в другой раз расскажу.

Мэкки приподнял руку с по-ковбойски разобранными поводьями и дал шпоры своей Конфетке. Я понеслась следом. Мэкки специально выбирал дворы, газоны и детские площадки, чтобы можно было нестись во весь дух. Мы проскочили дворами до Заставской, вылетели на Московский и оказались у Московских ворот. Здесь Мэкки повернул на Лиговку и мы снова понеслись галопом по бульвару в центре проезжей части, разделяющему полосы движения. Небо приобрело какой-то странный оттенок, стало как будто светлее, хотя на дворе и так была белая ночь, какое-то странное неясное предчувствие охватило меня, но я всё не решалась спросить Мэкки, куда же мы всё-таки едем и зачем? Он заговорил сам, когда мы перешли на рысь у железнодорожного моста и поехали рядом. Мы ехали в сторону центра и площади Восстания.

- Сегодня необыкновенная ночь, Графиня. - сказал Мэкки, - Она бывает лишь раз в году и каждый раз в разное время, её трудно вычислить. Но она всегда выпадает на конец мая-начало июня, на перелом весны и лета. Сегодня как раз такой момент и потому я так торопился из Москвы. Раз в год, в пору Белых Ночей, Город оживает и можно увидеть много такого, чего в обычное время не увидишь. Оно скрыто от глаз. Но это дано не каждому. И не все могут это понять. Даже Верка ничего не могла увидеть в прошлом году.

Я опять посмотрела на небо. Оно опять изменилось. И свет стал каким-то странным, нереальным, все очертания в нём подёрнулись какой-то серебристо-жемчужной дымкой, утратили чёткость, дома стали как будто полупрозрачными. Лиговка была абсолютно пустынна — ни машин, ни людей. Даже цокот копыт звучал как-то глухо. И предчувствие чего-то необычного в душе у меня всё усиливалось. Лошади быстро рысили, настороженно прядая ушами и фыркая. Наконец мы подъехали к Площади Восстания и повернули на Невский. Был самый тёмный, самый глухой час короткой белой ночи. Но сумерки каким-то непостижимым образом светились, словно светился сам воздух. Сложно описать словами то, что я видела. Скорее всего да — светился сам воздух. Или, точнее, дымка, висящая в нём. Впереди смутным видением вставала громада Адмиралтейства. Кораблик на шпиле светился, как маяк, или как звезда. Дома тёмными громадами высились по обе стороны мостовой. И всё та же тишина и безлюдье. По-прежнему не было ни машин, ни людей. Даже на Невском, где толпы гуляющих круглые сутки. Но — никого. Ни прохожих, ни машин, ни рокеров на мотоциклах... Никого! Я почувствовала, как по спине под «косухой» ползёт холодок. Теперь мы ехали шагом. Возле Аничкова моста Зодиак вдруг заартачился, попятился назад, храпя и прижимая уши. Я сдержала его и тут вдруг прямо перед нами я увидела громадного чёрного пса, похожего не то на водолаза, не то на венгерскую овчарку. Длинная густая, чёрная с проседью шерсть свисала прядями. Пёс зарычал, обнажая в оскале огромные белые клыки, но тут же успокоился, дружелюбно махнул хвостом, сделал шаг в сторону и... пропал. Как в воздухе растворился. Хотя я готова была поклясться, что так оно и было. Именно растворился. Лошади спокойно пошли через мост. Мы уже почти переехали через него, когда Зодиак снова забеспокоился, захрапел и кинулся в дыбки. На этот раз я уже с трудом сдержала его. Кто-то громко, тяжко и протяжно вздохнул слева от меня. Я повернула голову. Громадный конь внимательно и устало смотрел на меня из-под густой спутанной чёлки. Рослый мускулистый юноша в коротком плаще устало опирался на его холку. Но постойте! Только что этот конь бешено рвался на дыбы, а юноша изо всех сил пытался его сдержать, повисая на поводу! В этот самый момент впереди, там, где продолжал призывно светиться на шпиле Адмиралтейства кораблик-маячок, что-то вдруг ухнуло, раздался дикий, нечеловеческий вой и всё стихло.

- Быстрее! Опоздаем! - заорал Мэкки, давая шпоры Конфетке и одновременно хватая под уздцы Зодиака.

Мы пронеслись вперёд и влетели в скверик перед Александрийским театром. Здесь Мэкки резко осадил Конфетку.

- Ну всё. Больше мы ничего не увидим. Слезай, Графиня. А лошади пусть отдохнут.

Мы спешились и присели на одну из лавочек, лошадей привязали тут же.

- И что это было? - спросила я, - Что это так заорало?

- Рассказывай, что ты видела. - вместо ответа приказал Мэкки.

- Нууу... - неуверенно начала я, - Я видела пса. Возле Аничкова моста. И кони на мосту. Они стояли не так. Вернее — один конь.

- И всё? А впрочем, - о чём это я?! Для первого раза ты видела достаточно! Я видел, как пса схватило нечто... серое... Нам всем грозит опасность. Вот Жан мог бы многое рассказать. Он видит куда больше. Для него Город — открытая книга. Это здесь его просто убили. А на самом деле — помучиться ему пришлось на всю катушку.

В ту ночь нам была дана возможность заглянуть в будущее и узнать нашу дальнейшую судьбу.

Возвращались мы когда было уже совсем светло и ничего необычного вокруг не ощущалось и не наблюдалось. По Невскому группками шли загулявшиеся туристы и влюблённые парочки — спешили домой, или в гостиницы, отсыпаться, проезжали редкие ещё машины. Было уже так поздно, что уже даже рано.

- Город беззащитен. - говорил Мэкки, - Он пережил не одно бедствие, но всегда оставался жив и всегда оставался собой. Но сейчас ему грозит особенно сильная опасность. Он может либо исчезнуть вообще, либо превратиться просто в точку на карте бывшего Союза. Этот Город имеет свою душу. И он притягивает к себе всё либо очень хорошее, либо очень плохое. Здесь всё доходит до крайности. До предела.

* * *

Город спит. Не тревожит никто.

Только тень бродит здесь.

Только тень...

Не буди, не зови никого.

Будет день, ты уйдёшь,

будет день...

И давно уже надо пропасть.

Унести свою боль,

Унести...

И так хочется душу свою

Увести и спасти по пути.

Ночь темна и не слышно шагов.

Одинокую грусть уводя.

Ты не хочешь, чтоб видел бы кто

Этой тёмною ночью тебя.

До рассвета уйди и забудь,

Что когда-то здесь жил и любил!

Только б ночь

Хоть чуть-чуть затянуть...

Нету сил ведь уйти!

Нету сил...

(стихи М. Гуминенко)

Жан отложил гитару.

- Как поездка в Москву? - спросил он Мэкки.

-Удачно. Спасибо. А у тебя как?

- А у меня воз и ныне там. Единственное, что мне удалось выяснить, что какое-то время эта вещица была в запасниках Кунсткамеры. Но пропала во время революции то ли в 1917, то ли годом позже. Но тогда многие музеи в Городе подверглись кражам. И многие артефакты из них пропали бесследно. В Европе у меня хотя бы имелась возможность работать с такими конторами, как Дома аукционов. Здесь такой возможности нет. Одна надежда, что с новой властью всё изменится.

- Ты думаешь, что эта вещичка уплыла за границу?

- Не думаю. В Европе я бы её давно нашёл. Она здесь. Её могли вывезти из Города, но не за пределы страны.

Жан перебрал струны гитары и заиграл снова.

- Мне нужна ищейка. - сказал он через некоторое время, - У тебя есть кто-то на примете?

Мэкки задумался.

- У нас на конюшне только Несси и Гриф, а они вряд ли сгодятся. А кто-то из моих знакомых... нет. У всех какие-то пустолайки декоративные.

- Да я не про собак! Ты не понял! Мне нужен человек, у которого есть способности чувствовать такие предметы! Их энергетику! В Европе у меня была женщина, с которой мы работали. Но она погибла при довольно странных обстоятельствах. Кстати, женщины в этом плане лучше мужчин. Они более чувствительны. Так вот. Мне нужен помощник здесь. Лучше женщина, или девушка, которая может чувствовать артефакты. Сможешь такую найти?

Мэкки опять задумался. В этот момент я и пришла. Точнее — мы — я, Ланка и увязавшийся за нами Ярик. Этот последний нас теперь буквально «пас», как бы мы не вздумали бежать, не выплатив его драгоценному шефу всю сумму до копеечки. Я, конечно, поведала Ярику всё, что узнала про их кобылу, но на него это впечатления не произвело. Вердикт остался тот же — или деньги — желательно в баксах, или лошадь. Полученные ранее записки их тоже не впечатлили. Эту публику, как я поняла уже очень скоро, могла остановить только пуля. Славкиного шефа она и остановила году, этак в девяносто пятом и на Северном кладбище до сих пор стоит ему помпезный памятник в полный рост, хотя сама могила уже давно заросла травой и кустарником. А Ярик пережил его почти на двадцать лет и сгинул в котле под Дебальцево. И от него даже могилы не осталось.

Ярик отодвинул Мэкки и прошлёпал в комнату не разуваясь и не здороваясь. На диване в комнате сидел Жан с гитарой. Некоторое время Ярик рассматривал его, словно пытался прощупать, потом сел чуть в стороне, но руки не подал. Некоторое время они фехтовались глазами и я кожей чувствовала повисшее в комнате напряжение. Ярик сдался первым. Они ушли куда-то, не то на кухню, не то в соседнюю комнату и закрыли за собой дверь. Разговора их я не слышала, но Ярик больше в комнату не возвращался, видимо, ушёл сразу после разговора.

* * *

Ухо страдал ревматизмом, гнёздной плешивостью, циррозом печени и похмельем. Он стоял перед Плащом изо всех сил стараясь не упасть и не блевануть прямо тут же.

- Ты смотри у меня! Вещал Плащ, морщась от источаемого Ухом перегарного выхлопа, - Я где нормальный, а где и беспощаден! Я предупреждал?!

Ухо тупо молчал и трясся с похмелья. Плащ обвёл взглядом комнату, больше похожую на склад ненужных вещей, или берлогу. По углам громоздились пустые бутылки, жестянки из-под дешёвых консервов, набитые скукоженными «бычками», какие-то пакеты, тряпки, обувь. Шторы на окне и постели ужасали своей нечистотой. Воняло чем-то кислым, помоечным.

- Хоть бы прибрали... - пробормотал Плащ и понял, что сказал глупость. Прибирать обитатели этого вигвама ничего не стали бы по определению. Ухо рыгнул и сплюнул на пол. Плащ спрятал нос в воротник от вони.

- Я понимаю, можно выпить рюмку, ну две. Ну литр. - пробурчал Плащ, - Но зачем так напиваться?!

- Меня лошадь лягнула! - плаксиво ответил Ухо и судорожно сглотнул — слова вызывали мучительные рвотные позывы.

- И что? - брезгливо поморщился Плащ.

- Лечился. Внутрь.

Терпение у Плаща лопнуло и он от души врезал своему «шестёрке» в челюсть. Ухо отлетел к стене и с грохотом там опал на кучу какого-то хлама.

- Кретин! Ему велели глаз не спускать! Нет! Что у меня за люди! С кем работать приходится!

- Глаз не спускать Вы Глазу велели! - осмелился подать голос Ухо и тут же получил пинка по роже.

- Заткнись, урод! Или я тебя сейчас буду зверствовать! - завизжал Плащ, - Вон с глаз моих! И чтоб завтра ни в одном глазу!

Ухо стал подниматься, скуля, но получалось у него это плохо. Плащ плюнул и вышел сам. Находиться в этом бедламе у него уже сил не было.

Козлы! - думал он, спускаясь по лестнице, - Уроды! Чёрт знает что! Один пьёт как сапожник, второй ни одной юбки не пропускает! Про третьего я вообще молчу! А делать дело опять мне...

* * *

- Внизу ошивается какая-то неприятная личность. - сказала я, - У парадной. Ярик клянётся и божится, что это не их шестёрки. Правда, Ярик?

Ярик молча кивнул. Жан встал и подошёл к окну, выглянул из-за занавески, как герой шпионского фильма.

- Это Плащ. - буднично сказал он, словно речь шла об опостылевшем соседе.

- И что ему надо? Может — перетрём тему? - поинтересовался Ярик. Жан только хмыкнул.

