Корд

Игорь Поляков

Корд

Пролог

День Х

Стоя у открытого окна, Владимир Иванович тоскливо созерцал утреннее марево – еще нет 8 часов, а уже жарко. А днем будет пекло. Совершенно нетипичное для Северного Урала.

Вернувшись к столу, улыбнулся, увидев картинку на мониторе. Одно из тех мест, где он мечтал побывать: водопад Виктория. Фотограф поймал падающую вниз воду, туман из водяной пыли и радугу. Хоть и застывшая картинка, но Владимир Иванович наслаждался этим изображением.

Впрочем, как и другими своими визуальными мечтами: египетскими пирамидами, башней Эйфеля, Тадж-Махалом и другими местами на планете, которые он, может быть, когда-нибудь, увидит своими глазами.

Вздохнув, он подумал, что ключевые слова здесь – может быть и когда-нибудь...

Мечты о путешествиях появились еще в школе на уроках географии, но – сначала учеба в медицинской академии, потом болела мама, затем жена родила друг за другом двоих детей. Сейчас он брал все ночные дежурства, какие можно было, но все равно видел в глазах любимой женщины обреченную грусть. Он - низкооплачиваемый доктор, который не может обеспечить семье достойную жизнь. О каких путешествиях можно мечтать, если они живут от зарплаты до зарплаты.

И что в итоге: нереализованные мечты, отложенная жизнь...

-Владимир Иванович, – в ординаторскую заглянула акушерка Валя, – из приемника переводят женщину со схватками.

-Да, иду, – он глянул на монитор, где водопад сменила зеленая лужайка с каменными глыбами. Может быть, все-таки, когда-нибудь. Несмотря ни на что, Владимир Иванович, врач акушер-гинеколог городского роддома, не хотел отрекаться от мечты. Пусть даже она осуществится ближе к старости, на пенсии, но – он обязательно посетит множество прекрасных мест на планете.

-Ну, что тут у нас?

Валя закончила измерять артериальное давление у пациентки и ответила:

-Срок 41 неделя, хорошая родовая деятельность, воды отошли два часа назад, давление 140 на 90.

Владимир Иванович посмотрел на большой живот и взял в руку стетоскоп. Послушал сердцебиение плода, затем нащупал предлежащую часть.

-Давно схватки начались? – он посмотрел на потное лицо роженицы – слипшиеся волосы, темные круги под глазами, утомленный взгляд.

-Да, доктор, я уже устала от этой боли.

-Плод крупный. Несмотря на хорошие схватки, голова плода находится высоко. Думаю, вы сами его родить не сможете. Надо делать кесарево сечение.

-Делайте, - она говорила тихим слабым голосом, – делайте, что надо, лишь бы малышу было хорошо.

-Валя, женщину в операционную, и позвони анестезиологу.

Владимир Иванович неторопливо занес информацию в электронную карту роженицы Бессмертных Алены Афанасьевны, 39 лет, первобеременная, зачатие с помощью ЭКО, перенос осуществлен 20 октября 2032 года. Гестационный сахарный диабет, индекс массы тела 30.

На последнем УЗ скрининге в сроке 32 недели предполагаемый вес плода около 3,5 кг, а сейчас явно больше 5 кг. Нет, сама не сможет, да и незачем рисковать жизнью ребенка. Проще сделать кесарево сечение.

И еще он подумал о том, что в последние годы рожениц после ЭКО стало намного, намного больше. Практически каждая третья. Что-то не так в человеческом обществе, если для зачатия новой жизни нужна пробирка.

В операционной кипела жизнь. Анестезиолог Семен Петрович меланхолично сказал:

-Мойся. Блок я сделал. Пойду покурю.

Владимир Иванович натирал руки щеткой и мысленно делал операцию: позади уже сотни кесаревых сечений, но каждый раз он привычно проводил первый разрез мысленно.

Валя помогла упаковаться в стерильный халат, после чего Владимир Иванович начал обрабатывать операционное поле. Коротко глянув на вернувшегося анестезиолога и заметив кивок головой – можешь начинать – протянул руку:

-Валя, скальпель.

Быстрое привычное движение. Под скальпелем края раны расходятся. Ткани набухают кровью. Владимир Иванович прижег каутером пару крупных сосудов. Затем рассек апоневроз. И добрался до передней стенки матки.

Стены операционной качнулись. Посыпались инструменты со стола медсестры. Анестезиолог упал со стула.

-Что это такое? – крикнула Валя.

