Корабль

Огромный деревянный корабль посреди озера смотрелся нелепо. Мелкий водоём вокруг гигантской инсталляции походил больше на лужицу.

«Как, кто и зачем?» — Максим замер в изумлении. Казалось, стоит моргнуть, отвернуться — и сбой в матрице исчезнет: мираж рассеется, а озеро в старом парке перестанет напоминать лужу.

Но гость из прошлого, древний странник морей, по‑прежнему возвышался над ветвями ивы, вгрызшись в окружающую реальность намертво. Знойный летний ветерок теребил остатки некогда величественных парусов, запутавшись в лоскутах серой ткани.

А вокруг было многолюдно. На скамейках кучковались старухи — грелись на солнце, сплетничали, убегали от одиночества. Сплетничали и молодые мамочки, пока детвора резвилась на лужайке. Идиллию портила компания подростков — шумных и крикливых. Бурлили гормоны, полыхало мальчиковое бунтарство: чёлки, спадающие на глаза, огромные цветные кроссовки, дурацкая музыка из колонок…

А чуть подальше, ближе к оградам, вокруг импровизированного стола — бетонного колодца — выпивали мужики. Но корабль никого не волновал. Видимо, инсталляция находилась здесь давно, и горожане свыклись с чудом. Тоскливым чудом.

Максим вскоре потерял интерес к местным и приблизился к берегу. Обдало отчётливым запахом ила и плесневелой древесины. Внутри защемило от внезапной, необъяснимой тоски.

Корабль, лишённый морских просторов и бескрайней свободы, медленно умирал в заточении. Разорванные паруса болтались на ветру, мох расползался по деревянному корпусу всё выше и выше. Местами зияли трещины и чернота сгнивших провалов.

Степной орёл, лишённый крыльев. Полуживой труп с убитой надеждой.

— Уважаемый, закурить не найдётся?

Рядом возникли два мужика с бомжеватой внешностью. Обдало запахом пота и перегара.

— Найдётся, — ответил Максим, намереваясь узнать что‑нибудь о корабле.

Все трое курили молча, почти медитативно, безмятежно выдыхая дым.

— Откуда у вас такой корабль? — нарушил тишину Максим.

— Так ты не местный, что ли?

— Переехал недавно.

Мужики переглянулись. Внезапно между ними завязался спор о происхождении корабля.

Первый настаивал, что это дело рук мэра: ведь он — тот ещё ценитель истории и коллекционер всяких древних штук. Второй возражал: корабль выкупил у какого‑то далёкого приморского музея местный бизнесмен, разобрал, перевёз и поставил в парке за свой счёт. Торгаш обожал всё, что связано с флотилией прошлых веков.

Ведь матерый электрик Петрович сам всё видел, когда менял с бригадой проводку в богатой загородной даче. Видел стены, увешанные холстами, на которых красовались морские глади и яростные шторма. Разглядывал висящие сабли, модели старых деревянных кораблей. Уж Петровичу‑то выдумывать было незачем.

— Ну и как он без разрешения мэра установил это?

— Значит, вдвоём поставили.

— Получается, вдвоём.

Спор утих. Мужики добавили, что здесь хотели открыть ресторан, но дело почему‑то не задалось. Лишь докурив, они вспомнили, что задушевное общение с приезжим об истории города не входило в их планы, и ушли прочь слоняться по аллеям.

Изучать окрестности отправился и Максим. С другого борта, в носовой части корабля, он увидел прорубленный вход, к которому тянулся недостроенный пирс. По крайней мере, про ресторан, похоже, не соврали.

Побродив по улицам ещё некоторое время, Максим отправился домой.

*** ***

День близился к концу. Оранжевый закат плавил стёкла домов. Из окна съёмной однушки открывались волшебные пейзажи.

Девятый этаж обветшалой панельки, вероятно, был самой высокой точкой, откуда можно было любоваться городскими видами — если не считать тех новостроек, что отчуждённо кучковались в центре. Чуть поодаль располагались унылые пятиэтажки, серые гаражи. От зелёных дворов с цветниками, покрашенными лебедями из шин и детскими площадками веяло наивным уютом. Окраина города завершалась частным сектором, а дальше простирался лес — густой зелёный океан. Ветер трепал кроны стройных берёз, создавая тихие, безмятежные волны. А солнце плавно тонуло за горизонтом.

