Конюшня для драйдера

Рейтвин. Утро.

Солнечный свет лился на мощёные улицы молодо и как-то неловко — будто сам не вполне верил, что ему здесь рады. Ещё совсем недавно эти камни не видели ничего, кроме вечной тени и холода, от которого стынет не тело, а что-то глубже. Но проклятие спало. Трава пробивалась между булыжниками. Птицы, ещё не решившие, доверять ли этому месту, осторожно пробовали голоса где-то на краю города.

А под руинами старого квартала, где обвалившиеся стены громоздились друг на друга как попало, было тихо. Темно. И пахло пылью, старым камнем и ещё чем-то — странным, терпким, похожим на паутину.

Там лежал Карнисс.

Он не спал. Он просто… не был нигде. А потом вдруг оказался здесь, в этой темноте, и голова его раскалывалась так, словно кто-то методично бил по ней изнутри тупым предметом — медленно, вдумчиво, не торопясь.

Первой мыслью было: «где оно?»

Он не знал, что именно. Просто чувствовал — что-то должно быть в голове. Что-то важное. Оно всегда было рядом. Оно говорило. Это было… это было…

Он попытался вспомнить и наткнулся на пустоту.

Руки — обе, эльфийские, серые, с длинными пальцами — были пусты. Карнисс уставился на них с таким выражением, будто они лично его предали.

— Где… — начал он и осёкся. Голос прозвучал хрипло, незнакомо, как у кого-то, кто не разговаривал очень долго.

Сверху донеслись голоса.

Звонкие. Незнакомые.

— Сюда! Вон там дырка, я вчера видел!

— Нам нельзя тут играть, мама говорила!

— Мама говорит всё нельзя. Это не всё, не считается.

— Считается!

— Ну и стой там.

Карнисс медленно поднял голову. Сверху, сквозь щели между обломками, просачивался свет — настоящий, дневной, почти забытый. Он бил по глазам безжалостно и совершенно без предупреждения.

Он зажмурился. Потом разжмурился. Потом решил, что надо выбираться.

Это оказалось непросто.

Верхняя часть его тела — та, что когда-то была тёмным эльфом с белыми спутанными волосами — кое-как протиснулась в первый пролом. Но дальше шло остальное. Восемь лап нашли опору, напряглись, и Карнисс начал медленно, с хрустом и грохотом выталкивать себя наружу сквозь руины.

Земля содрогалась, камни ехали, сыпались, несколько обломков покрупнее он просто раздвинул в стороны с усилием и без особой деликатности.

На поверхности стояли двое детей.

Мальчик лет девяти, с растрёпанными волосами и выражением человека, которого жизнь пока ещё не успела удивить по-настоящему, и девочка чуть помладше, державшая в руках какую-то палку с явно боевыми намерениями.

Сначала из пролома показалась голова — белые волосы, острые черты, молочно-белые глаза, моргающие на свету с видом глубокого несчастья.

Дети уставились.

— Ой, дяденька… — прошептал мальчик.

Потом вылезло остальное.

Все восемь лап нашли опору посреди обломков независимо. Массивное паучье тело выбралось из руин целиком и замерло, слегка покачиваясь. Карнисс выпрямился — насколько это вообще применимо к драйдеру — и огляделся по сторонам с видом эльфа, который не понимает абсолютно ничего, но старается этого не показывать. Получалось плохо.

— Дяденька, — осторожно произнёс мальчик, — вы откуда взялись?

Карнисс посмотрел на него. Потом на девочку. Потом куда-то вдаль, словно там мог быть ответ.

— Не знаю, — сказал он честно.

Пауза.

Девочка опустила палку. В её глазах что-то изменилось — страх съёжился и потеснился, освобождая место чему-то другому.

— Ух ты, — выдохнула она. — Дяденька-паучок!

— Я не… — начал Карнисс и снова осёкся. Что именно он хотел возразить, он не вполне понимал.

Мальчик уже обходил его по кругу с видом исследователя, обнаружившего редкий экземпляр.

— Настоящий! — объявил он куда-то в сторону. — Я же говорил, что тут интересно!

— Ты говорил, что тут клад, — уточнила девочка.

— Ну, это тоже клад. Живой и говорящий клад!

Карнисс потёр висок. Голова не переставала болеть. Он попытался ещё раз — осторожно, как лезут в старый погреб, не зная, что там внутри, — заглянуть в собственную память.