- Это орешек не по вашим зубам. - Жан отошёл от окна, но на диван не сел, а опустился в кресло напротив, - Я его знаю. Мне уже приходилось с ним сталкиваться.

- Где?

- В предпоследнем сне.

- Это как? - не понял Ярик.

- Никому из нас не дано знать, когда придёт наш последний сон. Он же вечный. - ответил Жан, слегка ухмыляясь уголком губ, - Так что проснувшись поутру смело считайте этот сон предпоследним.

- Не мрачновато? - спросили мы хором, но Жан не удостоил вопрос ответа. Он протянул руку и взял с дивана гитару.

- Кстати, насчёт неприятных типов. - вспомнила я, - Я тут тоже имела сомнительную честь беседовать с неким субпассионарием пару дней назад.

- А кто такой субпассионарий? - сразу же прицепился ко мне Ярик.

- Книжки надо читать. - ответила я.

- И с кем же ты беседовала? - спросил Мэкки.

Жан ответил вместо меня.

- Это Ухо. - сказал он таким тоном, словно успокаивал напуганного ребёнка, - Он, в общем-то неопасен. Обычный алкаш. Значит, говоришь, встретиться? Наверное, я что-то плохо им объяснил в прошлый раз. Ладно.

Он вышел, а на стене кухни в которой мы сидели вдруг возник огромный глаз. Верка плеснула на него мыльной водой. Глаз замылился.

А тем временем...

Глаз шёл на рандеву. Только это могло выгнать его в такое неурочное время из дома, да ещё и в такую жару. Город буквально плавился от жары. Остро и резко шибала в нос сложная смесь запаха разогретого асфальта, выхлопных газов и кислой вони переполненных помоек.

Глаз был личность легендарная во всех отношениях, но слава его была весьма специфическая. Он был бабник. Секс был смыслом его жизни. Его знали все городские шлюхи и не только. Но профессиональные жрицы любви Глаза не любили. По одной простой причине — Глаз имел обыкновение не платить за оказанные интим-услуги, а способов удрать не заплатив у него было множество. Шлюхи время от времени жаловались на него своим «котам»-сутенёрам, те Глаза ловили, поколачивали, угрожая «всё отрезать», но Глаза это не останавливало. Правда, последняя стычка с разъярёнными шлюхами и их работодателями имела для Глаза последствия весьма серьёзные — он действительно едва не лишился своих мужских причиндалов. На какое-то время это его несколько охладило, но не остановило. И Глаз решил переключиться на «порядочных». И завёл любовницу. То, что она была замужем — его ничуть не волновало. Знакомы они были ещё до её замужества. «Любовница» звучало респектабельно и волнующе одновременно. И это приближало Глаза к «приличному обществу» из коего его в своё время попёрли. Было, правда, во всём этом одно маленькое неудобство — на свидания приходилось ездить почти через половину города. Потому как тащить свою пассию в вонючую берлогу в коммуналке на Обводном, которую он делил с Ухом и Полосатым Телом, Глаз, понятное дело, не мог. Подруга его была миниатюрная блондинка, прекрасная в свои двадцать с хвостиком. Работала она где-то на «Скороходе», но работу свою от души ненавидела и страстно мечтала о «красивой жизни», которую ей никто, включая молодого и законного мужа, обеспечить не мог. А вокруг «наваривалось бабло», возникали из ниоткуда бешеные состояния и катались на пожилых иномарках скоробогачи в новеньких спортивных костюмах. Жизнь вокруг менялась настолько стремительно, что уследить за ней было невозможно. Всё в одночасье смешалось, перевернулось с ног на голову и забурлило, по чьему-то меткому выражению, как вода в унитазе.

Глаз в этой круговерти своей подруге ничего не обещал, она сама придумала себе, что он даст ей всё, о чём она мечтала — деньги, красивую жизнь и луну с неба в придачу и сама искренне в это верила.

* * *

- Девушка, у Вас всё в порядке?

Надо мной склонялся рослый блондин в кожаной куртке.

- Да вроде как всё... - ответила я, поднимаясь, - Ой, чёрт!

Он подал мне безукоризненно чистый белоснежный носовой платок и я приложила его к разбитой губе.

- Вы их запомнили? - спросил блондин, внимательно разглядывая меня, - Сможете опознать и описать?

Я тоже посмотрела на него и подумала, что где-то этого красавчика с мужественным плакатным лицом уже видела. Но на всякий случай спросила:

- А Вы кто? Вы из милиции что ли?

- Совершенно верно! Капитан Пронин! Уголовный розыск!

Он предъявил удостоверение. Замечательно! Вот только милиции нам для полного счастья не хватало! А впрочем — может попросить его о помощи? Вот ещё! Глупости! - одёрнула я себя. А интересно — он тоже следит здесь, как мы, или просто погулять вышел? Живёт здесь неподалёку, например. Глупости, конечно. А хоть бы и следит. Даже если этот Пронин и «стриг поляну», то делал он это куда профессиональнее нас с Ланкой. А, кстати, где Ланка? И точно — Ланка исчезла. Сбежала? Хорошо, коли так. А если попала к этим? Не дай боже!

Ланка обнаружилась в ближайшей телефонной будке, откуда она пыталась вызвать милицию, но это было затруднительно — аппарат был сломан.

- Не надо милиции. - сказала я, - Она уже тут.

- А что вы тут делали? - поинтересовался Пронин.

- Гуляли. - ответила Ланка.

- Так я вам и поверил. - скептически ответил Пронин, - Вот что, отделение тут рядом, на Обводном. Пройдёмте.

- Это ещё зачем? - ощетинилась Ланка.

- Протокол составим. Побои снимем. Фоторобот опять же. Вы же их запомнили?

Вопрос звучал скорее как утверждение. И отделение здесь действительно поблизости — на Обводном, почти рядом с автовокзалом.

- Смутно. - ответила я, - Некогда нам было в ихние рожи всматриваться.

- Пройдёмте. - решительно сказал Пронин. И мы прошли. Сказать стражам порядка, конечно, мы могли немного. Да, я почти не запомнила тех, кто на нас напал. И мысленно возблагодарила Михмата за то, что учил нас драться. В армии Михмат был десантником и до сих пор хранил тельник и берет, купался в фонтанах на День ВДВ и не растерял навыки рукопашного. Вот благодаря его урокам нам, точнее мне — и удалось отбиться. Иначе последствия были бы куда более плачевными. А вообще — менты были правы — шпиёны мы хреновы.

- Ого! Здорово они тебя! - сказала добрая подруга, когда мы вышли в тёплые сиреневые сумерки.

- Да я им тоже неплохо врезала! - бодро ответила я, - А ты-то куда умотала? Тоже мне — подруга! Вдвоём мы им бы ещё больше наваляли!

Ланка моего энтузиазма не разделила. Мы перешли Обводный и бодро зашагали по Лиговке в сторону площади Восстания. Я запоздало пожалела, что втянула в эту историю Ланку. Надо было бы Мэкки высвистать, но она сама напросилась. Вот и потащились мы пошпионить на Лиговку. Точнее — угол Лиговки и Обводного.

* * *

Мы уже собрались в поля, когда к Вовчику нагрянула жена и с ходу принялась выяснять отношения. Сначала они препирались в проходе, потом ушли в тренерскую. Стало ясно, что это надолго и мы уехали без них.

Погода испортилась, день был серый, прохладный. Мы неспешно ехали по сильно запущенной аллее Нижнего парка.

Сегодня Ланка притащила откуда-то подперсье, или нагрудник для седла. Роскошное такое, с бляхами медными. И сказала, что это мне.

- Откуда? - слегка опешила я.

- Свежеуворованное. - ответила она.

- И что ты за него хочешь?

- Мундштук хромированный.

Мундштук у меня был — Мэкки притащил откуда-то и Ланка явно на него нацелилась. Пришлось отдать. Только вот что мне делать с этой вещью, с подперсьем, сиречь? Подперсье, или нагрудный ремень крепится к седлу, чтобы уравновесить нагрузку на спину лошади и чтобы седло не съезжало назад. Только зачем оно мне? К моему строевику, сильно потрёпанному, «с биографией» и со стременами, обмотанными синей изолентой, его не прицепишь. Разве что к дамскому. А вот его лучше действительно с подперсьем, как Мэкки сказал. На дамском седле я в тот день и поехала. Мэкки крутился рядом на своей Конфетке и изощрялся в острословии. Зодиаку хотелось познакомиться с Конфеткой поближе и он то и дело пытался «забить» на дисциплину. Верка с Ланкой незаметно учесали вперёд.

Вовчик хмуро смотрел перед собой. Жена что-то говорила, но он её не слушал. Голос её был неприятен. Он вонзался в уши, в мозг, завывая как дрель.

- Да пошла ты! - заорал Вовчик, доведённый до белого каления. В последнее время ссорились они частенько и с её подачи. Что происходит — Вовка понять не мог. Просто в его семейной жизни в какой-то момент всё разладилось. Всё стало не так, как было ещё совсем недавно. Но что происходит — он понять не мог.

Жена развернулась и вышла с видом оскорблённого достоинства. Он подождал, пока затихнут её шаги и вышел. Остальная смена уже уехала, настроение было испорчено безвозвратно, но чтобы что-то сделать и как-то развеяться, он вывел Миранду и поехал в парк.

Он ехал шагом и думал, почему так происходит. Почему и в какой момент вдруг их отношения испортились? Почему вдруг она стала требовать какие-то деньги? Хотя сначала ни о чём таком речи не было. Вовку она сразу после свадьбы одела как денди. Куртку ему купила из искусственной кожи, но выглядит как настоящая, кроссовки, спортивный костюм. Кооперативщики стали из-за границы вещи возить настоящие, не это тряпьё советское. Принарядиться Вовка любил. Любил быть в центре внимания. Женского. И чтобы девушки были не какие-нибудь там «серые мышки», а настоящие попсовые. Чтоб красиво одевались и не голодранки были, с деньгами.

- Ты богатенькую, Вовка, бери! - говорила ему мать, - С бедной никакой жизни не будет!

Отец кивал согласно, поддакивал.

- Городские они такие — погуляют и всё.

Жену следовало искать «справную» - богатую и чтоб не гуляла. Такую, Вовка, кажется нашёл. Только вот характера её никак не учёл. А характер оказался не сахар. А поначалу всё хорошо было...

Он ехал шагом вдоль берега залива. Ребят он не нашёл, а вместо этого выехал к какому-то запущенному дворцу, выкрашенному в линяло-красный цвет. Дворец окружал местами покосившийся строительный забор. Людей не было и Вовка неспешно ехал себе шагом вдоль залива. Из дыры в заборе вылез какой-то человек, оглянулся быстро и пошёл навстречу Вовке. Поравнявшись, что-то тихо спросил.

-Шо? - не расслышал Вовка и нагнулся. Незнакомец схватил его лошадь под уздцы, в этот момент кто-то запрыгнул сзади на круп Миранды, ухватил Вовчика за шкирку и попытался стащить с седла. Вовка ударил его локтем не глядя, рванул повод и дал кобыле шпоры. Тот, сзади ненадолго отпустил Вовкин ворот, Вовка поднял кобылу на дыбы и рванул вперёд во весь опор. Сзади раздались матюки, но он их уже не слушал. Остановился он только проскакав примерно километр.

И что это было?

Хулиганы какие-то. - решил Вовчик.

* * *

А поздно вечером, когда я уже собиралась ложиться спать, раздался звонок в дверь. На пороге стоял Мэкки, изо всех сил стараясь повернуться в профиль.

- Графиня, у тебя умыться можно? - спросил он, вваливаясь в прихожую и плюхаясь на полку для обуви под вешалкой. Я сняла с него шляпу и воззрилась на то, что было его лицом. Посмотреть там было на что — сплошной синяк и запёкшаяся корка крови. Правый глаз заплыл от удара, губы распухли как оладьи и сочились кровью.

Левша. - машинально подумала я.

- Это кто тебя так? - спросила я.

- Это делается так. - прошамкал Мэкки, - Хватают тебя двое сзади за руки и с размаху шмякают об стену. Дальше двое держат, а двое бьют. По спине и ниже. Ойййй...

Тут он начал оседать на пол и я еле успела подхватить его. Мэкки был тяжёлый, да и одежда у него была вся в грязи. Тут на шум в прихожую вылезли мои предки и начался шум.

- Скорую надо! - кудахтала мама, - И милицию!