Одиночество и закаты — мгновения сладкой тоски, ностальгии и философских мыслей. Пробудились воспоминания, охватила лёгкая грусть. Где‑то там, за сотнями километров, остался родной мегаполис — огромный, шумный, утопающий в огнях витрин и нескончаемой суете.

Но вскоре тоска отступила. Этот исполинский термитник мог вызывать неподдельный восторг разве что у туристов. У остальных он отнимал все жизненные силы. Стоило копнуть чуть глубже, заглянуть за ширму роскошных улиц — и за всем этим глянцевым лоском обнажались лишь хроническая усталость, серое одиночество, разбитые грёзы и вечная гонка на выживание.

А в сонном и неторопливом городке всё было иначе. Люди жили спокойной, неспешной жизнью. Ближе к сумеркам утихал гул машин, замирало время. Во дворах и парках беспечно гуляли редкие прохожие, в окнах горели уютные жёлтые огни. И даже ветры здесь казались другими — свободными, настоящими.

Максим докурил сигарету, допил остывший кофе и, дождавшись, пока алый краешек солнца окончательно не утонет в тёмной синеве неба, отправился спать.

Впервые за многие месяцы снились сновидения, не то чтобы кошмарные, но пугающие своей правдивостью.

На безмятежной морской глади искрился лунный свет. Убаюкивающее поскрипывание деревянного корабля дарило умиротворение. Где‑то вдали разносились сладкоголосые звуки сирен. По мокрой после недавних штормов и ливней палубе лениво слонялись полусонные моряки. На безлунной части небосвода сияли россыпи звёзд. Веяло свободой далёких, нездешних измерений.

Даже утреннее пробуждение не развеяло сновидение: оно назойливо вплеталось в реальность. Скрипы мачт, шаги моряков по мокрой палубе смешивались с шумом машин за окном. Казалось, что древние странники морей бродили не где‑то там — затерянные в былых временах, — а здесь, за дверью, в коридоре. Заблудшие призраки прошлого искали выход из западни, растерянно шептались и скользили тенью меж тесных стен.

Но вскоре сказочное наваждение всё же исчезло. Песни сирен и крики ночных чаек сменились жужжанием кофеварки. Реальность вступила в свои права.

Максим на дух не переносил давку в общественном транспорте и эти угрюмые и сонные лица. Поэтому три километра до работы он преодолевал пешком. Каждое утро. Прогулка освежала голову, приводила мысли в порядок или же порой заставляла копаться в прошлом.

Поводом для переезда в далёкую глухомань послужила новая должность администратора в кофейне. Восемь лет работы за кассой, день за днём, постепенно сводили с ума. Дни, похожие один на другой, слипались в какой‑то липкий, серый туман без ярких красок и контрастов. Последние три года Максим работал на автомате, как робот: без рвения, без жизни в глазах. Когда сеть стала расширяться и открывать новые точки по всей стране, он оказался первым кандидатом на «ссылку». Больше никто не захотел менять роскошь мегаполиса на провинциальную серость.

А Максим согласился. Предложение руководства он принял спокойно, без истерик — так же, как и недавнюю измену подруги.

Когда в кофейне внезапно отключился свет, встали кофе‑машинки и кассы, пришлось заканчивать смену пораньше. По пути домой он взял вина и фруктов, планируя провести вечер с любимой, но застал мужчину на своей кровати.

Не то чтобы качок с татушками испугался его. В глазах читалось скорее чувство вины, возможно, даже оправдание. «Извини, братан, но шалава есть шалава».

Тогда Максим с удивлением осознал, что вместо гнева и обиды испытывает даже некоторое понимание. Третий год он носил одну и ту же толстовку, потёртые джинсы. Помыть волосы и расчесать их считал достаточным уходом за собой. А тут лежал накачанный, татуированный красавец, который наверняка умел подбирать гардероб и знал, где находятся лучшие барбершопы в городе.

— Понимаю твой выбор, — спокойно сказал он тогда, — а теперь собирай вещи.