Там когда-то было что-то. Голоса. Приказы. Ощущение, чего-то важного?

Но теперь… пусто.

— Дяденька, а как вас зовут?

Он опустил взгляд. Девочка смотрела на него снизу вверх с искренним и совершенно бесцеремонным любопытством.

— Кар… — он запнулся. Имя всплыло откуда-то само, как пробка из воды. — Карнисс.

— Кар-нисс, — повторила она по слогам, словно пробуя на вкус. — Странное имя.

— Да, — согласился он.

— А вы по стенам бегаете или потолку? — встрял мальчик, зайдя уже с другой стороны. — Пауки бегают по потолку. Я знаю.

Карнисс открыл рот. Закрыл. Честно попытался вспомнить, бегал ли он когда-нибудь по стенам.

— Возможно, — сказал он наконец осторожно, словно не желая давать обещаний, которые не сможет выполнить.

— А паутину делаете?

— А у вас восемь глаз. Они все настоящие или только два? Два, да? Я вижу два. А остальные странные.

— А вам не больно вот так — наполовину?

— А вы кусаетесь?

Вопросы сыпались один за другим, не давая пространства ни для вздоха, ни для мысли. Карнисс стоял посреди руин, держась обеими руками за голову — жест, который у существа с десятью конечностями выглядел особенно беспомощно, — и молочно-белые глаза его смотрели в никуда с абсолютно нечитаемым выражением.

Рейтвин просыпался вокруг. Где-то скрипнула ставня. Пахло хлебом и утром. Солнце поднималось выше, всё увереннее.

А Карнисс стоял, держался за голову и пытался вспомнить хоть что-нибудь. И это было меньшей из его проблем.

Сначала из-за угла осторожно выглянула рыжая голова. Потом ещё одна, темнее. Потом обе головы исчезли, пошептались о чём-то неразборчивом, и через мгновение из-за угла вышли уже двое — мальчик лет семи с веснушками, рассыпанными по носу так густо, что они почти сливались, и девочка постарше с видом исключительного интереса.

Они остановились в нескольких шагах и уставились.

Карнисс уставился в ответ.

Потом из-за полуобвалившейся стены, откуда-то сбоку, с тихим шорохом появился ещё один — совсем маленький, лет пяти, не больше, в шапке набекрень и с травинкой в зубах. Этот, судя по всему, прятался там с самого начала и просто выжидал, чем кончится дело.

Итого стало пятеро.

Первый мальчик — тот, что успел обойти Карнисса уже дважды по кругу, — обернулся к подошедшим и немедленно принял позу собственника. Он встал чуть впереди, расправил плечи и сунул руки в карманы с таким видом, словно только что совершил нечто выдающееся и готов это отстаивать.

— Это наш, — объявил он тоном, не предполагающим возражений.

— Чего — ваш? — спросила девочка постарше, прищурившись.

— Паук. Наш. Мы его нашли. — Он кивнул на девочку с палкой рядом с собой, обозначая союзника. — Мы тут были, мы его и нашли. А вы разбежались и попрятались. Так что он наш.

Рыжий веснушчатый мальчик открыл рот.

— Я не прятался, — сказал он с достоинством. — Я занял выгодную позицию.

— Ты залез за бочку и не дышал.

— Это и есть выгодная позиция.

Маленький, тот что с травинкой, молчал. Он просто смотрел на Карнисса снизу вверх — медленно, основательно, начав с паучьих лап и добравшись до белых волос, — после чего травинка в его зубах дрогнула и он негромко сказал:

— Большой.

Это было его единственным вкладом в дискуссию, но прозвучало весомо.

Девочка постарше тем временем сделала ещё шаг вперёд, всё с тем же прищуром исследователя.

— Его нельзя найти, — сказала она первому мальчику с интонацией человека, излагающего очевидное. — Он разумный. Он сам по себе. — Она перевела взгляд на Карнисса. — Вы сами по себе?

Карнисс, который до этого момента наблюдал за происходящим с видом живого разумного существа, присутствующего на событии, смысл которого от него ускользает, моргнул.

— По всей видимости, — сказал он осторожно.

— Вот, — девочка обернулась к первому мальчику с видом победителя. — Он сам по себе. Ничей.