- Чем били? - деловито осведомился отец. Его-то какое дело?

- Моей же тросточкой. - прокряхтел Мэкки.

Мы все вместе стащили с Мэкки изодранную рубаху и дружно ахнули: спина у него была сплошной кровоподтёк. Мама умчалась вызывать скорую с милицией, Мэкки слабо пытался протестовать, но отец быстро заткнул его.

- Тебе могли рёбра переломать и лёгкие отбить!

- И позвоночник повредить! - подхватила вернувшаяся в прихожую мама, - С такими вещами не шутят!

- Не надо ничего! Не надо милиции! Не надо скорой! - вяло протестовал Мэкки, но его не слушали.

- Ты где был? - спросила я, когда шум и вопли моих родителей малость поутихли.

- Где был, там нет. - ответил боевой друг, - Теперь уже всё равно. Я у тебя заночую?

- Да глупости! В больнице ты заночуешь! - безапелляционно заявила моя мама.

В ожидании приезда скорой с милицией я натёрла спину Мэкки перекисью водорода и намазала зелёнкой. Мэкки перенёс всё это стоически. Врачам приехавшей скорой он заявил, что никуда не поедет, а милиционерам, что никакого заявления писать не будет, но его всё равно запихнули в карету и увезли.

- Ну у тебя и друзья! - хором сказали домашние, когда все уехали.

- Друзья как друзья. - ответила я им, - Не хуже и не лучше других. А от таких случаев никто не застрахован. Сейчас людей среди бела дня грабят.

На этом разговор и закончился, но я видела, что предки мне не верят и что-то заподозрили.Я поняла тогда только то, что в нашей истории появились новые действующие лица — Плащ и Ухо. Кто они такие, каким боком сюда затесались, какое отношение имеют к краже кобылы и что им нужно от Жана, да и от нас тоже?

* * *

- А послушай, Жан! - сказала Верка.

- Слушаю. - ответил Жан.

- А не съездить ли тебе в Москву?

- Зачем? - спросил Жан

- Ну, посмотреть, нет ли там чего-нибудь... Интересного.

- Это кобылы, что ли?

- Ну, допустим, кобылы. - слегка разочарованно ответила Верка.

- Еду.

Кобылу нашёл Мэкки, когда ездил в Москву за своей Конфеткой. Она стояла на Московском ипподроме. Там же обнаружились и настоящие хозяева. Состоялся разговор, в ходе которого были расставлены точки над i, над ё и вообще. Оставалось совсем ерунда: переговорить со Славкиным шефом. А тот продолжал стоять на своём: или кобыла, или деньги. И его совершенно не волновало, что кобыла краденая. Его вообще в этой жизни кроме денег ничего не интересовало. После разговора с этим барыгой Жан убыл в Москву. А пока он ездил, как раз Мэкки избили.

Я долго брела по какой-то пыльной дороге, выложенной и бетонных плит. Плиты были похожи на уложенные в два ряда гигантские костяшки домино. Дорога-домино. Плиты уже начали крошиться и сквозь дыры и трещины пробивалась трава. Нереальная тишина окружала меня. Такая тишина бывает только во сне. Вокруг расстилалась какая-то пустынная не то степь, не то просто пустошь до самого горизонта. Серое небо и какое-то неопределённое время года. То ли весна, то ли осень. На мне была какая-то нелепая длинная юбка из красной шотландки в синюю и зелёную клетку, какой-то потёртый свитерок и почему-то драный платок из серого козьего пуха, накинутый на плечи. Платок был явно из моего детства. Мама кутала меня в него, когда я болела.

Дорога привела меня прямиком на лётное поле какого-то заброшенного аэродрома. Асфальт на взлётной полосе тоже потрескался и сквозь него пробивались уже даже не трава, а молодые кусты и деревца.

В самом здании аэропорта огромные, во всю стену окна, были выбиты, двери сорваны с петель и валялись рядом на земле. Я вошла внутрь. Там царили всё те же грязь и запустение. Пыльные осколки стекла валялись на щербатом потрескавшемся полу. И тут я заметила, что зал ожидания полон народу. Люди сидели в креслах и прямо на полу, стояли вдоль стен, они были повсюду.

- Что вы тут делаете? - спросила я. Но мне никто не ответил и я поняла, что это всё манекены. Они все были грязные, в пыли и паутине, видимо, притащили их сюда уже очень давно. И здесь были все: и Михмат, и Мэкки с Веркой, и Катя, и парни, и Ланка и даже какие-то типы из Эльфийского Садика, которых я не помнила как звать. И мальчик-моя-первая-школьная-любовь-который-меня-отверг...

- Почему они все здесь?

- А где нам быть?

Картина неуловимо менялась, я всё ещё была в зале ожидания, но он уже был какой-то другой, хотя и не менее запущенный и загаженный. Только вдруг исчезли куда-то кресла с манекенами. Стены оказались выложены кафелем, местами побитым и отколотым, а вдоль стен вдруг появились разбитые витрины-холодильники, как в магазине. И откуда-то вышел Жан.

- Здесь Портал. - буднично сказал он.

И я проснулась.

* * *

Подходя к конюшне, я ещё издали увидела, что на нашем заднем дворе открыты ворота и внутри стоит коневозка. Коневозка оказалась не наша, сквозь которую звёзды видно, а шикарная, импортная, серебристая, с кондиционером.

Вот ведь! Буржуи проклятые! Даже о животных заботятся как о людях! А у нас...

Номера были не наши, не питерские. Интересно. Кого это принесло?

В тренерской Катерина беседовала с каким-то незнакомым мужиком южного типа. Судя по тому, как она перед ним расстилалась, гость это был важный и неожиданный. Мужику было на вид лет сорок-сорок пять, рослый, коренастый, с ёжиком коротко стриженых полуседых волос. Про такие говорят «соль с перцем» и с такой же щетиной на лице. В руке незнакомец вертел самую настоящую казацкую нагайку. Да и выговор у него был соответствующий.

- А, вот она! - обрадованно воскликнула Катя, указывая на меня, - Ты не знаешь, случайно, где Сергей? Дома у него никто трубку не берёт.

- Сергей? - я не сразу сообразила, что она Мэкки имела в виду, - А он в больнице. Его избили. Не знаю почему, он не говорил.

- Аах! - Катя так и застыла с открытым ртом, а незнакомец с нагайкой воззрился на меня с живейшим интересом.

Тут дверь открылась и вошёл ещё один визитёр — точная копия первого, но помоложе и постройнее.

- Позвольте представиться. - спохватился тот, кто постарше, - Захар Степанович. Это мой сын, Рэм. Мы друзья Сергея. А Вы не скажете, в какую больницу его увезли?

- Понятия не имею! - говорю.

Были они не то обукраинившиеся мадьяры, не то обрусевшие цыгане и жили в где-то в Ростовской области, там же, где Мэкки с Веркой на конезаводе работали. Захар Степанович был там начконом.

- Мы в любом случае у вас на несколько дней задержимся. - сказал он, - У нас дела здесь есть.

Вообще-то, могла бы, балда, выяснить у врачей, куда Мэкки повезли! - подумала я.

И тут дверь в тренерскую опять открылась и вошёл Мэкки собственной персоной. Вид у него был — обнять и плакать, как одна моя знакомая выражается.

- О! А ты откуда? - хором спросили мы с Катериной.

- Оттуда! - коротко ответствовал Мэкки, - Что? Не ждали? А вот он я, цветов не надо!

- Но тебя же в больницу отправили! - сказала Катерина.

Мэкки посмотрел на неё, как смотрят на человека, сморозившего несусветную глупость.

- Ну ты и идиот. - сказала я.

- Нееее, Графиня! Я не идиот.

Тут он, наконец, заметил наших гостей и кинулся к ним обниматься, но когда Захар Степанович попытался обнять его в ответ, охнул и заскрипел зубами. Захар Степанович не на шутку встревожился.

- Всё в порядке. - поспешно успокоил всех Мэкки, - Пара синяков. Но неприятно.

- Правда? - усомнился тот.

Мэкки поспешно закивал, как китайский болванчик.

- Вот что, Графиня! - сказал он, продолжая кивать, - Вы с Катей погуляйте где-нибудь, у нас мужской разговор!

Я сняла со стены ключ от амуничника и вышла. Мужской разговор у них. Да и фиг с ними! Взяла в амуничнике дамское седло, подседлала Зодиака и выехала в парк. В Нижний парк я не поехала, осталась в Верхнем, направив Зодиака к пруду. По мостику перебралась на остров. Там, в дальнем его конце, у самой воды стоял Жан. Вот кого не ожидала здесь увидеть. Жан был босиком и голый по пояс. Рубашка его висела на ветке, кроссовки стояли тут же под деревом.

-Привет. - просто сказал он мне.

- Ты что, искупаться решил? - спросила я, - Не советую.

- Это почему?

- В этой грязной луже даже лягушки не живут.

Я рассматривала Жана с большим интересом. А посмотреть действительно было на что. Сложен он был как греческий бог. Только вот шрам... Он тянулся наискосок от левого плеча, через грудь и живот к правому боку и пропадал за поясом джинсов. Жан перехватил мой взгляд, но не смутился, просто взял с ветки рубашку и надел.

- Кто это там приехал? - спросил он.

- Не знаю. Какие-то знакомые Мэкки. Ты, кстати, в курсе, что его избили? Жан, кто ты такой и что тебе от нас надо? Сначала я думала, что ты частный детектив и тебя нанял этот богатей, чтобы ты украденную кобылу нашёл. Ты действительно вроде как принялся её искать.

- Я её и нашёл. Точнее — прежних её хозяев, которые решили не заморачиваться с милицией и потихонечку увели её сами. А что с Мэкки? Что-то серьёзное?

- Его в больницу увезли. Вчера. А сегодня он уже оттуда удрал.

- И где он?

- Здесь. На конюшне. У них там мужской разговор, видите ли.

- А! Вот как! Ну, тогда пойду и я поговорю. Раз мужской.

Жан надел кроссовки и потопал в сторону конюшни. А я отправилась ездить в парк.

Мэкки разыскал меня минут через пятнадцать-двадцать.

- Надо съездить в одно место. - без предисловий заявил он, - Ставь Зодиака и поехали.

- Это куда ещё?

- Туда, где меня вчера избили. И где на вас напали. Я ведь туда ездил. Я там потерял кое-что.

- Что?

- Вещь одну.

- Думаешь, найдёшь?

- Не знаю. Ставь Зодиака и поехали. Электричка через двадцать минут.

В вагоне Мэкки стал коленями на сидение и упёрся локтями в спинку.

- Я сидеть не могу. - пояснил он, - У меня вся задница отбита! Бедная моя тросточка, её, наверное, вдрызг измочалили!

- У тебя задница бетонная?

- Так меня и по спине били!

- Ты что — за тросточкой поехал? - изумилась я, - Ну ты и чудак!

- Чую, Графиня, у меня их теперь целая куча будет! Целый табун тросточек.

- Скорее уж — счётные палочки. Каждая палочка — удар.

Двор, где происходили обе стычки, был на противоположном берегу Обводного, как раз напротив того дома, где я видела Гиви и этого алкаша и возле которого мы с Ланкой вели нашу неудачную слежку. Двор был грязен и захламлен. В углу его раскинулась грандиознейшая помойка, которую не вывозили этак месяц. Возле одной из стен Мэкки опустился на колени на мокрый после недавнего дождя асфальт и принялся ползать по нему, не обращая внимания на грязь.

- Во! Нашёл! - радостно изрёк он наконец. В руке у него была щепка.

- Это от моей тросточки!

Он продолжил поиски и вскоре нашёл ещё одну щепку. Похоже, этот псих действительно решил свою тросточку по частям собрать. Потом он нашёл ещё пару щепок и помятое латунное кольцо. Больше ничего не нашлось и Мэкки принялся изучать стену в большую лупу. Ну прям Шерлок Холмс, чтоб его!

- Вот! - ещё более торжественно, прямо-таки ликующе, изрёк он, - Моя кровь и волосы!

- И что? Заявлять будешь? Тут рядом, между прочим, отделение.

- Да знаю. Не-а, не буду! Улик маловато!

- У тебя вся спина — сплошная улика. А тросточка где? Неужели, её всю измочалили?

- В Обводный, наверное, выкинули. Теперь её только с водолазами искать.

- И какого чёрта рытого мы сюда тащились? Может, всё-таки вызовем милицию? Отделение недалеко. В конце концов, нападений было два, нам с Ланкой помог один из ментов, так что...