Чужой для всех. И этот мир ему чужд.

Что касается друзей… Да какие это друзья? Так, приятели — чтобы скоротать время до первой трудности в жизни. Родители? Они в вечном запое.

Максим, конечно, мог отказаться от переезда, уволиться и устроиться в другую точно такую же кофейню. Но всё же согласился. Согласился и уехал в надежде на новую жизнь. Возможно, искал новую любовь или себя настоящего.

Размышляя о прошлом и мечтая о будущем, он вскоре добрался до работы.

*** ***

Павел Николаевич был успешным бизнесменом: владел заправками в городе, водил дружбу с мэром. Как и подобает людям его уровня, он успел отгрохать роскошную трёхэтажную дачу. Своими вензелями, хрусталями и безвкусной позолотой она больше напоминала замок цыганского барона.

Но в отличие от других «хозяев жизни» и партнёров по бизнесу у Павла Николаевича было увлечение, возможно, даже некая одержимость морской флотилией прошлых эпох. Полки в его доме и вправду были заставлены моделями деревянных кораблей, стены увешаны саблями и картинами.

Картины для него создавал уличный художник — вечно полуголодный студент, чей непризнанный никем талант, наконец, нашёл применение. Теперь он был кем‑то вроде придворного творца, зато сытый и всегда при деньгах.

Гостиную Павла Николаевича украшало огромное изображение того самого, как он гордо величал, трофейного корабля. Чтобы выкупить раритет у портового музея, разобрать, перевезти за сотни километров, собрать и реставрировать, пришлось приложить огромные усилия. Изначально он планировал установить корабль на своей даче, но затем щедро поделился музейным экспонатом с жителями города. Впрочем, за щедростью таилась банальная показуха.

Между тем корабль быстро стал приходить в негодность, с каждым годом всё больше теряя былой величественный вид. А приглашённые реставраторы лишь разводили руками, ссылаясь на непригодный для экспоната климат.

Картина в гостиной стала пусть и слабым, но каким‑то утешением. Она хранила в себе первозданную красоту корабля, летящего к цели сквозь грозные шторма, бури и грозы.

Павел Николаевич вечерами отдыхал в гостиной напротив холста, наслаждаясь тишиной и хорошим виски. Однако в последние месяцы дела в бизнесе ухудшались. Вдобавок вязкие кошмары заставляли коротать бессонные ночи в пьяном забвении. Но чертовщина назойливо преследовала и наяву.

С наступлением сумерек за окном плясали тени, в пустых коридорах разносились тихие голоса, на этажах слышались шаги. Поначалу Павел Николаевич гневно лупил по кнопке вызова и материл заспанных охранников. Те осматривали комнаты, двор, прокручивали записи камер, но каждый раз особняк оказывался чист.

С чертовщиной пришлось смириться и помалкивать, медленно вариться в личном аду, находить забвение в стакане виски. Не подобало уважаемому человеку ещё в лихих девяностых сколотившему состояние, завоевавшему почёт, портить репутацию и прослыть умалишённым.

Вот и этот вечер, с наступлением сумерек, начался с очередного испытания. Воздух в помещении медленно делался густым, тяжёлым. Запах мертвечины и гнили забивался в ноздри. Теней за окном становилось больше — они уже не пытались скрываться по неосвещённым углам. Звуки шагов отдавались эхом то ли в коридорах, то ли внутри больного разума. Голоса шептали громче. Сгущался смрад. Сгущалась и темнота, пожирая тусклый свет от хрустальной люстры и настенных бра.

— Кто вы? Что вам от меня нужно?

Дрожащие пальцы разжали стакан. Кнопка вызова охраны расплылась под рукой вязкой массой. Захрустели осколки под чьей‑то грузной ногой. Тяжёлая, крепкая рука в чёрных, рваных лохмотьях сдавила горло. Сознание периодически отключалось, отказываясь верить в происходящее. Обмякшее тело волочили по полу. Расплывались очертания предметов, свет искажался и тускнел, уступая в борьбе с чернильной мглой. Привычный мир теперь напоминал плохо нарисованный чёрно‑белый мультфильм, бредовые галлюцинации.

Сознание вновь погрузилось во мрак и забытье. Ненадолго.