— Мы его всё равно первые нашли.

— Он сам вылез.

— Но мы были рядом.

— Значит, и мы были рядом! — немедленно встрял рыжий. — Я вон за той бочкой был, это почти рядом, это вообще ближе, чем кажется!

Первый мальчик смерил его взглядом.

— Не считается.

— Почему?!

— Потому что ты за бочкой сидел.

— Я занимал выгодную…

— Большой, — повторил маленький, не отрывая взгляда от Карнисса, просто чтобы уточнить.

Карнисс снова потёр висок. Голова болела ровно, настойчиво, без пауз. Он попытался было снова потянуться к памяти — к тому тёмному провалу, где должно было быть что-то важное, — но дети не давали сосредоточиться совершенно. Они галдели, переступали с ноги на ногу, коситились то друг на друга, то на него, и в целом занимали собой столько пространства, сколько обычно занимают существа куда крупнее.

Девочка постарше между тем уже обошла его сбоку и теперь с задумчивым видом изучала место, где торс дроу переходил в паучье тело.

— А вам удобно? — спросила она деловито.

— В каком смысле? — осторожно переспросил Карнисс.

— Ну, вот здесь. Где вы пополам.

— Я не… — он замялся. — Я не пополам. Я целый.

Девочка продолжала смотреть, но спорить не стала.

— А паутину то делаете? — снова подал голос рыжий, решив, по всей видимости, что коль скоро право собственности оспорено, можно хотя бы задавать вопросы.

— Паутину, — повторил Карнисс.

— Ну да. Пауки же делают. Вы же паук. Наполовину. Даже больше чем наполовину!

Карнисс медленно посмотрел на свои руки. Потом куда-то в сторону. Где-то в глубине головы что-то шевельнулось — не воспоминание, скорее ощущение, смутное и ускользающее, как сон, который помнишь только пока не встал.

— Наверное, — сказал он наконец.

— Покажите! — тут же сказал первый мальчик, мгновенно забыв про спор.

— Да, покажите! — подхватил рыжий.

Девочка с палкой, молчавшая последние несколько минут, подняла голову и посмотрела на Карнисса с выражением, в котором читалось: я тоже хочу посмотреть, но просить не буду.

Маленький просто сделал шаг вперёд.

Пятеро детей смотрели на Карнисса. Карнисс смотрел на пятерых детей. Утреннее солнце светило ему прямо в лицо, и молочно-белые глаза его щурились от непривычки.

Он не помнил, кто он. Не помнил, откуда взялся. Не помнил, с кем говорил в своей голове.

Но зато теперь он точно знал, что он большой, что его нашли, и что от него ждут паутины.

— Ну так покажете? — повторил рыжий с надеждой.

Карнисс открыл рот, намереваясь сказать что-то разумное, — и в этот момент тело сделало всё само.

Это произошло без всякого участия головы. Задние лапы вдруг пришли в движение — уверенно, зная, что делают, в отличие от хозяина. Две пары конечностей начали работать в чёткой очерёдности: одна лапа потянула нить, другая придержала, третья направила — всё слаженно, почти красиво, как что-то очень хорошо запомненное телом за долгие годы, пока голова занималась своими делами.

Из паутинных желёз потянулась нить — тонкая, серебристая, на утреннем солнце почти светящаяся.

Карнисс, обернулся… Уставился на происходящее с таким выражением, словно обнаружил, что его ноги самостоятельно начали вязать шарф. Хотя, так оно и было.

— Я… — сказал он.

Нить тем временем легла на камень, потом ещё одна, потом задние лапы описали в воздухе несколько точных, хорошо отработанных движений, и между двумя торчащими из руин камнями появилось аккуратное начало правильной восьмиугольной сети.

Лапы остановились, явно довольные собой.

Карнисс медленно перевёл взгляд с паутины на свои задние конечности. Потом обратно.

— Вы это умеете! — торжественно объявил рыжий, как будто это было не очевидно.

Что тут началось…

Дети бросились к паутине все разом — потрогать, подёргать, посмотреть на просвет. Рыжий немедленно попытался намотать нить на палец и обнаружил, что она куда прочнее, чем выглядит. Маленький просто ткнул в середину кулаком и остался доволен упругостью. Девочка постарше наклонилась близко-близко и рассматривала узел крепления с абсолютной уверенностью, что разберётся, как это устроено.

