Корчма "У Лютика"

Башка трещала так, будто в неё всю ночь стучали молотом. Даже не молотом — кувалдой. Сушняк во рту стоял такой, что казалось, наждачкой по языку провели. Классическое утро после литра хорошего самогона и двенадцатичасового марафона по «Ведьмаку 3». Я застонал, попытался перевернуться на другой бок и понял две вещи. Во-первых, бок был не мой. Слишком уж массивный, мягкий и какой-то чужой на ощупь. Во-вторых, кровать подо мной была не скрипучим диваном в саратовской однушке, а чем-то вроде горы соломы, накрытой колючей шкурой.

Я с трудом разлепил глаза. Потолок. Низкий, бревенчатый, закопчённый дочерна. Пахло не вчерашней пиццей и одиночеством, а дымом, кислым пивом и, кажется, навозом.

— Ё-моё, — прохрипел я и осёкся.

Голос был не мой. Густой, басовитый, с какой-то хрипотцой. Я сел, свесив ноги с лежанки. Ноги тоже были не мои. Толстые, как тумбы, и волосатые, как два медведя. Я опустил взгляд на туловище. Огромное пузо, на котором могла бы разместиться карта Саратовской области, плавно перетекало в мощную грудь. И самое страшное — татуировка «За ВДВ!», моя гордость и главный прикол жизни (в ВДВ я, естественно, не служил), исчезла. Вместо неё на предплечье красовался какой-то размытый якорь.

— Так, спокойно, Вася, — сказал я сам себе, пытаясь нащупать остатки логики в проспиртованном мозгу. — Белочка. Классическая.

Я встал и, пошатываясь, побрёл к мутному осколку чего-то вроде зеркала, висевшему на стене. Из него на меня смотрел мужик лет сорока пяти. Огромный, килограммов на сто двадцать живого веса, с одутловатым лицом и бородой лопатой. Незнакомый мужик. Но двигался он синхронно со мной.

Я попробовал сказать: «Где я, блин?». А изо рта вылетело:
— Gdzie ja, kurwa, jestem?
И самое дикое было то, что я понял, что сказал. Слова сами сложились, как родные. Внутри моей головы всё ещё звучал мой голос, мой русский язык, а наружу лезла какая-то польская тарабарщина.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетела женщина, габаритами не уступающая мне. Руки как окорока, лицо красное, на голове чепец.
— Гжегож, ты, старый пень, дрыхнешь?! — проорала она на том же языке, который я теперь почему-то понимал. — А ну вставай, бездельник! Бочки пусты, дрова не колоты, а этот философ Мацек уже последнюю крону на пиво просит!

Она схватила меня за ухо, которое оказалось на удивление мясистым, и с силой, достойной грузчика, потащила из комнаты. Я, будучи в полном шоке, даже не сопротивлялся.

Мы вывалились в общее помещение, и тут меня прошиб холодный пот, который не имел никакого отношения к похмелью. Закопчённые балки под потолком. Грубые, сколоченные из тёмного дерева столы, на которых виднелись следы от сотен пролитых кружек и, кажется, нескольких ударов топором. Слабый утренний свет едва пробивался через маленькие, затянутые бычьим пузырем окошки. Запах. Этот самый запах — смесь кислого эля, пота, дыма и чего-то неуловимо средневекового — я знал его. Я провёл сотни часов, вдыхая его виртуальную версию через динамики и воображение. Это была типовая корчма из «Ведьмака 3».

Мой взгляд зацепился за дверцу шкафа за стойкой. Она была вся исписана мелом — имена и цифры. Долги. Я прищурился, пытаясь разобрать корявые надписи. «Стах — 5 крон». «Птах — 3 кроны». «Мацек — 12 крон, полбочки пива и честь». И ниже, обведённое в кружок: «Гуслав — 200 оренов!!!».

Кроны. Орены.
В моей гудящей голове что-то щёлкнуло. Сначала тихо, как далёкий хруст ветки. Потом громче. Польский язык, который сам слетал с языка. Окружение, будто с экрана монитора. А теперь ещё и валюта. Совпадений становилось слишком много.

— …и темерские сборщики налогов опять грозились приехать! — продолжала голосить Ядвига, тряся меня за плечо. — А у нас зерно заканчивается, потому что краснолюды с Махакама все цены задрали! Ты меня слышишь, старый ты пень?!

Темерия. Махакам.

Щелчок в голове превратился в оглушительный удар гонга. Всё встало на свои места с ужасающей, тошнотворной ясностью. Это не белая горячка. Не сон. Я не просто в чужом теле в какой-то фэнтезийной дыре.
Я в Северных Королевствах. Я. В. Мире. Ведьмака.

На мгновение мне стало так страшно, что захотелось сесть на пол и разреветься, как ребёнку. Утопцы, грифоны, проклятья, войны с Нильфгаардом… Тут же убить могут просто за то, что ты косо посмотрел! Но потом страх отступил, вытесненный другой, совершенно безумной и пьянящей мыслью, которая зародилась где-то в глубине моей дальнобойной души.

Если я здесь… значит, и он где-то здесь. Геральт. Из Ривии.

И тут же вторая мысль, ещё более наглая: а что, если я смогу его встретить? Не в игре, не на экране. А вживую. Пожать ему руку. Угостить самогоном. Спросить, наконец, тяжело ли носить два меча за спиной.

Я посмотрел на свои новые, огромные ручищи. На необъятное пузо. На убогую корчму. Это не проблема. Это ресурс! Я не какой-нибудь крестьянин, обречённый на смерть от первого же гуля. Я корчмарь! А где ведьмаки берут заказы и отдыхают между подвигами? Правильно, в корчмах! Я сижу на золотой жиле, на перекрёстке всех приключений!