- Ну вот ещё! Эти слоны тут натопчут только и последние следы уничтожат! А впрочем... Лучше Михмата вызвать. Если у него время есть нашей ерундой заниматься.

И тут мне стало стыдно. Ведь получается, что Мэкки избили из-за нас с Ланкой! Я ещё попыталась немного поубеждать Мэкки дойти до отделения милиции, но тот упёрся — звони Михмату и всё тут.

Время у Михмата нашлось и приехал он быстро. Мы ждали его возле телефонной будки на Лиговке, откуда и звонили.

- Достукались, дятлы? - хмуро спросил он, выслушав наш рассказ, - Не лезли бы вы в это дело.

- Поздно. - ответил Мэкки, - И, кстати, я тут вспомнил, где видел этого кавказца, ну, Гиви. На Пятигорском ипподроме. Я там одно время жокеем работал. А он там ошивался. Ставки через подставных лиц, заказные заезды и прочее тому подобное. Однажды он меня попросил "попридержать лошадку" во время заезда. Дело в том, что лошадь, на которой я ехал, считалась одним из фаворитов скачки, а против неё кто-то очень по-крупному "зарядил". Ну, поставил крупную сумму на её соперника. И меня попросили "слить" заезд.

- И что? - спросила я.

- А я этого не сделал. И пришёл первым. А после скачек меня уже ждали. Меня Главраспоип спас.

-Кто? - переспросил Михмат.

- Главный Распорядитель ипподрома. Выслал вслед за мной двоих своих ребят. Вобщем, спугнули их. Но после этого мне посоветовали уехать. А теперь, значит, он тут объявился. Да ещё и в компании этих.

- Только этого мне не хватало. - как-то обречённо вздохнул Михмат и я вдруг подумала, что он знает что-то, чего не знаю я, точнее — что они все от меня скрывают. И мне стало неприятно. Какого чёрта, в конце концов?! Мы же вроде как команда! Или нет? Или как в детстве - «девчонок не берём!»? И Мэкки решил вписаться, чтобы мы с Ланкой не лезли...

- Слушайте! - не выдержала я, - Что происходит?! Такое впечатление, что от меня что-то скрывают и за дурочку держат! Что за нафиг? Кража эта непонятная, личности какие-то тёмные, разговоры за спиной. Какого чёрта?! Только я не дурочка и всё прекрасно вижу. Что вы все скрываете? Кто такой Жан? Что ему надо и что он тут делает? Кто тебя избил? Эти? Я знаю, что один из них живёт вон в том доме напротив. На том берегу канала. Я его видела. И он же сказал мне, что какой-то бандюган с кликухой Плащ хочет Жана видеть. Жан ещё какую-то лабуду гнал про то, что с этим Плащом он во сне встречался. Что происходит? Кстати, выходит, что Мэкки избили и из-за нас с Ланкой. Он сам захотел проследить тут.

- Успокойся, Графиня. - как-то устало сказал Михмат, - То, что происходит — слишком долго рассказывать. Думаю, Мэкки сам тебе всё расскажет.

- Ага! Расскажет он! Как же! Хотел бы — давно бы рассказал! В конце-концов, раз уж вписался ты за нас, так уж рассказывай! - повернулась я к Мэкки.

- Расскажу, расскажу! Только для начала на конюшню вернёмся.

- Зачем? - не поняла я.

- У меня смена сегодня.

- Ты точно псих! - хором сказали мы с Михматом, - Езжай домой! Ты себя в зеркало видел? На тебе лица нет!

- Лица нет. - согласился Мэкки, - Одни синяки. Так что есть рожа.

- Остряк-самоучка.

- Поехали, Графиня! Времени мало!

- Давайте я вас хоть до вокзала довезу. - предложил Михмат, - Я на машине.

На конюшне оказалось, что эти двое привезли к нам новых лошадей! Вот это номер!

- На передержку. - важно изрёк Мэкки.

Тем временем наши были уже почти все в сборе. У Мэкки окончательно крышу сорвало. Он носился по проходу, раздавая сотни разных, зачастую противоречивых, указаний, внося сумятицу и хаос в наши и без того не сильно стройные ряды.

- Так! Графиня! Никаких Зодиаков! Ты едешь на новой лошади! Потому как никому, кроме тебя я её доверить не могу! На Зодиаке поедет... Ланка! Васька едет на Конфетке! Потому что я тоже еду на новой лошади! Что? Не нравится — я никого не держу! Можете ехать домой!

Вовчика он посадил на Серую, Искра досталась Ивану. Веруня только пальцем у виска покрутила. Тут я с ней согласна была.

Лошади стояли в дальнем, самом большом деннике, который был переделан из бывшей душевой — наша конюшня в лучшие свои дни была танцплощадкой, или ещё чем-то в этом роде, а может и клубом даже. Они стояли забившись в разные углы денника и между ними валялся истерзанный тюк сена. Серый в яблоках терский мерин и рыжая донская кобыла. Звали их Злодейка и Голубь. Голубь достался мне, а Злодейку, в итоге, Мэкки после недолгих уговоров и раздумий отдал Верке.

- Сёдла и всё остальное — в амуничнике! Берёшь троеборное седло. Ездила на таком? —сказал он мне.

Выехали в манеж. Более идиотской смены я ещё ни разу не видела! Уже через несколько минут Серая сняла Вовчика об колонну в центре манежа, Конфетка тоже избавилась от всадника. Причём сделала она это как-то так хитро и ловко, что Вася перелетел через её голову и грянулся на песок плашмя, как лягушка. Я невольно содрогнулась — сама в своё время так грохнулась пару раз. Увидела всё небо в алмазах. Мэкки изловил кобылку и терпеливо ждал, пока Вася придёт в себя и поднимется. Вовчик тоже поднялся и они хором с Васькой заголосили, что больше не сядут «на эту дуру», имея в виду, конечно, каждый свою лошадь.

- Без дискуссий! И без истерик! Сели и поехали!

Было в его голосе что-то такое, что парни не решились далее перечить и действительно — сели и поехали.

Наконец Мэкки распахнул ворота на улицу.

- Выезжайте в Нижний парк. Графиня, Ланка и парни, а ты, Веруня, останься лучше в манеже.

В парке Ланка поравнялась со мной и мы неспешно, шагом, поехали по аллее.

- Чего это с ним? Кто его так отп***? - спросила она меня.

- С Мэкки? А, не спрашивай. Опять проблемы какие-то.

Про то, что произошло на самом деле, я решила не рассказывать. Некоторое время мы ехали молча. Видно было, что Ланка изо всех сил хочет о чём-то спросить, но не решается.

- Спросить что-то хочешь? - решила помочь я.

- А что у тебя с Мэкки? - спросила Ланка.

- У меня? Ничего. - удивилась я.

- Точно?

- Точно!

- А у Верки?

- О! Там всё запутано. Так, что даже они сами, наверное, не знают. А почему ты спрашиваешь?

Ланка промолчала, а я уже сама всё поняла по её молчанию. Бедная девочка! Пришла пора — она влюбилась. Мэкки, конечно, неплохой парень, но явно не для неё. Пока я раздумывала, что мне сказать ей и надо ли говорить вообще что-то, хотя бы потому что я сама вечно влюбляюсь не в тех, мимо нас во весь опор пронеслась Верка. Сначала мы даже не поняли, что это было и только когда она почти скрылась из глаз в аллее, догадались, что что-то явно неладно, что-то не то происходит. Потому что улетала Веруня что-то крича. Но что именно — мы так и не поняли, или не расслышали. Я дала Голубю шпоры и понеслась за ней, Ланка последовала моему примеру. Но Злодейка была резвее, да к тому же ещё и понесла, это я поняла поздновато, но тут между деревьями промелькнул Мэкки на Конфетке, стоя по-жокейски на стременах, он мчался наперерез Верке. Настигли мы её почти одновременно, Злодейка кинулась было в свечку, но Мэкки ухватил её за нащёчный ремень оголовья, при этом чуть не вылетев из седла, они все вместе завертелись волчком и вся наша компания вдруг оказалась на каком-то поле.

- Да вы хоть смотрите, куда вы скачете! - заорал на нас какой-то мужик.

Поле оказалось засеянным.

- Спросите у лошадей! - крикнула я.

- Простите пожалуйста! - крикнула Верка.

- Дура! - заорал на неё Мэкки, - Я тебе сказал — в манеже ездить! Куда тебя черти понесли?!

- Как ты? - спросила я, вспомнив про его спину и задницу.

- Никак. Слушайте, девчонки, езжайте назад, я вас потом догоню. Верка, слезай! Зря я тебе разрешил на ней ехать.

Верка попробовала было что-то вякнуть в ответ, но Мэкки решительно принялся стаскивать её с седла за ногу и она подчинилась. Я отдала ей Голубя, сама пересела на Конфетку и мы повернули назад. У меня из головы не шла его спина и ниже. Как это он? Он же сидеть не может, а тут верхом, да ещё и галопом! А сейчас он куда? Ненормальный! Верка просто дура! Или даже хуже — сволочь настоящая! Нет, когда-нибудь я с ней точно поговорю и очень серьёзно! И разговор будет не женский. Разговор будет мужской! Но вслух сказала:

- Не болит голова у дятла.

И в этот момент сзади нас раздался топот копыт и крик Мэкки:

- Эге-гей! С дороги!

И мимо нас на Злодейке пронёсся Мэкки, размахивая шляпой и голося на весь парк.

- Ненормальный! - заорала я, поднимая Конфетку в галоп, остальные тоже пришпорили лошадей, но Злодейка легко, словно издеваясь, ушла в отрыв. Мэкки что-то проорал в ответ, но мы не расслышали. Мы проскакали немного вдогонку, потом осадили лошадей и повернули к конюшне.

Мэкки вернулся часа через полтора. Верка ушла, а мы с Ланкой остались и дожидались его на конюшне. Мэкки подъехал шагом со стороны улицы, а не заднего двора, стёк с седла и осел на асфальт.

- Я в состоянии нестояния. - объявил он нам, - Я на этой дуре почти до Мартышкина учесал.

- Ты с ума сошёл. - сказала я, помогая ему встать, - В гроб себя вогнать хочешь?

- Фигня! - беспечно отозвался Мэкки, - Её надо было прогнать хорошенько, что я и сделал. Она с норовом, да и застоялась. От Петергофа я шагом ехал, так что отшагивать её не нужно. Ведите сразу в денник.

Ланка увела кобылу, а я помогла Мэкки добраться до тренерской, где он сразу рухнул на диван и застонал.

- Кто сегодня дежурит? - спросил он, отмахнувшись от моих причитаний по поводу его спины.

- Я. - ответила я.

- Домой езжай! Я тут вместо тебя подежурю. И давай без дискуссий.

- Но... - начала было я, но Мэкки довольно невежливо оборвал меня:

- Заткнись и вали домой без всяких «но»!

В этот самый момент, как в кино, в тренерской возник Жан.

- Что за шум, а драки нету?

- Ты вовремя! - сказал Мэкки, пожимая ему руку, - Проводи девчонок домой.

- Нет проблем! Готовы? - Жан повернулся к нам.

На трамвае решили не ехать, а пошли к электричке, потому как от «Балтов» ближе, чем от Автово до дома добираться. Ланка жила недалеко от института — у Московских ворот. Сначала мы довели до дома её и сдали с рук на руки родителям.

- Ты тоже можешь идти. - сказала я, когда мы вышли на улицу, - Я сама доберусь.

- Глупости! - не терпящим возражений тоном изрёк Жан и решительно взял меня под руку.

Вот ещё! Что я — маленькая? Я освободилась из его руки, но и убегать не стала — несолидно как-то. Пошли рядом к трамвайной остановке на Московском.

Уже подходя к дому я увидела у парадной двух каких-то гопников.

- Ну вот. А ты говорила, что сама доедешь. - сказал Жан и взял меня под руку.

- А что такое?

- Да ничего. Просто по наши души.

Я вспомнила давешнего гопника, но эти оказались другие, незнакомые. Жан завёл меня в парадную и подождал, пока я поднимусь к себе, стоя на площадке между этажами.

Внизу двое дожидались его и подошли, когда он вышел. Это оказались Глаз и Полосатое Тело. Полосатым Телом его прозвали за полосы, оставшиеся на спине — шрамы от ожогов, да ещё и потому, что сидел там, где одежда в полосочку. Шрамы у него тоже оттуда.