-Не отвлекайся. Извлекаем плод, – Владимир Иванович через разрез в матке, помогая рукой, извлек крупного малыша. Ребенок сразу же закричал.

В этот момент погас свет, затем правая панельная стена рухнула внутрь операционной, а левая упала сверху.

***

Алене не везло с мужчинами. Ни в юности, когда Макс воспользовался её наивностью, ни в студенчестве, когда Виктор пользовался её знаниями, имитируя любовь. Ни в зрелости, когда у неё было много денег. Каждый раз она с головой бросалась в омут, отчаянно пытаясь быть любимой, и каждый раз больно ударялась о дно омута, которое было гораздо ближе, чем казалось.

И там, на дне, не было никакой любви.

После 35 она решила, что уже хватит унижаться. А еще через пару лет созрела до желания родить ребенка. Для себя, и только для себя. Слава Богу, медицинские технологии позволяли это сделать без непосредственного участия мужчины. Тщательно выбрала клинику, прошла обследование, и, пусть не с первого раза, но чудо произошло.

Месяцы вынашивания были самыми счастливыми в её жизни! И чем она думала раньше, когда пыталась найти несуществующее. Зачем тратила время на пустопорожнее. Вот же оно – настоящее, прекрасное, идеальное. Слегка подпортило счастье второе УЗИ, на котором ей сказали, что у неё будет мальчик. Но – совсем ненадолго: что ж, предполагала, что будет подружка Яна, но, похоже, будет сыночек Ян.

Когда начались схватки, Алена обрадовалась. Совсем скоро она увидит своего малыша. Впереди у неё годы счастья, и именно их она проживет на полную катушку.

Через 6 часов бесплодных схваток она всё еще пыталась радоваться, поэтому легко согласилась на кесарево сечение: быстрее бы уже.

Она лежала на операционном столе, не чувствуя нижнюю часть тела, и терпеливо ждала. Первый крик малыша. Она его услышала.

А потом наступила тьма.

Вдруг и моментально.

И в этом мраке не было ничего. Алена лежала на какой-то неровной поверхности, не чувствуя своего тела, ничего не видя.

А потом появился звук.

Еле слышный плач ребенка.

Алена, забыв о себе, потянулась к этому звуку. Поползла на него, натыкаясь на арматуру и острые края бетонных блоков. Оставляя за собой кровь, не замечая боль, изо всех сил вслушиваясь во тьму.

-Мама здесь, подожди, малыш, я иду, - шептали губы.

Казалось, что она никогда не сможет добраться до сына, но всё оказалось проще. Алена нащупала тельце, ощутила сильную хватку маленьких пальчиков, и – притянула ребенка к груди. Малыш, почувствовав тепло материнского тела и найдя сосок, сразу замолчал.

-Не знаю, что произошло, почему рухнул роддом, но мама сделает все возможное, что спасти тебя, – сказала она. Повернув лицо, Алена попыталась что-то увидеть в кромешной темноте.

И – у неё получилось.

Светлое пятно.

Где-то вверху.

Надежда на жизнь.

Если бы еще ноги слушались. Но – ничего не поделаешь.

И она поползла на правом боку, старательно прикрывая новорожденного левой рукой и работая правой.

-Я - сильная, я смогу,– бормотала она, разговаривая то ли с собой, то ли с ребенком.

Щель между разрушенными стеновыми панелями была небольшая. Только для новорожденного малыша. Вдохнув пыльный воздух, Алена улыбнулась. Посмотрела на лицо сытого уснувшего ребенка. И по поверхности панели стала толкать малыша к щели.

Не вышло. Она толкала, а ребенок оставался на месте. Заметив, что натягивается пуповина, мешая движению, Алена рукой пошла по ней вниз до разреза на животе. И обнаружила, что она по-прежнему связана с новорожденным. Врач помог родиться сыну, но послед все еще оставался в матке. Потянув за пуповину, Алена попыталась вытащить послед, но ничего не вышло. То ли сил не хватало, то ли что-то его держало в матке.

-Сейчас, Ян, мама сможет, мама сильная, – пробормотала она. Вдохнула, выдохнула, и что есть силы дернула за пуповину.

И - получилось.

Не замечая, как кровь хлынула из раны на животе, Алена снова начала толкать ребенка к свету. И делала это пока снова не пришла тьма.