Раздались злорадные, ликующие крики чаек. Царила безлунная ночь. Скрипели мачты. О борт бились высокие волны. Немели заломанные за спину руки, тугие верёвки давили на кисти. Яркая вспышка молнии осветила виселицу и десятки угрюмых, безмолвных силуэтов на корме корабля. Петля палачей затянулась на шее, раздались предсмертные хрипы, сознание погрузилось во тьму…

Павел Николаевич был человеком важным, известным. Его пропажу заметили быстро, уже к утру.

Охранники обыскивали все помещения в особняке, изучали записи с камер видеонаблюдения. Камера в гостиной вышла из строя: ближе к полуночи запись обрывалась.

Сначала приходил участковый. Выполнив формальные ритуалы — осмотр дома и заполнение бумажек, — он развёл руками и был таков. Дескать, ничего подозрительного здесь не обнаружено, вернётся позже.

Спустя неделю пропавшего искали оперативники. Опрашивали давних недоброжелателей, осматривали дом, искали улики.

Молодой помощник следователя с любопытством изучал богатый интерьер.

— Гляньте, какая шикарная картина!

— Обычная. Работай дальше.

Старший следователь бросил мимолетный взгляд на полотно: вспышка молний освещала палубу и виселицу, в петле болтался труп. Но быстро потерял интерес к произведению искусства.

*** ***

Максим сидел в своей рабочей коморке, которая гордо именовалась кабинетом администратора. На крошечном столе громоздилась толстая кипа документов. Сейф и микроволновка с двух краёв сжимали пространство в тиски. Кондиционер сломался ещё месяц назад; лопасти потёртого вентилятора вращались шумно, спасая от духоты, но утомляя слух назойливым жужжанием. Тянуло на свежий воздух — покурить и немного развеяться.

В зале было немноголюдно. За стойкой о чём‑то шептались Вадим и Лера. В углу, за дальним столом, компания мужчин пила кофе. Возможно, какие‑нибудь банкиры — выглядели солидно и серьёзно.

Максим вышел на улицу. На пустой парковке стояла лишь одна чёрная «Газель» с московскими номерами.

— Вот тебе и банкиры, — удивился он.

Гости не стали долго рассиживаться и вскоре уехали. Проводив их взглядом, Максим вернулся к работе.

— Что происходит? Аж из Москвы приехали.

— А ты ещё не слышал? — спросила Лера. В наивных девичьих глазах блеснул огонёк: её распирало от происходящих в городе событий. — Сначала пропал какой‑то влиятельный друг мэра. Теперь и сам мэр. Исчезли бесследно, их уже не найдут. Это всё пришельцы! Я часто вижу НЛО над лесом!

Вадим испытывал стыд перед приезжим администратором за свою напарницу — рыжеволосую девчушку с веснушками и зелёными глазами, в которых загорался этот дурацкий задорный огонёк от конспирологических бредней.

— Лера, угомонись. Это спутники и самолёты, а не НЛО. А с пропажами разберутся компетентные люди.

Лера не успела ничего возразить — её прервали вошедшие гости.

— Ладно, ребята, работайте.

Максим вернулся в кабинет. В отличие от чудоковатой коллеги, он никогда не верил ни в инопланетян, ни к мистику. Однако в истории с исчезновениями людей все было иначе – он знал ответы, и таились они за гранью разумного и рационального.

Рабочий день тянулся невыносимо долго. Изнутри терзали необъяснимые чувства, хотелось бросить все эти бессмысленные дела и отправиться к озеру, увидеть корабль. Это было важно, только это сейчас имело смысл. Рассудок шептал, что нужно уезжать обратно в родной город, прочь от творящейся чертовщины, но оставался неуслышанным. Стрелки настенных часов ползли издевательски медленно. Максим для вида взял со стола первую попавшую папку и покинул кабинет.

– Ребята, мне нужно сгонять в налоговую. Вадим, ты за старшего.

В вечернем парке, несмотря на приятную прохладу, было мало людей, а берег озера и вовсе пустовал. На мутной воде виднелись несколько гнилых досок – корабль медленно умирал.