- Что, Жан, новая курочка? - ухмыльнулся Глаз.

- А она ничего. - подхватил Полосатое Тело, - Слушай, Жан, не мешался бы ты под ногами. И не лез, куда не просят. А то не ровен час... И ей опять же проблем меньше. А то знаешь, как с девушками бывает...

Договорить он не успел, потому как уткнулся мордой в асфальт.

- Споткнулся, бедняга. - сказал Жан, вытирая об его куртку подошву башмака. Глаз всё понял и благоразумно ретировался.

* * *

- Послушай, Лобов, зайди-ка ко мне ненадолго. Есть тут для тебя кое-что.

Когда начальство так говорит, - значит для тебя у него припасена какая-нибудь пакость типа заведомого «глухаря». Михмат вздохнул, запер в сейф дело, которое изучал, и вышел из кабинета.

Любят меня. - подумал он, - Любят и ценят.

В кабинете у полковника сидел участковый и двое рабочих в комбинезонах. Все напуганные и растерянные, а лицо полковника выражало ещё и крайнее недоумение.

- А! Вот! - обрадовался полковник появлению Михмата, - Вот следователь Лобов! Один из лучших... э-кхм... Да! Миша! Ты вот съезди с людьми в адрес. Посмотри всё сам. Они расскажут. Э-кхм... да! Ты разберёшься!

При этом полковник чуть ли не выталкивал их всех из кабинета в коридор и вообще вёл себя крайне странно и на него совсем не похоже.

Что это с ним? - подумал Михмат, вываливаясь вместе с остальными. Полковник поспешно закрыл дверь и в замке дважды с хрустом повернулся ключ.

Однако!

Михмат перевёл взгляд на визитёров, ожидая услышать от них объяснения странному поведению начальства. Участковый снял фуражку и протёр платком лысину. Работяги в комбинезонах смущённо молчали и переминались с ноги на ногу. Заговорить никто не решался. Повисла пауза, которую нарушил участковый.

- Участковый инспектор Блуднев Иван Валентинович. - представился он.

- Так что у вас там произошло? - спросил Михмат.

- Да у нас... А поедемте, сами поглядите! - поспешно сказал участковый, - Тут недалеко.

«Недалеко» оказалось минут двадцать пешком. По дороге выяснилось, что двое работяг — водопроводчики. Их вызвали одновременно сразу в две квартиры в одной парадной. Жильцы квартиры на втором этаже по поводу протекающих кранов, а жильцы квартиры на четвёртом - наоборот, потому что воды у них не было уже третий день. Причём краны не просто протекали — лилось из них довольно-таки сильно. Работяги осмотрели трубы и сами краны и пришли к выводу, что причина протечки — этажом выше, как и причина отсутствия воды на четвёртом этаже. Что-то там такое закупорило трубу между этажами, отчего поднялось давление в трубах и выбило краны на втором, одновременно оставив без воды квартиру на четвёртом. Они поднялись на третий этаж и позвонили в дверь. Там, по словам жильцов, была такая же коммуналка, как и остальные квартиры в парадной. Но на звонки в дверь и стук никто не открыл. Мастера удивились — коммуналка большая, наверняка даже днём, в рабочее время, кто-то должен быть дома, но у них было ещё несколько вызовов и они ушли, предварительно отключив воду по всему стояку. Однако, уже на следующий день, возмущённые жильцы теперь уже всей парадной, принялись названивать в ЖЭК с требованием дать воду в квартиры. И громче всех возмущались несчастные жильцы коммуналки на четвёртом этаже. Мастера пришли опять, опять поднялись на третий этаж и принялись названивать в двери злополучной квартиры. И опять им никто не открыл! Телефон тоже не отвечал. И только тут кто-то из соседей по парадной заметил, что ящик злополучной квартиры забит газетами и письмами, которые не вынимали несколько дней. Да и жильцов этой квартиры, как вдруг вспомнили, не видно было уже несколько дней. Серьёзное дело, решили жильцы и вызвали участкового. Участковый — тот самый Блуднев, прибыл на место, позвонил в квартиру, а когда ему не открыли, то отправился в прокуратуру за санкцией. Прокурор очень удивился, однако санкцию выдал. Когда взломали тяжёлую дубовую дверь, то за ней обнаружилась ровная белая стена, похожая на каменную. КВАРТИРЫ НЕ БЫЛО! Тогда попытались взломать чёрный ход. Там тоже оказалась ровная белая стена. Под этот невероятный рассказ и дошли до дома. Дом был обычный такой старый, типичный питерский «доходный дом» в четыре этажа, с аркой подворотни, выкрашенный в неопределённо-грязноватый цвет. Подойдя ближе, вся компания как по команде задрала головы вверх.

- Где окна? - спросил Михмат, придерживая очки.

- Вон, на третьем этаже, четыре окна по центру. - сказал Блуднев, снял фуражку и вытер платком лысину.

На площадке толпилась кучка любопытных граждан, преимущественно детей и пенсионеров и дежурный милиционер. Увидев подошедших, он посторонился, пропуская Михмата с участковым. Толпа зевак, наоборот, придвинулась ближе.

- Сколько человек проживало в квартире? - спросил Михмат.

- Тринадцать человек. Пять съёмщиков. Список я составил.

- Это хорошо.

Михмат отворил тяжёлую старинную дверь, машинально собираясь войти и замер на пороге, уткнувшись в стену. Больше всего это напоминало бетонную плиту. Ровная, гладкая, без каких-либо швов, выбоин и трещин. И без малейших следов кладки.

Если это плита, то кто и как её сюда протащил? Лестница узкая, а плита большая и тяжёлая. И, главное, зачем? Кому понадобилось замуровывать целую квартиру? И куда делись жильцы? Они там? Если там, то почему не пытались позвать на помощь? Выбраться из окон? А если нет, то куда они подевались? - все эти мысли вихрем пронеслись у Михмата в голове, пока он разглядывал стену. Он снял очки, протёр их и опять надел.

- Лом есть? - зачем-то спросил он.

- У дворников должен быть. - сказал кто-то из работяг, - Принести?

Принесли лом. Михмат снял очки и со словами «против лома нет приёма» с размаху ударилломом в стену. Раз, другой, третий. Лом отскакивал от стены с глухим звоном, не оставляя на гладкой белой поверхности никаких следов.

- Вот те раз... - озадаченно пробормотал Михмат, опуская лом.

- Стена толстая. - сказал кто-то, - Только зачем их так?

- А как бы в окна заглянуть? - спросил Михмат, - Люлька бы строительная подошла.

Люльки не было.

- Ладно. - вздохнул Михмат, - Пошли чёрный ход осмотрим, потом к тебе на опорный пункт. Там разберёмся.

С чёрного хода их ждала та же стена.

На опорном пункте Михмат долго изучал список жильцов злополучной квартиры и почту, изъятую из ящика. Несколько писем, газеты: «Аргументы и факты», «Санкт-Петербургские ведомости», «Смена», «Вечерний Петербург», «Спид-Инфо» ... Вскрыл письма и быстро пробежал их глазами. Ничего интересного. Стандартные жалобы на трудные времена, стенания на погоду, природу и общественный строй. Переписал, на всякий случай, обратные адреса на конвертах и убрал всю корреспонденцию в сумку. И только сейчас заметил, что ни водопроводчики, ни Блуднев, ни понятые никуда не ушли.

- Можете идти. - разрешил Михмат, - И не болтайте пока об этом.

Дело, навязанное полковником, нравилось ему всё меньше и меньше.

* * *

Ярика и его шефа избили. И не просто избили, а привязали к стульям и открыли газ. Произошло это на квартире у шефа, куда Ярик привёз деньги — дневную выручку. Спасли их соседи, учуявшие запах газа. Эту сногсшибательную новость поведал мне Мэкки, едва я пришла на конюшню.

- Доигрались. - сказала я. Сочувствия к Ярику у меня не было. Ярослав был просто феноменальной сволочью. Но хотелось бы знать, из-за чего? Ограбить пытались, что ли? Подробностей Мэкки не знал. А я почему-то подумала про кобылу, про Приватизацию, из-за которой всё и началось.

Ясность внёс Жан. Оказывается, Яркин шеф должен был встретиться с Жаном, а когда не пришёл, то Жан забил тревогу. Сейчас оба в больнице, но их жизнь вне опасности. На мой вопрос, зачем ему Яркин шеф, Жан ответил просто: ему-де нужен человек, который вывел бы его на рынок антиквариата.

- А антиквариат зачем? Из страны вывозить?

- Наоборот, девочка. Чтобы не вывезли, чего не нужно.

- Ты что? Из органов?

- Нет. Я действительно частный детектив. Ищу давно потерянные вещи. Именно давно потерянные. Часто милиция не берётся искать вещи, чья ценность неочевидна. Или факт кражи установить невозможно. Или вещь пропала слишком давно. Тогда за дело берусь я.

- А кобыла тут причём? - спросила я.

- Я просто помог Мэкки. Он мой друг. А вот то, что произошло с Ярославом и его шефом, мне не нравится. Это значит только одно — эти люди откуда-то знали о том, что шеф собирается со мной встретиться и хотели помешать нашей встрече.

- С чего ты взял? Может, это просто ограбление? Ярик же ему выручку привёз.

- Я был в больнице. Деньги они не взяли. А сумма была кругленькая.

Ну да, разумеется, нападавшие были в масках, так что лиц и примет ни Ярик, ни его шеф не видели.

А Михмат каким-то образом сумел добиться, чтобы дело передали ему.

* * *

… Кто мы? Откуда?

Мы упали из немыслимой выси на самое дно колодца питерского двора под бесстрастные и слепые взгляды окон. Мы ведаем то, что когда-то мы были другие, и звать нас было не так и жили мы не здесь. Но памяти почти не осталось. Её отшибло падение. Только и осталось, что глухая тоска и далёкий бледный клочок неба над головой. Блёклое питерское небо. И ещё — имя. Во сне я его помню, но после пробуждения оно истаивает в памяти, как льдинка под солнцем. А Город... Он не родной мне, но и не чужой. Я люблю его. Не могу не любить. Слишком прочно вросла я в его грязно-жёлтые стены, в болотистую его почву. Ты принял нас и мы теперь — твои дети. И всё же — кто мы? Откуда? Откуда эти странные сны, или видения, про то, что было? Или не было? Я плохо помню их. Только во сне приходят лица и события, память о которых истаивает после пробуждения. Остаётся только смутное чувство вины и глухая, затаённая тоска. По кому? Или чему?Кто мы? Откуда? Мы — странники? Заплутавшие странники. Зачем было отнимать память? Всё равно что-то осталось. Полностью стереть не удалось. Остались обрывки, отголоски, смутное чувство, что когда-то уже было, они живут в нас, как осколки разорвавшейся мины. Кто мы? Откуда упали мы на дно питерского двора-колодца в желтоватый его сумрак, под холодно-бесстрастные взгляды окон? Что произошло? Почему мы потеряли память? Сколько нас? Или только я?

... Меня долго вели сначала по бесконечно длинной винтовой лестнице вниз, потом по длинному узкому каменному коридору, скупо освещённому редкими факелами вдоль стен. Потолок тонул во мраке. Охранники молчали, а я не пыталась с ними заговорить, потому что это было бесполезно. Потом коридор внезапно кончился и я оказалась перед низкой дверью в стене.Охранник с громким хрустом повернул в замке ключ, дверь распахнулась... И всё исчезло... Я стояла под невообразимо высокой жёлто-белой аркой и прямо передо мной расстилалась невообразимо-широкая и какая-то продуваемая насквозь ветром площадь, посреди которой возвышалась гладкая круглая колонна из тёмно-красного полированного камня, на вершине которой застыла какая-то крылатая фигура с поднятой рукой, а ещё дальше, за площадью, возвышался дворец, выкрашенный в линяло-голубой цвет. По площади ходили странные люди в незнакомой чудной одежде и бегали лошади, запряженные в незнакомого вида повозки, или под седлом. Лошади спотыкались то и дело, потому что были некованые. И самое интересное, что я знала, что это за место, что я родом отсюда, из этого странного незнакомого города... Я медленно пошла через площадь...

* * *

На столе в тренерской стоял в ведре огромный букет тёмно-красных роз, а рядом лежала коробка шоколадок «Марс».