***

Он смотрел сверху на Париж. Край солнца показался из-за горизонта, осветив город. Марсово Поле с вытоптанной дорожкой в виде сердечка на зеленом фоне травы. Сена, петляющая по городу, многократно разрезанная мостами. Огромный сверкающий золотом круглый купол одного из зданий. Городские кварталы.

И свежий ветер, что треплет волосы.

Хотелось взлететь. Нестерпимо хотелось расправить крылья и парить над этим городом. Он прищурился, вглядываясь вдаль. Стиснул зубы, сдерживая дыхание. И потом, расслабившись, выдохнул:

-Можно?

-Отчего же нет, - ответили то ли сверху, то ли сбоку, то ли сзади. Меланхоличный и хрипловатый голос после секундного молчания продолжил:

-Лети, коли хочешь. Кто же тебе помешает. Однако, абстрагируясь от действительности, хотел бы заметить, что человеческое тело летит не так, как птицы, что смело парят над сущим миром, а с нарастающим ускорением и, главное, строго перпендикулярно к земле, пока столкновение с этой самой землей не приводит к немедленной остановке в движении.

-Да, очень хочу, - восторженно крикнул он, словно услышал только первую фразу говорившего то ли сверху, то ли сбоку, то ли сзади, - в этом городе я чувствую себя так возвышенно и так прекрасно!

Мальчик в рубашке с коротким рукавом, джинсах и красных кедах, стоявший на третьем ярусе Эйфелевой Башни, просунул голову между прутьев ограничительной решетки и расправил тонкие руки-крылья.

-Однако не могу не заметить, что слабое человеческое тельце в данный момент неспособно пройти сквозь эту решетку и твои бесплодные попытки взлететь неосуществимы. Может, стоит оставить эту безумную затею с полетом и спуститься вниз обычным путем?

Мальчик нехотя вынул голову из решетки и повернулся. Стоявший за его спиной серый осёл смотрел в сторону, словно он тут совсем не причем.

-Асинарий, ну почему ты такой зануда? Неужели тебе не нравится прекрасный город Париж!

-Отчего же, нравится, - сказал осёл, медленно повернув морду и глядя влажными глазами на собеседника, - тем не менее, глубокомысленно размышляя о странной перманентности этого мира, хочу заметить, что эта Башня, как шаткое и ужасное сооружение, может именно сейчас упасть. И это приведет к незамедлительной и внезапной смерти живых существ, и мне бы не хотелось оказаться в их числе, ибо, как мне кажется, я еще не всё совершил из того, что должен сделать.

Осёл по имени Асинарий пошевелил большими ушами и передвинулся немного назад, ударив копытами по деревянному настилу.

-Ты боишься?! – удивленно воскликнул мальчик. – Эта Башня стоит уже сто сорок четыре года, и она не упадет!

-Оно может быть и так, но стоит ли рисковать? – осёл еще немного переместился в направлении лестницы. – К тому же именно сегодня утром у меня было очень нехорошее предчувствие, если даже не сказать ужасное видение, а, может, это было и страшное знание о том, что произойдет, если мы, поднявшись на эту Башню, не спустимся с неё до девяти часов утра.

Асинарий смешно округлил глаза, из-за чего они превратились из мудро-грустных в глупо-безумные.

-Только не говори, что если мы через двадцать минут не спустимся вниз, Башня вместе с нами рухнет на землю, - улыбнулся мальчик.

-Ага, и уверенность в этом крепнет у меня с каждой секундой, - сказал Асинарий, понизив голос на конец фразы.

-Ладно, пошли вниз, - усмехнулся мальчик и добавил, – оказывается, ты не только зануда, но и трус.

Осёл никак не отреагировал на эти слова.

Они спустились по лестнице на второй ярус, там сели в лифт и быстро съехали вниз. Ступив на асфальт, Асинарий так живо побежал в сторону Марсова Поля, что мальчику пришлось догонять его.

-Куда ты так мчишься?

-Подальше от этого сооружения, - ответил Асинарий и повернул голову, не прекращая движения, - вот посмотри, она качается. Эту Башню может уронить даже резкий порыв ветра.

Мальчик остановился, повернулся и посмотрел.

-Да, ну тебя, - крикнул он, - она стоит, не шелохнувшись.

Когда он повернулся к ослу, то увидел, что тот спокойно щиплет траву на Марсовом Поле.

-Ну, вот, ты опять меня обманул, - разочарованно сказал мальчик, - вместо того, чтобы любоваться красотами Парижа, ты, как обычно, предпочитаешь набивать брюхо.