— Гжегож, ты оглох?! — взревела Ядвига, приводя меня в чувство.
Я медленно повернул к ней голову. В моих глазах, должно быть, плескалось чистое безумие. Она посмотрела на меня как на идиота, ткнула в сторону двора и рявкнула:
— Иди жри, а то худой будешь!
Я посмотрел на свои сто двадцать кило и хмыкнул. Куда уж худее. Но это было неважно. В моей голове уже вовсю крутились шестерёнки.

Во дворе меня ждали новые открытия. Конюх, парень лет тридцати с кривой ногой, ковырялся в подкове.
— Пан Гжегож, опять треснула, зараза, — пожаловался он.
Я по-дальнобойному осмотрел подкову.
— Это шляпа, а не металл, — автоматически выдал я по-русски.
— Co? — не понял конюх.
— Говорю… — я на секунду задумался, подбирая слова, которые сами лезли в голову. — Kiepska robota. Работа плохая. Ёкарный бабай!
Последнее слово вылетело само собой. Конюх с интересом посмотрел на меня.
— Ё-кар-ный ба-бай, — по слогам повторил он. — Сильное заклятье, пан?
— Сильнее не бывает, Войцех, — вздохнул я. — Запомни, пригодится.

За столом в углу корчмы сидел мужичок интеллигентного вида, несмотря на помятую одежду и красные глаза. Это, видимо, и был Мацек.
— Доброго утра, Гжегож, — философски протянул он, глядя в пустую кружку. — Мир всё так же катится в бездну, а инфляция съедает последние сбережения. Не найдётся ли у тебя кроны для старого друга, чтобы смочить горло и поразмыслить о вечном?
— Расскажи лучше про деньги, — попросил я, садясь напротив. — Освежить память.
Мацек оживился.
— Всё просто, друг мой. Сто феников — это одна крона. Шестьдесят крон — один орен, прекрасная новиградская монета. Хотя мы их тут видим редко. В основном оперируем кронами. Кстати, о кронах. Твой долг Гуславу из Вызимы вырос ещё на десять процентов…
Дальше я не слушал. Долги, пустые бочки, ворчливая кухарка. Полная засада. Но потом в голове что-то щёлкнуло. Я ведь не просто в каком-то фэнтези. Я в мире Ведьмака! Я знаю его вдоль и поперёк! Это же не проблема, это возможность!

— Войцех! — крикнул я. — Тащи доску и уголь! Будем делать ребрендинг!
Ядвига высунулась из кухни:
— Ре-брен-чего? Опять пьян с утра?
— Это, женщина, маркетинг! — заявил я, чувствуя, как внутри разгорается огонь авантюризма. — Наша корчма больше не будет зваться «У Гжегожа». Скучно! Теперь мы будем… — я на секунду задумался, — «У Лютика»!
Мацек поперхнулся воздухом.
— В честь того самого барда? Он же тут раз в сто лет проездом бывает.
— Вот именно! — я стукнул кулаком по столу. — Это бренд! Люди пойдут на имя! Я сам нарисую вывеску!
На старой вывеске с кривой кружкой пива я кое-как замазал старое название и углём нарисовал нечто, отдалённо напоминающее лютню. Под ней корявыми буквами вывел: «Корчма “У Лютика”». И ниже добавил гениальное, как мне казалось: «Счастливые часы с 17:00 до 19:00. Вторая кружка пива за полцены!».

Ядвига смотрела на меня как на идиота. Войцех с благоговением повторял «ёкарный бабай». Один Мацек, кажется, что-то понял.
— Хитро, — пробормотал он. — Очень хитро.

Но это было только начало. Весь день я ходил по корчме, заглядывая во все углы, и строчил на куске бересты план. Мой великий план. Я назвал его «Операция: Белый Волк».
Пункты были такие:

Вечером, когда уже стемнело, я вытащил Войцеха и Мацека на улицу.
— Помогите, — скомандовал я, указывая на здоровенный валун, лежащий у обочины.
Мы втроём, кряхтя и матерясь (Войцех уже вовсю использовал новый лексикон), дотащили камень на развилку дорог, ведущих в Вызиму и Оксенфурт. Я взял острый камень и, вспоминая скриншоты из игры, нацарапал на валуне несколько рунных знаков. Получилось криво, но внушительно.
— Что это, пан Гжегож? — спросил Войцех, вытирая пот.
— Это, Войцех, «Камень желаний», — торжественно объявил я. — Теперь каждый путник, который хочет удачи в дороге, должен будет оставить у камня монетку.
Мацек посмотрел на меня с восхищением.
— Гжегож… да ты гений коммерции!

Первый вечер под новой вывеской прошел… интересно. Народу было не больше обычного, но все шептались. Дед Матеуш, местный старейшина, долго смотрел на мою лютню, потом на меня, и качал головой. Сигизмунд Вонючка, золотарь, который обычно сидел в самом дальнем углу, подошёл и с уважением кивнул. Люди разглядывали вывеску, обсуждали «счастливые часы» и чесали в затылках.

Когда последние клиенты разошлись, я сел за стол. На меня смотрел кот. Обычный, серый, полосатый.
— Ну что, Барсик, — сказал я ему по-русски, — заживём теперь. Впереди у нас много дел. Главное — поймать Геральта. Заставим его выпить нашего самогона.
Кот мяукнул, словно всё понял.
Я посмотрел на список долгов на шкафу. Потом на свой план на бересте.
Тошно, конечно. Чужое тело, долги, бардак.
Но с другой стороны… когда ещё у дальнобойщика из Саратова был шанс открыть свою корчму в мире Ведьмака?
Либо пан, либо пропал. А я всегда предпочитал быть паном.