«И толстый-толстый слой шоколада!» - сразу вспомнила я фразу из рекламы. На визитной карточке с красиво обрезанными краями было написано красным фломастером: «Графине». И всё. Подарок от таинственного незнакомца. Ланка клялась и божилась, что принесли это в её отсутствие, пока она утром денники убирала. И никого не видела. А вокруг стола уже толпилась вся наша компания с интересом разглядывая подношение, но тронуть не решались. Вовчик с Васькой как-то преувеличенно внимательно изучали коробку, наконец Васька протянул руку, но Мэкки тотчас же хлопнул по ней:

- Не твоё! И не имей привычки!

Вообще-то я терпеть не могу розы, да и вообще считаю, что дарить срезанные цветы — это всё равно, что дарить трупы, но тут меня заинтриговало — кто бы это мог быть? Мэкки — отпадает, равно как и все остальные.

- Та гэто в табе, Графиня, графин появився. - сказал Иван на своей неподражаемой «трасянце», а Вовка ничего не сказал, просто открыл коробку и ухватил одну шоколадку. За ним, ничтоже сумняшеся, потянулись и остальные.

- Так! - говорю, - Ну-ка лапы убрали! Это мне, вообще-то!

- Та ладно, Графиня, табе жалко шо ли? - спросил Вовка.

- Вот так всегда. - сказал Мэкки, вертя в руке шоколадку. - Влюбляются в тех, в кого не следовало бы. А на тех, кто действительно любит и страдает, не обращают внимания.

- Так это ты что ли? - удивилась я.

- Нет, Графиня. Не я.

- А кто? Ты его знаешь? Признавайся!

- Нет, не знаю. Честное слово нет.

- Ладно, верю. Только этому таинственному инкогнито следовало бы не напускать туману, а просто подойти и сказать — так и так, мол. В кино пригласить девушку.

Я тоже взяла шоколадку из коробки.

Хм. Регбусы и кроксворды.

- А я бы тебя в кино пригласил. - сказал Мэкки, - Но это не я.

Имелось в виду, понятное дело, подношение от таинственного поклонника.

- Ну и пригласи. На боевичок там, какой-нибудь. Или на ужастик.

- А к фантастике ты как?

- А тоже полосательно.

- Ну так у нас возле дома видеосалон открыли. Сходим?

- А на что?

- Ну, я посмотрю, что там у них сегодня вечером и позвоню. Идёт?

- Прям вот сегодня? Ладно, идёт.

А за всей этой суматохой я как-то подзабыла, что у меня сегодня был назначен день обновки. Я сшила себе амазонку, чтобы ездить в дамском седле. Шить её я начала задолго до того, как у меня появилось седло, и шила методом тыка, потому что нигде не могла найти выкройку. Это сейчас есть интернет и там можно найти всё, что угодно, а тогда я, прошерстив библиотеки и журналы по кройке и шитью, плюнула и стала изобретать сама. Получилось на удивление достойно и вполне «носибельно», как выразился братец. Оставалось только найти шляпку с вуалью. С этим тоже была проблема. Но я не сдавалась. Пройдяськавалерийским рейдом по антресольно-сундучным загашникам родственников, друзей, друзей друзей, друзей родственников и родственников друзей, доведя кое-кого из них до предынфарктного состояния, я нашла, наконец, то, что искала!

Отобрав у жадных до чужого добра парней шоколадки, я ушла в конюховку и переоделась.

Когда я появилась в проходе, народ впал в ступор. Мэкки уронил скребницу, Верка уронила седло, а Иван спросил:

- Графиня, шо гэто в табе?

- Амазонка, Ванечка.

- И зачем вона табе?

- Верхом ездить, Ваня.

- Делать табе нечаго у такой юбке.

- А тебе идёт. - обрёл дар речи Мэкки, - Ты прямо как всадница у Брюллова.

Верка скривилась. Она не любила, когда Мэкки делал комплименты другим девчонкам.

- Кто сегодня в Город едет? - спросила она, явно желая отвлечь внимание.

- Мы с тобой и едем. - ответила я, - Забыла что ли?

В город мы ездим подрабатывать — катаем всех желающих верхом. Это даёт небольшой и не очень надёжный, но всё-таки какой-то доход. Всё зависит от места, времени года и дня недели. Бывает и совсем «тухляк», но бывают и удачные дни, когда денег полные карманы. Ездим обычно в Петергоф, но в сам парк нас не пускают, так что работаем поблизости, а иногда и в сам Город выбираемся. Иногда приходится делить место с ребятами из других конюшен и договариваться. Обычно конфликтов не бывает — благодаря Мэкки, он у нас прирождённый дипломат, только один раз какие-то стервы на нас ментов натравили. Потом подкаралулили мы этих красоток и слегка им бока намяли, чтобы больше так не делали. Они ещё верещали: «Это конкуренция!», мол, менты — часть конкурентной борьбы.

«Вот именно!» - отвечаем, - «Мордобой тоже конкуренция!».

В город обычно я беру с собой либо Жизненного Опыта, либо Серую. Лошадей, которых не жалко. Потому что быстро поняла - «покатушки» - это смерть лошади. Из-за того, что на лошадь постоянно кто-то плюхается, она очень быстро «срывает» спину и у неё развиваются такие совершенно человеческие болезни, как радикулит. И отдать на такое Зодиака у меня просто рука не поднимется. К тому же лошадь стоит целыми днями на улице, и не всегда есть возможность её вовремя накормить и напоить. Хорошо, когда рядом газон есть. Это потом в нас стали тыкать пальцами всевозможные защитники животных всех мастей, мол, издевательство и всё такое. А вы дайте денег! Выживать-то на что-то надо! Социализм кончился, институт, за которым числилась наша конюшня, с облегчением сбросил нас, как балласт. И остались мы сами по себе, ни при чём и ни при ком. А морализировать все умеют. Как говорил один мой знакомый: «Трындеть — не мешки ворочать!».

Розы простояли у меня две недели, я старательно за ними ухаживала, воду меняла через день и на ночь клала их в холодильник, но кто это был — такой щедрый и таинственный — так и не узнала.

… Конечно, знал я, кто это сделал! И промолчал. И это не я должен был вести её в кино. И от того чувствовал себя предателем. Цветы один дарит, а на свидание приглашает другой. Если бы она узнала — решила бы, понятное дело, совершенно справедливо! - что мы её за нос водим.

Вечером, возвращаясь домой, я увидела возле парадной Жана. Он явно ждал меня. Этого странного типа я немного побаивалась. Был он какой-то не от мира сего. И он был для меня загадкой. Высокий, гибкий, с прекрасно развитой мускулатурой, двигался он абсолютно бесшумно, словно какой-то неизвестный зверь. У него были светлые, «платиновые» волосы, узкое, с тонкими правильными чертами, лицо, скорее славянского, чем западного типа и серые, как питерское небо, глаза. Глаза у него были необыкновенные, они словно светились изнутри и хоть я и назвала их серыми, они неуловимо меняли цвет. Становясь то ярко-синими, то жёлтыми, как у кота.

- Привет. - поздоровалась я, - Решил проверить, всё ли у меня впорядке?

- Я рад, что с тобой всё нормально. - серьёзно ответил он, - После всего, что случилось, надо быть осторожнее. Откуда-то наши недоброжелатели хорошо знают о наших планах. Как будто у вас стукач завёлся. Откуда-то ведь узнали, что я собирался встретиться с Ярославом и его шефом. И хотели помешать встрече. Успешно, надо сказать. То, что оба живы — просто счастливая случайность.

- И кто эти люди? Ну, те, которые наши недоброжелатели? И что мы им сделали плохого? Если это из-за кобылы, то...

- Нет, девочка. Это не из-за кобылы. Я уже говорил тебе, что ищу давно потерянные вещи. И сейчас, как мне кажется, я напал на след одной из них. Которую ищу уже давно.

- Хочешь сказать, что она у кого-то из нас? И просишь разрешения провести обыск у нас дома? Знаешь, а у меня дедушка по матери немец. Служил в вермахте и у него есть два Железных Креста. Если тебе они нужны...

Жан фыркнул, как мне показалось, несколько разочарованно.

- Нет, девочка. Обыск у тебя я проводить не стану. И кресты твоего немецкого дедушки мне ни к чему.

Он зашёл со мной в парадную, убедившись, что там никто меня не подкарауливает, подождал, пока я зайду в квартиру, но сам зайти отказался. Всё-таки странный тип. Ищет он что-то. Потерянную вещь. Какую? И каким образом с этой вещью могут быть связаны Ярик с шефом? Жан что-то про антиквариат говорил...

… А они были и раньше, никуда не девались и ниоткуда не взялись. Просто раньше они прятались, как тараканы по щелям, или как крысы по норам, а сейчас повылезли, почуяв волю и тянут свои жадные ручонки, тащат всё, что ухватить сумеют. «Кто умеет — тот живёт» - ухмыляясь говорила ещё в школе одна моя одноклассница, прикуривая импортную сигарету. Сейчас эти слова стали девизом, как ещё пару лет назад было «Слава КПСС!» и «Наша цель — коммунизм!».

* * *

Ещё год назад Сенная называлась «Площадь Мира». Мэкки звал её не иначе как «Лошадь Ира», или «Синяя станция». Голубая кафельная плитка на стенах станции навевала мысли не то об общественном туалете, не то о городской бане. Поднявшись на эскалаторе и выйдя на улицу, человек попадал в не менее мрачное место: Сенная издавна имела в Городе репутацию самую скверную и неоднозначную. Кто-то называл её «Чревом Петербурга», кто-то клоакой и хламовником. Говорят, что раньше, ещё до основания Города и в первые годы его существования, в районе нынешней Сенной площади был лес, тянувшийся примерно от нынешней от Гороховой до Вознесенского. Про этот лес ходили страшные слухи, что он заколдованный. Туда никто не ходил, говорили, что там пропадают без вести люди. Но при этом этот лес был убежищем воров и убийц. Когда решили вырубить лес и начать застройку, начали случаться страшные вещи с рабочими, трое мужчин зашли в лес и просто обезумели - двое убили друг друга топорами, а один пропал.
И позже, когда это место застроили, там продолжали происходить эти "страшные вещи". Сенная по-прежнему притягивала к себе всё зло. Количество «злачных мест» на единицу площади там просто зашкаливало: одна «Вяземская Лавра» чего стоила! Печально знаменитая городская ночлежка, построенная неким домовладельцем по фамилии Вяземский. Ну и прочие шалманы, «малины» и тому подобные местечки.Считается, что хороших, добрых людей площадь отталкивает, с ними происходит необъяснимые вещи, неудачи и т.п., а людей плохих, злых, преступников она защищает, притягивает. У Достоевского именно рядом с Сенной жил Раскольников. А на месте станции метро до начала 60-х годов стоял храм Успения Пресвятой Богородицы.

Мы с Жаном вышли из метро и сразу же оказались в самой гуще толпы. Знаменитая барахолка на Сенной тогда, в начале 90-х, заполняла собой не только Сенной рынок, но и всю площадь. Густо облепленные объявлениями стены домов, киоски, прилавки, ящики с разложенным товаром, тётки и мужики с приколотыми на груди газетными вырезками с Указом о свободе торговли, давка, толкучка, какой-то мужик, стоя на крыльце наземного вестибюля станции, под козырьком, который ещё не рухнул тогда, громко вопил в матюгальник, что «есть покупатель на лидазу». Уж сколько раз потом Сенную пытались облагородить, в последний раз к пресловутому «зоолетию», как местные остряки обозвали трёхсотлетие Города, да только всё не впрок! Сенная и окрестности не из тех мест в Городе, которые поддаются облагораживанию.

Жан взял меня за локоть и решительно двинулся через толпу куда-то в сторону Московского проспекта.

- А мы куда? - спросила я, на всякий случай прижимая к себе сумку покрепче.

- На сам рынок. - ответил Жан.

- А зачем?

- На барахолку.

- Да тут вся площадь одна сплошная барахолка.

Жан не ответил, а только крепче сжал мой локоть.

