Копал — и вот

Вот что я вам скажу про сумасшествие.

Сумасшествие — это не когда ты слышишь голоса. Сумасшествие — это когда голоса говорят дело.

Мистера Хоффмана с соседнего участка я знал с пяти лет. Он работал в страховой компании. Каждое утро — белая рубашка, галстук, портфель. Каждый вечер — газонокосилка или телевизор. По воскресеньям — барбекю.

Нормальный мужик.

Это я сейчас понимаю: нормальных не бывает. Бывают те, кто хорошо притворяется.

Мистер Хоффман боялся сойти с ума. Это называется лиссофобия, или дементофобия, или ещё как-то. Названий много. Страх один.

Он мне сам рассказывал. Стоял у забора, смотрел, как я кидаю мяч в стену, и говорил:

— Знаешь, Тимми, самое страшное — это потерять контроль. Проснуться однажды и понять, что ты уже не ты.

Я кивал. Мне было одиннадцать. Я думал о бейсболе.

Теперь мне четырнадцать, и я понимаю: он не боялся сойти с ума. Он боялся, что уже сошёл.

Всё началось с идеи.

Навязчивой идеи.

Копать.

Просто копать землю. Вниз.

Мистер Хоффман рассказывал, что сначала он гнал эту мысль. Потом записался к психотерапевту. Доктор задал стандартные вопросы. Слышите ли вы голоса? Хотите ли вы причинить вред себе или другим? Есть ли у вас мысли о суициде?

Нет. Нет. Нет.

Просто хочется копать.

Доктор пожал плечами. Сказал: это не патология. Сказал: попробуйте. Сказал: копать не запрещено законом.

Счёт за консультацию — сто пятьдесят долларов.

И он начал копать.

Сначала — в углу участка, за сараем. Я видел из окна своей комнаты на втором этаже. Каждый вечер после работы — лопата, земля, пот.

Яма росла.

Сантиметр за сантиметром. День за днём.

Мистер Хоффман похудел. Мистер Хоффман загорел. Мистер Хоффман выглядел счастливым.

Моя мать говорила: «Хорошо, что мужчина нашёл хобби».

Мой отец говорил: «Лучше бы он нашёл психиатра».

Вот что я вам скажу про потребности.

Потребность — это дыра внутри тебя. Ты пытаешься заполнить её едой, сексом, деньгами, работой. Но дыра остаётся.

Мистер Хоффман пытался понять свою дыру. Он думал: зачем я копаю? Что я ищу?

Однажды он понял.

Ему нужно было копать у́же.

Он выкопал на дне ямы ещё одну яму. Узкую. Такую, чтобы войти по пояс. Со сжатыми ногами. Плотно. Туго.

Я видел, как он залезал туда. Опускался медленно, осторожно. Земля обнимала его бёдра, как любовница, которой у него никогда не было.

Он закрывал глаза.

Он улыбался.

Это было то, что нужно.

Но этого было мало.

Яма росла вглубь. По грудь. По плечи.

Мистер Хоффман залезал всё глубже. Земля сжимала его со всех сторон. Он стоял там, в узкой кишке земли, и дышал медленно, ровно.

Как будто возвращался куда-то.

Как будто вспоминал что-то, чего никогда не знал.

А потом он не смог вылезти.

Это мой отец его вытащил. Услышал крики, перелез через забор, увидел торчащую из земли голову.

Мистер Хоффман плакал. Земля держала его, как капкан. Отец тянул его за подмышки двадцать минут.

После этого любой нормальный человек бросил бы копать.

Но мистер Хоффман не был нормальным. Он просто хорошо притворялся.

Он построил систему.

Деревянная рама над ямой. Блоки. Трос. Ременная петля под мышками. И проводной пульт с большой красной кнопкой.

Кнопку можно было нажать носом.

Он показывал мне, как это работает. Нажимаешь — и механизм тянет тебя вверх. Медленно. Надёжно.

— Видишь, Тимми, — говорил он. — Я всё продумал. Я контролирую ситуацию.

Вот что я вам скажу про контроль.

Контроль — это иллюзия, которую мы продаём сами себе. Мы думаем, что держим жизнь за горло, а на самом деле это она держит нас. За яйца.

Яма эволюционировала.

Теперь в ней были боковые тоннели. Для каждой руки. Для каждой ноги.

Мистер Хоффман залезал туда и вставлял конечности в отростки, как патроны в барабан револьвера. Земля принимала его целиком. Обволакивала. Сжимала.

На поверхности оставалась только голова.

Он мог лежать так часами.

Но этого было мало.