– Я знаю, ты жил надеждой, что однажды выберешься из того проклятого музея. День за днем видел бескрайнюю гладь, она тянулась до горизонта. Ты был заперт в порту, но твои паруса обдувал морской воздух. Теперь тебя разбили на куски и собрали заново на этом болоте. Отняли надежду…

Поднялись внезапные порывы ветра, мачты качнулись и застонали.

– Я не знаю, как тебе помочь, – голос Максима стал тише, – обещаю приходить по вечерам, мы будем говорить о морях и океанах, мы будем мечтать…

Бросив тоскливый взгляд на спущенные паруса и черные провалы в бортах, он отправился домой. Паруса еще вчера были подняты, пусть и рваные, но гордо реяли на ветру. А сегодня рухнули вниз. Видимо, прогнили веревки, оборвались от тяжести плотной ткани.

*** ***

Этой ночью спалось плохо. Сон часто обрывался: то хотелось пить, то изводила духота. Воздух тяжелел и наполнялся запахом болота и гниющей древесины. Максим открывал окна настежь, но свежий ночной воздух не задерживался в комнате надолго.

Под окном мелькали тени — при попытке разглядеть их они растворялись в кустах. В прихожей слышался шёпот. Взволнованные голоса звучали всё громче.

К удивлению, вместо страха овладела тоска. Кто‑то молил о помощи, но Максим был бессилен — даже испытывал чувство вины. Усилилась и тревога: она пожирала изнутри, не позволяя больше оставаться в тесной квартире. Накинув на ходу потёртые джинсы и старую толстовку, он выбежал на улицу.

Ноги сами несли в старый парк. Нечто подсознательное где‑то в глубине знало, как нужно поступать. Максим не противился — просто шёл мимо спящих домов, сквозь ночные дворы. Поднявшийся ветер трепал его густые волосы. Далеко на горизонте блеснула яркая вспышка: надвигалась гроза.

Дорога до парка не отняла много времени — да и Максим шёл быстро, порой пускался в бег, боялся опоздать. Безмолвный, но настойчивый зов не умолкал ни на мгновение.

Время давно перевалило за полночь. Старый, пустой парк встретил безмолвием. Светились тусклые, мерцающие фонари — абсолютно бесполезно: пьяницы и те разбрелись по домам. Плясали тени от ветвей.

Максим остановился у недостроенного пирса и включил фонарь на телефоне. Мутная вода, гонимая бушующим ветром, плескалась о сгнившие опоры и илистый берег. Поднимались волны — пусть и крошечные. Скрипели мачты, создавая иллюзию морских бурь.

До проёма, где внутри царила чернильная мгла, было далековато — метра три на глаз. Никак не допрыгнуть — только по воде. Ноги по щиколотку увязли в иле. Удержаться после прыжка и не утопить телефон удалось только чудом. Озеро оказалось неглубоким — вода доходила лишь до пояса.

Максим оказался в трюме. Внутри пахло помоями, протухшими тряпками и плесенью. Там, где когда‑то, столетия назад, моряки хранили орудие и провизию, теперь плавали пустые бутылки и громоздились мусорные кучи. Ближе к кормовой части виднелась ещё целая лестница, ведущая на вторую палубу.

В огромном помещении было сухо и практически чисто. Редкие граффити украшали стены. Судя по сохранившимся местами гамакам для сна, здесь всей гурьбой обитали матросы, занимавшие самую низкую ступень в командной иерархии. Выше уже попадались коридоры и отдельные каюты — очевидно, командирские.

Максим бродил среди пустых помещений в поисках неизвестно чего. Внезапно нахлынувшие эмоции, что привели сюда в ночную непогоду, стали утихать. Поступок уже казался глупым, а мысли об умирающем, но ещё живом корабле — минутным помутнением.

«Пора уходить», — вздохнув, он направился вниз. Но крики на самой верхней палубе заставили остановиться и прислушаться.

— Не приближайтесь! Я подожгу этот проклятый корабль! — доносились едва различимые слова.

Медленными и осторожными шагами он направился вверх.

Под мачтой стоял тощий парень в очках и с длинными до плеч волосами. Его хаотичный и напуганный взгляд скользил по темноте. Под ногами валялась пустая канистра, в руках пылал самопальный факел из палки и лоскутов ткани. Вспышка молний осветила на миг десятки застывших силуэтов. Пламя отчаянно боролось с ветром, бегали хаотичные тени.