Блошиных рынков в Городе было несколько. Самые крупные как раз были на Сенной и на Удельной. Я сама впервые оказалась на барахолке Сенной году, этак в 1989. Я тогда прогуливала лекции и вместо того, чтобы сидеть в аудитории и внимать преподам, шлялась по городу. Чем там только не торговали! Дешёвая пластмассовая бижутерия соседствовала с настоящими драгоценностями, монеты, медали, одежда, детские игрушки и просто всякий хлам из помойки вытащенный. Я там за пять рублей купила себе настоящие джинсы «Монтана». Не новые и изрядно поношенные, но вполне себе ещё крепкие. Теперь мы болтались тут с Жаном. Он всё ещё не говорил мне, зачем мы тут, просто ходил вдоль прилавков и расставленных прямо на земле ящиков с разложенным товаром. Мимо чего-то проходил даже не глядя, где-то останавливался, иногда разговаривал с продавцами. Иногда называл какие-то имена, спрашивал то Мишу Американца, то Валеру Вальцмана, то ещё кого-то.

- Вальцман уже лет пять как в Израиле, - ответили ему, - а Американец на Удельной сейчас.

Я вертела головой во все стороны, чувствуя себя как в музее. А посмотреть было на что! И все эти вещи, вытащенные бог знает из каких чердаков, сундуков, антресолей и загашников, хором и наперебой пытались рассказать свою историю: все эти сахарницы, соусницы, тарелки, нелепые фарфоровые статуэтки балерин и слоников, потрёпанные веера и потёртые, вышитые наполовину осыпавшимся бисером дамские сумочки... И тут же рядом ржавые каски — наши и немецкие, бинокли, котелки, жестяные цилиндры — футляры от немецких противогазов и прочее «эхо войны». А за ними косметика, обувь, преимущественно добросовестно выношенная и колоритное тряпьё неизвестного назначения.

Зачем мы тут? Что мы ищем? И зачем Жан меня с собой потащил? На романтическое свидание не похоже, на прогулку тоже. Но интересно, конечно. Жан, поглощённый разговорами с продавцами, про меня, похоже, забыл. И за руку держал больше машинально. Мы, тем временем, остановились возле очередного продавца. У того на прилавке были разложены всяческие украшения — перстни, связки колец, в старой мутной хрустальной вазочке, как конфеты, лежали бусы и серьги. Тут же рядом стояли массивные часы-будильник в толстом хрустальном корпусе. Чуть в стороне связанные в пучки, словно редиска, или укроп с петрушкой, лежали вилки и ложки с ножами. Продавец, невероятно толстый пожилой дядька с неопрятной щетиной на жирных, отвислых как у бульдога, щеках и выпученными как у морского окуня глазами, узнал Жана, но, как будто глазам своим не поверил.

- Привет, Жора. - просто ответил Жан, как будто они расстались только вчера.

- Ты каким ветром в наши края? - одышливо просипел Жора.

- Попутным. Рубинчик ещё здесь? Или тоже на Удельной?

- Рубинчик того. - ответил Жора, - Уже года два.

- Жаль. - Жан искренне огорчился, - Я смотрю, тут у вас народ переменился. Знакомых почти не осталось.

- Иных уж нет, а те далече. - философски изрёк Жора, - А ты опять что-то ищешь?

- В некотором роде.

- Опять то же самое? Или что-то новое появилось?

- Бронза, фарфор.

- Опять малые формы?

- А я крупными не интересуюсь. Ну книги ещё.

- С книгами это на Литейный лучше.

Тут Жора заметил меня.

- Это со мной. - быстро сказал Жан. Жора кивнул, мол, понял. Зато я опять ничего не поняла.

- А книгами сейчас кто занимается?

Жора надул свои толстые щёки, отчего стал похож не то на рыбу-шар, не то на гигантскую лягушку и задумался.

- Даже не скажу сейчас. - изрёк он через долгую паузу, - Давно тебя не было. Лет десять, наверное. Народ сменился, времена-то какие сейчас. Сам видишь. Иных уж нет... А конкретно тебе что нужно? Попробую поискать по старой дружбе.

- Из книг? - уточнил Жан.

- Насчёт книг точно не обещаю. А вот малые формы попробую.

- Бронза. Как всегда.

Я тем временем, мало что понимая в этом разговоре, вертела в руках какую-то статуэтку. Это была балерина в розовой пачке, стоящая на одной ноге. Обычная нелепая поделка примерно 50-х годов. Аляповатая и с претензией. И не сразу заметила, что Жан за мной наблюдает.

- Что скажешь, девочка? - спросил меня Жан.

- А? - не поняла я.

- Про эту вещичку.

Я даже не сразу поняла, что он от меня хочет.

- Ну... ничего особенного. Обычная безвкусица. На любителя.

Жора воззрился на меня с интересом.

- Ничего особенного. Всё советского производства. Бабушкин сервант распотрошили.

Жана мой ответ, похоже, удовлетворил. Он попрощался с Жорой за руку и мы двинули дальше сквозь толпу.

Рынок мы прошли несколько раз из конца в конец, Жан ещё с кем-то разговаривал, иногда давал мне посмотреть поближе какие-то предметы, которые я вертела в руках, но интереса у меня они не вызывали. Кроме одного массивного серебряного браслета в виде змеи, кусающей себя за хвост. В темя змеи был вправлен полупрозрачный камень, странным образом меняющий цвет. И Жан сразу же купил его мне и тут же надел на руку, не обращая внимания на мои протесты. Вид у него при этом был такой, словно подарок сделали ему.

И вот наконец, когда у меня уже начала слегка кружиться голова от усталости, мы двинулись на выход. Жан тоже выглядел, как говорится, усталым, но довольным.

Мы вышли на набережную Фонтанки и пошли в сторону Калинкина моста.

- Есть хочешь? - спросил Жан, - Устала?

- Не то слово. А зачем мы туда ходили?

- Мне нужно было найти кое-кого. Моих... старых знакомых... Иных уж нет, а те далече. - повторил он слова толстяка Жоры.

- А я тебе зачем?

- За компанию.

- А смысл? Пытаешься меня припахать к своим поискам? Но только вот каким боком я могу быть для тебя полезна? Что-то я не очень понимаю.

- Я сам хочу понять это.

- Вот как? Но ты ведь ничего не говоришь. Ни что мы ищем, ни зачем. Как я могу тебе помочь? Что за вещь ты хочешь найти? Это одна вещь, или несколько? И как с этим всем связаны Ярик с шефом?

- Ярик точно никак. Он просто «шестёрка». Причём из тех, кто предаст в любую минуту. Хотя не спорю — такие, как он, бывают полезны, но очень недолго.

Я ищу одну вещь. Антикварную. Это статуэтка. Пропала она очень давно, почти сразу после революции, но из страны её вряд ли вывезли. Даже из города её, насколько я смог выяснить, её тоже вряд ли вывезли. Значит, круг моих поисков сужается.

- И что за статуэтка?

- Лошадь. Это лошадь. Не очень большая, сантиметров пятнадцать высотой. Насколько я знаю — она была изготовлена примерно в восемнадцатом веке. Ну, самое раннее — в середине семнадцатого. Датировать более точно трудно. Но в Россию попала примерно во времена Елизаветы Петровны. Какое-то время хранилась в императорском дворце, потом была передана в Кунсткамеру, откуда и пропала вскоре после революции. Времена были смутные, почти как сейчас, если не ещё страшнее, многие музеи подверглись кражам, хотя массового разграбления не было. Но многие вещи пропали. На след этой вещи один мой предшественник, точнее — мой учитель, как я его называю, напал перед войной. Но тогда ему не удалось её найти. Вобщем, теперь этим делом занимаюсь я.

- А зачем тебе эта лошадь? Или не тебе, а кому ты обещал её найти?

- А вот этого я тебе пока сказать не могу. Я сам знаю не очень много. Но мой учитель трижды выходил на её след, в последний раз сразу после войны, и каждый раз она от него ускользала.

Вечером дома я попробовала было снять с руки подарок Жана. Браслет не снимался. Нет, он сидел на руке свободно, даже двигался на запястье, но вот снять его не получалось ни в какую. Хотя надел его на меня Жан совершенно спокойно. После нескольких попыток я сдалась и оставила браслет в покое. Тем более, что он мне и не мешал особо.

* * *

- Постановление прокурора о возбуждении дела я тебе достал. - говорил Михмату полковник, - Что-нибудь удалось узнать?

- Почти ничего, кроме того, что уже было известно. Стена преграждает вход в квартиру, как с чёрного, так и с парадного входа. Как будто квартиру специально замуровали. Но кому понадобилось это делать? Материал незнакомый. Похож на бетон, но не бетон, а гораздо прочнее. Удары ломом не оставляют на ней никаких следов. Даже сколов нет. Жильцы — обычные люди. Квартира коммунальная, проживало в ней тринадцать человек в возрасте от восемнадцати до семидесяти двух лет. Четырнадцатый жилец — некто Фёдор Чурилин, 1936 года рождения, в настоящий момент находится в местах лишения свободы. Кража. Но скоро должен прийти.

- Ясно. Что ещё?

- Пока ничего. Послал запрос в зону, где этот Чурилин срок мотает, чтобы его в «Кресты» для допроса этапировали. Но, думаю, пока оно дойдёт и пока вопрос решат — он уже сам в город вернётся. Там ещё письма были в почтовом ящике — решил пробить тех, кто им писал. Пока всё.

- Ясно. Что дело тёмное. - пробурчал полковник, - Ладно, Лобов. Иди.

* * *

Сессия тем временем подошла к концу, я сдала последний экзамен - акушерство, впереди были каникулы и преддипломная практика до середины ноября. Практику я решила проходить тут же, на конюшне, благо в интституте за этим никто уже особо и не следил.

Жан подождал, пока мы поставил лошадей после занятий и отозвал меня в сторону.

- Я хотел бы поговорить с тобой, девочка. Но не здесь.

- А в чём дело?

- Хочу задать тебе пару нескромных вопросов.

Сказано это было абсолютно серьёзно, без намёка на какую-то двусмысленность и заигрывания. Поэтому я сказала ему:

- Слушаю.

- Хотелось бы узнать о ваших отношениях. Твоя точка зрения. Что ты можешь сказать о своих товарищах? О Мэкки и Вере не спрашиваю.

Допрос какой-то. - подумала я, а вслух сказала:

- Честно сказать?

- Желательно.

- Вот говорят — худой мир лучше доброй ссоры. Скорее — у нас так и есть.

Жана, похоже, мой ответ удовлетворил.

- А какие отношения с этими людьми лично у тебя. Я опять же, не спрашиваю про Веру и Мэкки.

- Никакие. - ответила я, хотя прекрасно поняла, что Жан спрашивает именно про Вовчика, но я ни с кем, а с Жаном тем более, не хотела обсуждать эту тему. Вовку я по-прежнему любила не смотря на его скотский поступок. И ничего не могла с этим поделать. Он женился, а я молча страдала.

Повисла пауза.

- Я бы хотел с тобой прогуляться в одно место. - сказал, наконец, Жан, - Я хочу, чтобы ты увидела всё сама. Это далеко, на Петроградской и нам стоит поторопиться, а то опоздаем.

Дом был старый, трёхэтажный. Мы поднялись на третий этаж и приготовились ждать. Я уже начала подумывать, что мы впустую приехали, когда внизу щёлкнул замок. Жан подал мне знак и бесшумно шагнул к краю лестничной площадки. Там внизу разговаривали двое и наверх, понятное дело, не глядели. Я подошла к Жану и тоже глянула вниз. Там были какой-то хмырь и... Вовкина жена!

- Я прошу тебя! - говорила она, - Ты же обещал.

- Обещал — значит сделаю. - отвечал мужик без особого, как мне показалось энтузиазма. Явно не радовало его данное обещание. Но Вовкину жену это устроило и она полезла к мужику целоваться.

А кстати, - что это за тип?

Жан слегка сжал мой локоть и отвёл от края.

«На кого он меня променял!» - пробухало в голове, - «Да она же ему рога наставляет!»

Внизу торопливо зацокали каблуки вниз по лестнице, щёлкнул дверной замок. Вовкина жена уходила, а этот остался. Я села на ступеньку, Жан опустился рядом.

- Это Вовкина жена. - сказала я, - А этот мужик, он кто? Любовник? Ты его знаешь?

- Знаю. Это один из тех, кому мы обязаны нашими неприятностями.

- Интересное кино!

- Интереснее не бывает. Я пытался выяснить, откуда этим людям стало известно о моей встрече с шефом вашего Ярика. Я её, так сказать, не афишировал.Но про неё узнали. Значит, мог проговориться только один человек — это Ярослав. И проговориться он мог только Владимиру. А его жена могла вытянуть эту информацию в разговоре, или он сам ей проговорился.