-Амилиус, ты хотел сказать, что я предпочитаю утолять телесный голод, коим наградил меня Создатель, в то время как насыщать духовный голод мне не зачем, ибо отсутствует то место, куда надо складывать пережеванную духовную пищу.

Асинарий, меланхолично жуя зеленую траву, хитро посмотрел на мальчика в ожидании, что он скажет на этот выпад. Но мальчик не успел ничего сказать.

За их спинами раздался сильный скрежет. Амилиус резко повернулся и увидел, как одна из опор Эйфелевой Башни проседает. Ажурное железное сооружение медленно накренилось и … застыло в этом положении. Множество людей, пришедших утром для того, чтобы подняться наверх, с криками стали разбегаться в разные стороны. Завыла сирена.

-Вот, о чем я и говорил, - пробормотал Асинарий, - а если бы мы были наверху, то Башня вместе с нами хряпнулась бы на землю. Помнишь, как это было в Пизе? Если бы тогда меня не посетило страшное видение, то сооружение упало бы на землю, похоронив сотни строителей и горожан. А так стоит вот до сих пор.

Мальчик вздохнул.

-Красивая Башня. Мне она понравилась. И вид сверху замечательный.

Минут тридцать они смотрели, как полиция создает оцепление вокруг Эйфелевой Башни, как десятки зевак с видеокамерами и мобильными телефонами, приготовились запечатлеть момент падения этого сооружения, как подъезжают кареты скорой помощи.

-Ладно, пойдем дальше, - сказал Амилиус, - я сегодня еще хотел посмотреть на Собор Парижской Богоматери и заглянуть в Лувр.

Он отвернулся от накренившейся Башни и пошел. Осёл неспешно двинулся за ним. Догнав и поравнявшись с мальчиком, он сказал:

-Собор Парижской Богоматери и Лувр – это хорошо, но не могу не обратить внимания на событие, что приключилось со мной во сне этой ночью. Когда мы с тобой шли под одним большим зданием, описать которое я сейчас не берусь, потому что во сне я шел, опустив голову, то сверху на нас упала ужасная каменная статуя, мгновенно превратив нас в лепешку. И, знаешь, как неловко находиться в раздавленном состоянии, какие странные ощущения в организме, лежащем под каменной тяжестью, я уж не говорю о некрасивых биологических массах, что выдавливаются наружу. Давай, Амилиус, близко не будем подходить к Собору Парижской Богоматери, а то мне кажется, что на нас сверху может упасть горгулья.

-Ты, Асинарий, зануда, трус и паникер, - сказал Амилиус, махнув рукой, - позитивнее надо смотреть на мир, радоваться каждому дню, проведенному под этим солнцем, восхищаться красотами тех мест, куда мы с тобой приходим, а ты всё время вещаешь о своих видениях и снах. Да, бывают совпадения, но ведь не каждый день по несколько раз. Никакая горгулья на нас не упадет, нечего выдумывать. Давай-ка, я лучше поеду, чтобы ты меньше думал, а больше физически работал, а то от безделья всякие видения и случаются.

Амилиус остановился и ловко забрался на спину осла.

-Ну-ну, ты Бог, тебе виднее…, - чуть слышно пробормотал Асинарий и, не спеша, двинулся дальше.

***

Они перешли очередной мост через Сену. Совсем небольшой и узкий, вымощенный камнем, этим ранним утром в косых лучах солнца он казался нереально-игрушечным по сравнению с остальными мостами.

Асинарий, цокая копытами, остановился перед невысокой оградой из металлической сетки. На калитке висела табличка: перечеркнутая крест накрест собака.

-Ну, вот, с животными нельзя, - сумрачно сказал Асинарий, - нечто подобное я ожидал. Даже, можно сказать, перманентно предвидел. Наверняка, любому живому существу, стоящему на четырех конечностях, здесь угрожает неминуемая смертельная опасность, поэтому добрые парижане и повесили эту табличку. Или если выразиться точнее, животные здесь гибнут в обязательном порядке, поэтому люди гуманно запретили им вход.

-Не говори глупости, - сказал Амилиус, - это небольшой сквер позади Собора Парижской Богоматери, и, естественно, сюда нельзя заходить с собаками, присутствие которых не желательно на святой Земле. В отличие от тебя, Асинарий, собаки не понимают, что это Храм и землю вокруг него нельзя осквернять. Опять-таки, ты у меня не собака и понимаешь, где можно, а где нельзя. Или я не прав?

Амилиус слез с осла и, сделав шаг, приподнял рукой морду животного, заглянув в глаза.