Конечно, этого было мало. Так всегда бывает. Наркоману нужна бо́льшая доза. Извращенцу нужен новый трюк. Мистеру Хоффману нужна была ещё одна дыра.

Он выкопал тоннель для члена.

Он залезал в яму голым.

Я видел это из окна. Белая задница медленно погружается в землю. Ноги исчезают. Руки исчезают. Остаётся только голова с закрытыми глазами и пульт, свисающий перед лицом.

Моя мать говорила: «Не смотри».

Я смотрел.

Июль.

Дождь начался внезапно. Сначала — отдельные крупные капли. Потом — стена воды.

Я видел из окна, как мистер Хоффман залезал в яму. За пятнадцать минут до грозы. Голый. Белый. Сосредоточенный.

Небо почернело. Молнии резали его на куски. Гром бил так, что дрожали стёкла.

Ливень. Настоящий библейский ливень.

Я думал: он вылезет.

Он не вылезал.

Вода в яме поднималась.

Я этого не видел. Я это представляю.

Сначала — щиколотки. Холодная грязь обволакивает пальцы ног. Потом — колени. Потом — бёдра.

Вода смешивается с глиной. Глина работает как присоска. Каждое движение втягивает тебя глубже.

Мистер Хоффман пытается высвободить руки. Тоннели держат. Пытается выдернуть ноги. Земля не пускает.

Он бьётся носом о пульт. Кнопка не реагирует. Механизм заело. Или провод отсырел. Или Бог решил, что с него хватит.

Вода поднимается до подбородка.

Мистер Хоффман кричит, но кто услышит его сквозь грозу?

Вода поднимается до кнопки.

И в этот момент в раму бьёт молния.

Я рассказал отцу утром.

— Мистер Хоффман залез в яму перед грозой. И туда ударила молния.

Отец посмотрел на меня. Посмотрел в окно. Выругался.

Мы перелезли через забор вместе.

Яма была полна воды. Мутной, коричневой. Из воды торчала обгоревшая деревянная рама. Трос уходил вниз и натягивался.

Соседи собрались. Миссис Чен. Старик Ковальски. Марта из углового дома.

Отец взялся за трос. Потянул.

Трос дёрнулся.

Из воды поднялся пузырь.

Большой.

Он лопнул.

Вот что я вам скажу про запахи.

Есть запахи, которые ты не забудешь никогда. Запах первой девушки. Запах бабушкиных пирогов. Запах палёной плоти и кишечных газов, вырвавшихся из разлагающегося трупа.

Меня вырвало. Миссис Чен упала в обморок. Старик Ковальски сказал: «О Господи», — и это первый раз, когда я слышал от него что-то, кроме ругательств.

Спасатели приехали через двадцать минут.

Они попытались тянуть за трос. Трос поддался легко. Слишком легко.

Из воды показались руки.

Только руки.

Оторванные по плечи.

Решили расширять яму.

Копали весь день. Откачивали воду. Выгребали грязь.

Мистер Хоффман показался к вечеру. Распухший. Серо-зелёный. С обугленным лицом, застывшим в гримасе то ли ужаса, то ли экстаза.

Земля не хотела его отдавать. Пришлось ломать тоннели. Вытаскивали по частям.

Сначала — ноги.

Потом — торс.

Потом — то, что осталось от члена, запечённого в глиняном коконе.

А потом они нашли кости.

Всего в метре от места, где лежал мистер Хоффман. Старый скелет. Очень старый. Кости пожелтели и частично рассыпались.

Позвоночник. Рёбра. Таз. Руки и ноги, вытянутые в стороны.

Как будто этот человек тоже лежал в яме с тоннелями.

Сто лет назад. Или двести. Или тысячу.

Про череп говорят разное.

Официально — череп не нашли. Официально — скелет неполный, идентификации не подлежит.

Но старик Ковальски говорит, что видел.

Говорит — череп был.

Только не человеческий.

Собачий.

Вот что я вам скажу про сумасшествие.

Сумасшествие — это не когда ты делаешь что-то странное. Сумасшествие — это когда странное делает тебя.

Мистер Хоффман думал, что у него навязчивая идея. Мистер Хоффман думал, что он контролирует ситуацию.

Мистер Хоффман не знал, что яма ждала его задолго до того, как он родился.

А может быть — задолго до того, как родился кто-либо из нас.

Участок продали через год. Новые хозяева залили яму бетоном и разбили клумбу.

Иногда я прохожу мимо.

Иногда я останавливаюсь.

И каждый раз я чувствую это. Под тонким слоем земли и бетона. Под корнями петуний и бархатцев.

Зов.

Тихий.

Настойчивый.

Копай.

Мне семнадцать.

Я только что купил лопату.