Ладно, пошли отсюда.

Мы вышли на улицу. Не знала я, что у Ярика есть друзья. И что Вовчик — его друг.

- Я бы хотел, чтобы ты сама с ним поговорила.

- Зачем? А если он не поверит?

- Они встречаются тут дважды в неделю. В среду и в субботу

* * *

Срок заключения последнего жильца таинственной квартиры, - Чурилина, закончился и он сам объявился у Михмата в кабинете. Это был рослый жилистый мужик, с мрачной испитой физиономией, неприятный во всех отношениях. Первое, что он потребовал от Михмата, это предоставить ему новое жильё, взамен исчезнувшего. Как будто это зависело именно от Михмата, потом обложил детородными органами бывших соседей по коммуналке, которые-де, нарочно спровадили его в тюрьму, чтобы заполучить его комнату. И так далее, и тому подобное... Михмат больше часа выслушивал его излияния, безуспешно пытаясь выловить из них хоть крохи того, что пролило бы свет на произошедшее.

- Это их Господь покарал! - подвёл итог Чурилин под своим повествованием. Из его рассказа выходило, что на соседях пробы ставить было негде и это им на нарах было самое место, а сам Чурилин был в белом и жертва.

- Ладно, Чурилин! - устало сказал Михмат, - Давайте Ваш пропуск, я его подпишу. Нужно будет, мы Вас вызовем.

- А насчёт комнаты что? - тут же вскинулся Чурилин.

- А это не ко мне.

Чурилин удалился, бурча под нос что-то матерное.

Дело по странной квартире грозило повиснуть «глухарём». У славных органов как-то не было опыта борьбы с разного рода непознанным и прочей чертовщиной. После Чурлина пришёл участковый Блуднев, на чьём участке находилась злополучная квартира. Он поведал Михмату, что дом расселяют — стали трескаться стены и перекрытия из-за возросшей нагрузки. Он же и поведал Михмату, что и раньше в квартире, да и во всём доме тоже, случались необъяснимые явления: сами собой вдруг начинали дрожать стены, двигались и исчезали неизвестно куда предметы, бывали полтергейсты. Отношения между жильцами квартиры мирными тоже нельзя было назвать, потому как все подозревали друг друга, что это именно они делают гадости остальным. Понятное дело, что жильцы в доме и квартире надолго не задерживались, всеми правдами и неправдами стараясь обменять жилплощадь и выехать из проклятой квартиры, пускай и тоже в коммуналку, но лишь бы подальше. Последние жильцы были в основном пенсионеры и алкаши, которым ехать было некуда. Было, правда и двое студентов. Один из них был сыном матери-одиночки и переехали они в эту квартиру недавно.

- Я в этой квартире часто бывал. - говорил Блуднев, - Чуть ли не каждую неделю у них скандалы были. И знаете, я ведь до этого не верил ни в какую чертовщину. Нас же воспитывали как — что есть только одна идеология, есть только наука и всё в природе имеет строго научное обоснование. Мы же экзамены все сдавали по научному атеизму.

- Да уж. - согласился Михмат, - Научный атеизм ничего про такое не говорит.

- Я тут сам решил расследованием заняться! - Блуднев положил на колени свой потрёпанный портфель и принялся увлечённо в нём копаться, - И кое-что выяснил! Вот!

- Что это? - спросил Михмат с интересом разглядывая стопку листков, которые Блуднев шмякнул на стол.

- Нашёл в Публичке в нашей. Это место известно ещё с древних времён. Земли, на которых стоит Петербург, некогда принадлежали Великому Новгороду и в новгородских книгах и летописях известны под именем Чёртова Займища.

- И что же?

- Это место издавна пользовалось у местных жителей — славян и фино-угорских племён, дурной славой. Будто бы нечисть здесь водилась. Люди пропадали и скотина, которая сюда забредала. И такое место — не единственное у нас в городе. Город наш вообще — одно сплошное аномальное место. Незыблемость окружающего мира — величайшая из иллюзий! А наши знания, как я понял — сильно ограничены. А незнание — бесконечно! - закончил Блуднев свою тираду и посмотрел на Михмата даже с некоторым торжеством, - А между прочим, знаете легенду «Крестов»? По плану там должно было быть тысяча камер, а их всего девятьсот девяносто девять. В тысячной камере, как гласит местная легенда, заживо замуровали самого автора проекта. И потом эта самая камера непостижимым образом исчезла из плана.

- Это как-то связано с нашим делом? - спросил Михмат.

Блуднев пожал плечами.

- Не знаю. Я же сказал — попробовал провести собственное расследование. С жильцами поговорил, которых расселяют. И они всякие истории рассказывали. Я там адреса переписал на всякий случай, кого куда переселяют. Вдруг вы поговорить захотите.

- Вот за это спасибо. Ладно, можете идти.

Блуднев вышел, а следователь по особо важным делам Михаил Матвеевич Лобов долго ещё сидел и о чём-то думал. Потом снял очки, протёр их кусочком замши и снова надел. Какие-то смутные догадки и предчувствия, ещё не оформившиеся в логические выводы, ещё не подкреплённые доказательствами, роились в голове, не давали покоя, но попытки нащупать, ухватить за хвостик ускользающие мысли были тщетны. Михмат посмотрел на часы, встал, запер в сейф тощую папку с делом и вышел. В «Крестах» его ждал подследственный по другому, не менее сложному и запутанному делу.

* * *

Поговорить с Вовчиком я не решалась несколько дней. Просто не знала, как к этому подступиться. Подойти и сказать: «А ты знаешь, что твоя жена тебе изменяет?». И что? А с другой стороны — так ему и надо! Есть на свете высшая справедливость. Я для него кто была? Просто вертихвостка, с которой можно поразвлечься и адьёз, как говорится. Как он сам сказал: «Вы тут в городе все только ищите с кем бы переспать, вам только гулять надо!». Ну вот и получил.

Нет, сочувствия к Вовке я не испытывала. Даже моя несчастная любовь как-то поугасла. Хотя — надо как-то ему глаза раскрыть на амурные шашни его жёнушки, которую он считает образцом нравственности в противоположность мне, «городской шалаве». Ну вот пусть и поглядит, кто из нас шалава. Будет знать, как ярлыки навешивать.

И всё-таки к этому проклятому дому я подходила на ватных ногах. Вовчик, как ни странно, согласился со мной поехать довольно легко. Правда и ждать на этот раз пришлось гораздо дольше. Я уже начала было подумывать, что мы пустышку вытянули, однако в низу щёлкнул замок и на площадке показалась прелюбодейная парочка. Они опять затеяли целоваться на лестничной клетке, как будто до этого времени не было, или не нацеловались. Вовка несколько секунд смотрел на это, словно не веря своим глазам, потом, оттолкнув меня, с каким-то утробным рыком слетел вниз. Я за ним. Эти двое там внизу так и застыли на месте.

- А, муж-рогоносец! - только и успел произнести любовник, как тут же получил удар в челюсть, а дальше уже началось нечто невообразимое! Катался по ступеням клубок из трёх тел, визжащий, рычащий и матерящийся. Соседи на шум из квартир повыбегали, кто-то орал благим матом «Милиция!», потом клубок как-то сам собой распался и я, схватив за руки обманутого мужа и неверную жену, с криком «Валим!» потащила их прочь из парадной. Потом мы неслись по улице куда-то, аки птица-тройка, взявшись за руки и прохожие от нас шарахались.

Окончательно я пришла в себя только в какой-то незнакомой парадной, куда я влетела с разгона и с разгона же проскочила пару этажей, так же не выпуская их рук. Мы все трое сидели на площадке между этажами. Она была довольно просторная и посередине торчала какая-то не то тумба, не то подставка. Наверное, на ней раньше что-то стояло — ваза с цветами, или скульптура какая-то. Теперь на ней восседал Вовка и рыдал в три ручья. Его жена стояла рядом с ним на коленях, тоже рыдала и умоляла её простить. Картинка, надо сказать, была та ещё. Я вдруг поймала себя на мысли, что вот где-то в Европе есть скульптура «писающий мальчик», а у нас тут рыдающий мальчик. А точнее — даже целая скульптурная группа. Рыдающая. Ну просто аллегория какая-то. И я начала против воли неприлично хихикать, а потом сильнее и сильнее и скоро уже ржала совершенно непотребно. Смех мало-помалу переходил в истерический, а с ним уходила и моя несчастная любовь к этому рыдальцу на пьедестале. Я сидела на подоконнике и хохотала как ненормальная.

После «сеанса разоблачения» Вовка куда-то исчез. Не показывался ни на конюшне, ни в институте, где у него были какие-то отработки, без которых его к экзамену не допускали.

- Запил, наверное! - философски изрёк Мэкки.

* * *

Жан вышел из трамвая и, перейдя Расстанную, оказался перед воротами Старого Волкова кладбища. Прямо виднелась крошечная, как игрушка, церковь святого Иова. Там он должен был встретиться с Михматом. Жан сам предложил его — на старом кладбище можно было не опасаться лишних глаз и ушей.

- Проходит он не только у «конторщиков», но и по нашей базе данных. - говорил Михмат, - В последний раз попал в наше поле зрения в прошлом году, как раз накануне августовских событий. В Москве, что интересно. Предъявить ему было нечего, поэтому наши его не задерживали. Потом случился путч и за всей этой кутерьмой мы его потеряли. А уже в ноябре он вдруг обнаружился здесь. Ты ведь в город приехал примерно в то же самое время?

- В конце октября. - уточнил Жан, - Границы ещё толком не было, так что попасть в Россию через Эстонию проблемы не составило.

Михмат усмехнулся, но ничего не сказал. Жан подошёл к какой-то могиле и опустился на лавочку. Михмат присел рядом. Закурили.

- Сисявый держал меня как эксперта по антиквариату. И, насколько я понял, он тоже охотился за этой вещицей. - заговорил Жан снова, выпуская дым вниз под лавку, - А вот что у него был за интерес в ней — не знаю. Он вообще умел хранить тайны. И к людям, в том числе и тем, кто на него работал, относился как к инструментам. Пока были нужны — да, прикармливал. Как только надобность отпадала — пинка под зад. Полосатого с компанией он приметил именно тогда — в конце 70-х. Точно не могу сказать. Но это был именно конец 70х. Уже после 1977 года. Тогда Сисявому пришла в голову идея создать собственную сеть, которая работала бы под единым началом, чтобы у него были свои люди и здесь, и там.

- И фарца с галёрки Гостиного для этого подошла? - уточнил Михмат.

- Это было выгодно всем. Сисявый их на оклад ставил, так сказать. А Плащ уже тогда занимался сбором дани со всей этой публики. Проще говоря — рэкетом. Ну и хотел подмять под себя весь чёрный рынок.

- А Сисявый отказался платить?

- Да. Плюс, опять же — Плащ охотится за ней. Она ему тоже позарез нужна.

- А зачем?

Жан пожал плечами.

- Очевидно, думает, что обладание ею даст ему какие-то сверхвозможности и сверхспособности. Но Плащ долгое время думал, что эту вещь вывезли из России ещё во время революции и гражданской войны. Сам попасть за границу он не мог по каким-то причинам. Но, правда, лет семь назад ему удалось всё-таки попасть в Европу. А точнее — в Париж, где он и вышел на нас.

Жан аккуратно загасил окурок о скамейку и щелчком выкинул его в кусты.

- Возвращение в страну меня тогда и сгубило. - продолжил он, - Я практически сразу оказался в «Крестах». А потом и в следственном изоляторе Большого Дома. У конторщиков на меня ничего не было и они меня отпустили в конце концов.

- Если не считать эффектной драки в ресторане на крыше «Европейской». - добавил Михмат.

Жан фыркнул.

- Тоже ведь давний твой знакомый.

- Мы в одной школе учились. Но я был на два класса старше. Так что знакомство это было так... Весьма условное. Да, школа у нас была «мажорская», но и дети из обычных семей там тоже учились. - ответил Жан, - А в морду я ему дал тогда за дело.

- Как выяснилось, Контора его уже тогда на заметку взяла. И не только из-за его занятий фарцовкой. Парень уже тогда был связан с диссидентами и его вскоре прихватили с партией литературы. Точнее — с несколькими номерами журнала «Посев». Скорее всего — Глаз тебя и выследил. А кража кобылы как раз им помогла. Ты засветился на конюшне, потому что захотел ребятам помочь.