Асинарий закатил глаза, словно сейчас он пребывает в задумчивости, а затем сказал:

-Кто из нас прав - рассудит время, которое в данный момент неимоверно растянуто. А по поводу запрещающей таблички, не могу не заметить, что это очень сильно противоречит моим правилам. Нарушать законы – это не есть хорошо, пусть даже эти законы написаны не для ослов. Как мне кажется, если я войду через эту калитку, на которой животное перечеркнуто красным цветом, на территорию этого маленького сквера на святой Земле, то всё закончится печальнейшим образом.

Амилиус спокойно кивнул. Повернувшись к калитке, он протянул руку и одним движением сорвал табличку. Отбросив её в сторону, он спросил:

-А вот так?! Сейчас табличка отсутствует, значит, ты можешь войти. И никаких законов ты не нарушишь.

-Конечно, я знал, что нарушать законы – это прерогатива Бога. Соответственно, при таком раскладе, мне ничего не остается, кроме как идти дальше. С ужасным чувством в душе и ощущением своего проклятья, коим опутан полностью, ибо пребываю здесь вопреки законам, я, конечно же, пойду к неизбежному для меня финалу.

Асинарий тяжело вздохнул и вошел в распахнутую Амилиусом калитку.

Ничего не произошло, хотя осел, покорно опустив большие уши, замер в ожидании страшных событий. Он даже глаза закрыл, словно был уверен в том, что ужас совсем рядом, и лучше уж умереть, ничего не видя вокруг.

-Ну, всё, хватит мандражировать, - сказал Амилиус, потрепав осла по холке, - посмотри лучше на то, как красиво вокруг.

В сквере многообразными оттенками розового цвета буйствовала вишня. Невысокие раскидистые деревья заслоняли здание Храма, насыщенный розовый цвет был везде, и чудный аромат, переносимый легким ветерком, сразу же перебивал все другие запахи.

Под деревьями на скамьях сидели люди. Большинство из них держали в руках большие бутерброды, от которых они периодически откусывали, и продолжали разговаривать. Некоторые просто сидели, тупо глядя перед собой, словно они спали с открытыми глазами.

И только двое – юноша с девушкой - сидели на скамье молча, с одухотворенными лицами, пристально глядя в книгу. Девушка держала её в руках так, чтобы юноша тоже мог видеть, что там написано. Их губы чуть шевелились, и это создавало ощущение того, что они читали псалмы или произносили молитвы, обращаясь прямо к Богу.

-Однако, - пробормотал Асинарий, - очень неожиданно узреть в этом божьем месте такое количество жвачных животных. У меня создается стойкое убеждение, что эти люди пришли сюда, чтобы попрать святые законы – не чревоугодничай там, где надо молиться. А если вкушаешь дары Бога, то не забывай вспоминать Его благодарственными словами. И только те двое молодых людей выглядят по-настоящему верующими.

-Ты преувеличиваешь, - засмеялся Амилиус, - жующие люди не внутри Собора Парижской Богоматери. К тому же, нет ничего противозаконного в том, что человек проголодался и утоляет голод в этом прекрасном месте. Чем ближе к Богу, тем лучше пищеварение.

-Ага, - снова недовольно буркнул Асинарий, - то-то я смотрю, что в последнее время мой кишечник пять раз на дню опорожняется.

Амилиус хлопнул в ладоши и захохотал. Несколько голубей, терпеливо и настойчиво ищущих хлебные крошки между скамеек, испуганно взметнулись. Женщина, которая сидела ближе всего и откусывающая в этот момент от батона, неожиданно поперхнулась и закашлялась. Юноша, который трепетно молился, встрепенулся, озираясь, приоткрыл рот, словно что-то хотел сказать. Но в этот момент сверху на его лицо упал голубиный помёт, и изо рта вылетели слова:

-Чёрт возьми! Чтоб тебя, срань господняя!

Он, брезгливо морщась, стряхнул с лица птичий помет и сказал:

-Маша, пошли нахрен отсюда, мне уже надоело заучивать эти идиотские французские фразы. Же не компрен па ла франсе. И так понятно, что мы из России и ничего не понимаем по-французски.

Девушка вздохнула и, снисходительно глядя на своего спутника, сказала:

-Ладно, как скажешь, тогда пойдем в Лувр.

Юноша закатил глаза и, чуть не плача, промямлил:

-А, может лучше, зайдем куда-нибудь, ну там, посидим культурно, пивка выпьем и кусок мяса съедим?