А потом кто-то переключился на лапы.

— Они в волосках! — воскликнула девочка с палкой, присев на корточки рядом с ближайшей конечностью. — Смотрите, они все мохнатые!

Это стало сигналом.

Четверо из пяти немедленно потянулись щупать. Маленький погладил лапу снизу вверх с видом человека, гладящего кота, и остался, судя по всему, удовлетворён. Рыжий провёл пальцем по сгибу и неожиданно сказал, что мягко. Девочка постарше потрогала осторожно, один раз, и тут же потрогала ещё раз, уже увереннее.

Карнисс стоял и смотрел на всё это сверху вниз с выражением полного замешательства.

— Не надо… то есть… подождите… — говорил он, но без особой убедительности, потому что сам не вполне понимал, надо ли возражать.

Первый мальчик — тот, который заговорил первым, — тем временем встал между детьми и Карниссом и раскинул руки в стороны.

— Всё, хватит! — объявил он. — Не трогайте его.

— Почему это? — немедленно спросил рыжий.

— Потому что он наш. Мой и Эллин. — Он кивнул на сестру с палкой. — Мы его нашли.

— Ты уже это говорил, — сказала девочка с выражением, показывающим, что все слышат один и тот же аргумент в третий раз. — И мы уже решили, что он сам по себе.

— Мы не решили, это ты сказала.

— Это было разумное замечание.

— Он наш! — повторила Эллин с убеждённостью, которую не предполагалось оспаривать. — И вообще, только у нас есть конюшня. Её только недавно починили. Он туда поместится. — Она оглядела Карнисса с хозяйственным прищуром. — Наверное.

— Он не лошадь, — сказал рыжий.

— Ну и что.

— Конюшня для лошадей.

— У нас там сейчас нет лошади, — парировала Эллин, ставя точку в споре. — Зато есть место. Он лучше лошади.

— Чем это лучше?

Эллин посмотрела на рыжего с лёгким снисхождением и указала палкой в сторону Карнисса.

— Вы только посмотрите, сколько ног.

Пауза.

— На лошади хоть кататься можно, — не сдался рыжий.

Эллин медленно повернулась к Карниссу.

— А на нём нельзя что ли?

Карнисс открыл рот.

Закрыл.

Все пятеро смотрели на него.

Он поднял обе руки ладонями вперёд — медленно, с чувством, жестом полной и безоговорочной капитуляции.

— Довольно! — прошипел он.

Стало неожиданно тихо.

— Довольно, — повторил он, уже спокойнее, пользуясь тишиной, пока она не кончилась. — Прошу вас. Не все сразу. Успокойтесь. — Он помолчал. — Скажите мне для начала, кто вы. Как вас зовут. И что это вообще за место.

Дети переглянулись.

Потом заговорили.

Первый мальчик с карманами оказался Томом. Его сестра Эллин смотрела на Карнисса с нескрываемой собственнической теплотой. Рыжего звали Пит, и он сразу уточнил, что полное имя Питер, но Питером его никто не зовёт. Девочка постарше — Сара, с кратким кивком, без лишних слов. Маленький оказался Лу, и это было всё, что он сообщил о себе, но сообщил с достоинством.

Город назывался Рейтвин. Раньше тут было темно и страшно, и никто не жил, но теперь вот ничего, нормально, уже четвертый месяц как начали возвращаться люди. У них у всех была одна школа, новая, её открыли три недели назад. Учительницу звали госпожа Мерра, она строгая, но справедливая. А вот эти руины раньше были запрещены, но теперь вроде бы нет, просто мама Тома и Эллин говорит, что лучше не надо, но это же не то же самое, что нельзя.

Карнисс слушал.

И пока он слушал, понял кое-что, что понимать было неприятно: в голове было пусто. Не просто тихо — пусто. Там, где должно было быть что-то — связь, голос, ощущение принадлежности к чему-то большому, — не было ничего. Только ровный белый шум, как в заброшенной комнате. Он не знал, куда идти. Не знал, чего хотеть. Не знал, с чего начать.

Он постарался сохранить деловой вид.

Получалось средне.

— Значит, Рейтвин, — сказал он, глядя поверх их голов на улицы, которые, судя по всему, только-только учились быть живыми. — Понятно.

— А вы помните, откуда вы? — спросила Сара.