— А ты кто такой? Что тебе нужно?

— Никто, просто прохожий. Брось факел в воду, иначе мы оба сгорим, — спокойным голосом ответил Максим.

— Ну и пусть! Зато этот кошмар прекратится! Этот корабль проклят, я не должен был его рисовать.

— Хорошо, давай сожжём его, но и сами спасёмся. Ты первым прыгай за борт. Я брошу факел, прыгну следом. Не думаю, что гореть заживо — это приятно…

Руки художника дрожали, он застыл в раздумьях. Максим приближался аккуратно, без резких движений. Ещё пару мгновений — и удалось выхватить факел.

— Успокойся. Как тебя звать?

— Коля, — его голос срывался в плач.

— Идём, Коля, не бойся. Прыгай за борт.

— Я не могу, я боюсь! — парнишка рыдал и дрожал от страха.

— Да, как же задрал уже, соплежуй!

Максим схватил его за шею и столкнул за борт. Раздались крики и плеск воды. «Хорошо, выжил дурачок», — усмехнулся он и выкинул следом факел.

Небо разразилось громом чудовищной силы, следом блеснули ослепительные вспышки молний. Десятки силуэтов приблизились и окружили его. От пиратов в рваных лохмотьях обдало запахом мертвечины — не спасал даже ветер. Кожа на лицах, покрытая гнойниками и ранами, сползала лоскутами. В пустых глазницах извивались черви. Они спадали комьями на палубу, проваливались в щели. Щелей на палубе становилось больше — заживо гнил и корабль.

Но Максим не испытывал страха. В сердце поселилось нечто иное, новое, непознанное. Та блёклая жизнь осталась в прошлом — она была глупым, затянувшимся сном, лишённым всякого смысла. Приятно защемило в груди: впереди ждало нечто грандиозное. Корабль кренился от бури, но в песнях ветров различались мелодии нездешних измерений.

— Корабль выбрал вас. Добро пожаловать на борт, капитан!

Матросы преклонили колено в знак приветствия и уважения. Максим кивнул в ответ, заключив безмолвный договор.

— Поднять паруса! — приказал капитан и направился к штурвалу.

Пираты ликовали, но вскоре их голоса утонули в очередных раскатах грома. Мир взорвался яркой вспышкой, качнулся целиком и утонул в потоках ливня. Огни города исчезли за стеной дождя.

Железные руки впились в штурвал, неведомая сила прошла зарядами по телу: корабль принял нового капитана. Исчезли провалы на палубе, плесень с мачт; белые паруса наполнились ветром. Запахло морем и свежей древесиной — отполированным дубом. Преобразились и мертвецы: их опалённые солнцем лица не пожирали опарыши, а в глазах сияла жизнь. Вместо гнилостной вони — солёный бриз, вместо тлена — пьянящая воля.

Следующим утром изумлённым горожанам предстояло обнаружить пропажу «экспоната». А корабль тем временем растворился среди времён и бороздил просторы океанов. Корабль жил, дышал свободой.

Волны пели ему гимны, ветер свистел в снастях, а далёкие горизонты манили неизведанными берегами. Максим стоял у штурвала, чувствуя, как каждая жилка отзывается на ритмичное покачивание. Это был не просто корабль — это был живой организм, его союзник, его судьба.

Пираты, теперь уже не мертвецы, а бравые моряки, сновали по палубе: кто‑то подтягивал канаты, кто‑то проверял паруса, кто‑то распевал старинные морские песни. Их лица, ещё недавно искажённые смертью, теперь светились решимостью и азартом.

— Курс на восток! — скомандовал Максим, и голос его звучал твёрдо, как сталь.

Корабль рванулся вперёд, рассекая волны. И даже девятый был бессилен перед вечными странниками морей.

Небо прояснилось, тучи разошлись, и первые лучи солнца озарили палубу золотым светом. Это было начало нового пути — пути, где прошлое осталось за кормой, а впереди ждала лишь бескрайняя синева.

Максим улыбнулся. Он знал: теперь он дома.