Асинарий, глядя на эту пару, глубокомысленно изрек:

-Вот как Бог положительно влияет на пищеварение всякой живой твари, и, всяк испражняется через те отверстия организма, куда дерьму ближе выходить.

-Ладно, пошли в Храм, - позвал Амилиус, нахмурившись, и быстрым шагом пошел вдоль здания, равнодушно проходя мимо зеленой лужайки с тюльпанами и уже не глядя на цветущие вишни.

Несмотря на утро, площадь перед Собором Парижской Богоматери бурлила людскими потоками. Громкий смех, разноязыкий говор, гитарные переборы, хаотичное перемещение разноцветно одетых людей, - Асинарий меланхолично осмотрел это столпотворение и пошел за Амилиусом к боковому входу мимо закрытого центрального портала.

Внутри было чуть тише, но также многолюдно. Группы людей двигались вдоль капелл, глядя сквозь решетки на картины и убранство помещений. Многие, задрав головы, разглядывали цветные витражи. Часть людей сидели на скамьях. И практически все тихо говорили, делясь друг с другом впечатлениями. И этот тихий говор сотен людей создавал в Соборе шум, похожий на гул летящего вдалеке реактивного самолета.

Асинарий, посмотрев издалека на неф и алтарь, задумчиво и привычно пробормотал короткую молитву и бросился направо, догонять Амилиуса, который уже стоял у первой капеллы. Они стояли у решетки и смотрели на картину. Распятый Иисус Христос выглядел на ней, как живой.

-Знаешь, Амилиус, вот люблю я Иисуса, прекраснейший Человек, величайшая Личность, но вот его нынешние последователи, то есть Христиане, мне совсем не нравятся. Они так не похожи на того, кому поклоняются. Я бы даже сказал, что они – другие. Может, пока мы с тобой на мгновение отвернулись, отвлеклись на другие дела, Землю поработили коварные и ужасные Инопланетяне, которые замаскировались под Христиан?

Асинарий поднял морду и посмотрел на мальчика, ожидая его реакцию на свои слова.

-Во-первых, мы с тобой видели еще так мало современных христиан, чтобы делать такие выводы. Во-вторых, - Амилиус на мгновение замолчал и затем продолжил, - Иешуа ты тоже совсем не знаешь. Прокатил его на себе один раз, когда тот прибыл в Иерусалим, и думаешь, что хорошо его узнал.

-Ага, это я помню, - сказал Асинарий, - сначала-то я испугался. Пришли двое, отвязали меня и потащили куда-то. И ты даже не попытался защитить меня. Сидел в стороне и улыбался. Помнишь, я сказал тебе всё, что по этому поводу думаю, а ты засмеялся. А потом, когда Иешуа взобрался на меня, я сразу успокоился и понял, что сидит на мне Великий Человек. Да что там говорить – Величайший Человечище. Такого и нести легко. Ну, мы с ним так душевно поговорили, и мне он показался достойным претендентом. Вдумчивый такой молодой человек, убедительно так говорил, разумные вещи предлагал. И внешне красивый, и характером спокойный. И достаточно лёгкий весом.

-Да, - как-то отстранено кивнул Амилиус, - вполне достойный и разумный, но ты бы видел, как он был горд тем, что я его выбрал. Он и роль свою отыграл на высшем уровне именно поэтому. Нес свою Гордыню через насмешки и унижения так, словно смотрел на людей свысока – я, дескать, став Сыном Бога, возвысился над вами, убогими людишками, и судилище ваше есть лишь суетность смертных тварей, дрожащих от страха перед знанием моим. Вроде пустяк, на который можно и не обращать внимания, а знаешь, Асинарий, как неприятно осознавать, что ошибся. И как я сразу не разглядел в нем эту червоточину, до сих пор не понимаю. Хотя, - Амилиус вздохнул, - люди вроде не заметили этого, я имею в виду его учеников и последователей. Они поверили в его святость, и в его силу.

-Я тоже горжусь тем, что нахожусь рядом с тобой, - пробормотал Асинарий, - родился когда-то простым ослом, а вот сейчас посмотри на меня, красавец и, самое главное, умный…

Амилиус кивнул и продолжил говорить свои мысли:

-И он еще женился на Мариам, хотя я говорил ему не делать этого. У него впереди бесконечное служение человечеству, а он вздумал связывать свою судьбу со смертной женщиной. Глупо и нелогично. Хотя, это так по-человечески…