— Нет, — сказал он коротко.

— Совсем?

— Совсем.

— Ничего, — сказал Лу с большой уверенностью для своего возраста и снова замолчал.

Том немедленно почуял момент.

— Значит, вам нужно где-то жить, — сказал он с видом человека, логически подводящего собеседника к выводу. — А у нас конюшня. Свежеотремонтированная. Большая.

— Он не лошадь, — сказал Пит, но уже без прежнего запала.

— Лучше лошади, — отрезала Эллин. — Ног вон сколько.

— На лошади катаются.

— А мы попросим!

Все снова посмотрели на Карнисса.

— Если хотите, — сказала Сара с подчёркнутой нейтральностью, — мы можем показать вам город. Мы тут всё знаем. Каждую улицу. — Она чуть помолчала. — Ну, почти каждую. Некоторые ещё расчищают.

— А взамен, — подхватил Том, — вы нас прокатите. Просто чтобы понять.

— Понять что? — спросил Карнисс.

— Что вы лучше лошади, — сказала Эллин с полной серьёзностью.

Карнисс посмотрел на пятерых детей. Потом на пустые улицы незнакомого города. Потом снова на детей.

В голове было пусто. Связей не было. Плана не было. Вообще ничего не было, кроме утреннего солнца, гудящей головы и пяти пар глаз, смотрящих на него с ожиданием.

— Хорошо, — сказал он.

То, что последовало дальше, сложно было бы назвать организованным процессом. Том забрался первым — деловито, с разбегу, ухватился за край паучьего тела и устроился где-то в районе середины спины с видом победителя, занявшего законное место. Эллин последовала за братом, немедленно заявив, что сядет впереди. Пит долез с третьей попытки и примостился сбоку. Сара поднялась молча и с достоинством. Лу подождал, пока все устроятся, после чего был торжественно поднят Томом за шиворот и водружён на место.

Карнисс стоял и чувствовал, как на нём располагаются пятеро детей.

— Готовы? — спросил он.

— Да! — сказали четверо.

— Большой, — сказал Лу, что в его исполнении, судя по интонации, означало согласие.

Карнисс двинулся.

Лапы пошли сами — плавно, в правильном порядке, с той же уверенностью, с какой чуть раньше плели паутину, пока голова смотрела в сторону. Качки почти не было. Движение оказалось ровным, мягким, чуть покачивающим.

— Ого, — сказал Пит где-то сзади.

— Мягче лошади, — немедленно объявила Эллин.

— Я не говорил, что лошадь лучше, — поправил Пит.

— Ты именно это и говорил.

— Я говорил, что на лошади катаются. Я не сравнивал.

— Ну и как?

— Мягче, — признал Пит после паузы.

— И волоски мягкие, — добавила Сара задумчиво, проведя по поверхности рукой. — Очень мягкие. Интересно, из чего они.

— Из меня, — сказал Карнисс.

— Да. Здорово. И удобно. Одежды не надо.

Карнисс решил не продолжать этот разговор.

Они вышли на улицу.

Рейтвин просыпался. Из домов выходили первые жители — кто с кружкой, кто с метлой, кто просто так, подышать утром, которое наконец-то перестало быть опасным. Они останавливались. Смотрели. На улице двигался драйдер с белыми волосами и молочными глазами, на котором сидели пятеро детей, и дети что-то наперебой объясняли ему про город.

— Вон там пекарня, она открылась две недели назад, там булочки с корицей, но по утрам очередь!

— А там Сарин дом, он с грязной крышей, видите?

— Моя крыша нормального цвета, — сказала Сара.

— Она синяя.

— Она грязно-серая.

— Это синяя.

Карнисс смотрел прямо перед собой и старательно не замечал взглядов с тротуаров.

Получалось не очень.

Но он двигался ровно, лапы шли плавно, дети сидели на нём как влитые, и где-то под гулом в голове, под пустотой, где раньше было что-то важное, шевелилось нечто новое — маленькое, неловкое, необъяснимое.

Что-то похожее на то, что бывает, когда не знаешь, куда идти, но всё равно куда-то идёшь.

А Лу сидел на самом верху, смотрел на Рейтвин с высоты паучьей спины и молчал.

Потом сказал:

— Лучше лошади.

И это, пожалуй, было самым точным из всего, что сегодня утром сказали вслух.