Кордон для двоих

В Москве в тот день было сыро и противно – такой декабрь, когда снег уже должен лечь и накрыть город, но вместо этого по асфальту растекается грязноватая желтизна, в лицо бьёт ледяной ветер, а дворники ходят с унылыми лицами, будто это лично они виноваты, что зима опять не удалась.

Алексею Вересаеву было тридцать пять, и он давно умел отличать плохую погоду от плохой жизни. Погода – это то, что меняется, а жизнь – это то, что ты сам однажды довёл до состояния, когда всякая мелочь начинает тебя злить. И вот сейчас его злило буквально всё: в коридоре офиса то и дело звякала чайная ложка, в приёмной кто-то слишком громко смеялся, в телефоне одно за другим появлялись новые уведомления – и уже только этого было достаточно, чтобы плечи у Алексея нехорошо дёрнулись.

— Ну что это за бардак, а? — пробурчал он, хотя в кабинете был один.

Алексей родился в самой обычной московской семье: отец – инженер, сухой, с аккуратно подстриженными усами; мать – учительница русского языка и литературы, которая могла остановиться посреди кухни и прочитать на память Тютчева или Есенина. Жили небогато, но честно и по совести. Машина в семье была одна – видавшая виды «девятка», и Алексей с раннего детства видел, как отец в субботу открывает гараж и с удовольствием уходит туда на весь день. Запах бензина и машинного масла для Вересаева с того времени стали не «грязью», а приятными ароматами.

Когда пришла пора выбирать профессию, у него иллюзий не было: ни экономистом, ни юристом он себя не видел. Он поступил на механика, отучился, поработал на СТО простым слесарем, а потом, как это иногда бывает у упёртых людей, просто решил: «Сделаю своё. Самое честное СТО в городе!». Эта «честность» была почти маниакальной. Ему всегда было противно, когда в сервисах «наваливают» лишнего: тут тебе и «сайлентблоки у вас умерли», и «вам бы тормозные диски поменять», и «у вас масло горит, вы что не чувствуете?». Алексей придумал девиз: «Только честная работа», и через пару лет его уже цитировали водители и добавляли: «Едь к Вересаеву, там не обдерут!».

На большом письменном столе лежали три папки: по расширению одного из филиалов на «Ярославке», по спору с поставщиком автозапчастей и… та самая – синяя, особенно неприятная – с документами по расторжению брака. Папка была толстой, а развод долгим и болезненным. Алексей держал эту папку ближе к себе не потому, что любил рассматривать, а потому, что это напоминание: он заплатил. Заплатил за собственную глупость, за то, что поверил девочке из «Б» – класса, которая в школе даже не смотрела в его сторону... Екатерина. В школьные годы она была из тех девчонок, на которых мальчишки смотрят, как на витрину: высокая, длинноногая, белокурая, с такой походкой по коридору, будто под ней подиум. Она всегда была с теми, кто «покруче»: сыновья предпринимателей, парни на мотоциклах, красавцы с телефонами подороже. Алексей же тогда был обычным – высокий, чуть с худобой, светлорусый парень в простом вязаном свитере с вечным запахом гаража. Он её добивался упрямо и по-подростковому глупо: помогал с физикой, носил портфель, пару раз даже ему выпадала честь проводить её до дома. Катя принимала всё это как должное, но не отвечала взаимностью.

А потом, спустя более чем десяток лет, Алексей, уже в хорошем костюме, после очередной сделки на обслуживание крупного автопарка такси, зашёл в торговый центр купить подарок матери и увидел её. Она, как ни странно, почти не изменилась: те же длинные ноги, та же эффектная блондинка, аккуратный макияж, дорогая белая шубка. Екатерина узнала его не сразу, а когда узнала, изумилась.

— Лёша?.. Это ты?!

И вот тут впервые в её голосе прозвучало то, чего не было в школе – интерес. Потому что перед ней стоял не мальчик с заношенным до дыр рюкзаком на плечах, а высокий, крепкий, уверенный мужчина в дорогом пальто. Она спросила, чем он занимается, Алексей без всякого хвастовства ответил – сеть СТО, Екатерина тогда вскинула брови. Сеть. В Москве. Своя. И в тот момент Алексей, вместо того чтобы насторожиться, просто обрадовался: «Она наконец-то меня видит».

У них были очень красивые и романтичные свидания. Он мог позволить лучший ресторан, поездку за границу буквально на пару дней, огромные букеты цветов. Она смеялась, слушала, гладила по плечу и говорила: «Ты так изменился!». Он слушал и думал: «Ну вот, наконец-то всё как надо. Всё, о чём я мечтал!».

Поженились быстро: буквально через год они уже давали клятву верности в ЗАГСе. Алексей был на седьмом небе от счастья, но по-мальчишески глуп и уверен, что впереди большой дом, дети, поездки на шашлыки, тёплые семейные вечера. Но у Екатерины были другие ценности: подруги, ночные клубы, шопинг, фото в соцсетях на фоне подарков от Алексея. Они жили будто в параллельных реальностях: он хотел каждый вечер проводить с ней на диване в нежных объятьях, она – тусоваться с подругами. Алексей как-то вечером осторожно заговорил о детях, Екатерина обнимала его, улыбалась и переводила разговор на поездку в Милан в эти выходные.

Брак был красивой сказкой, продлившейся чуть больше года. Сказкой, в которой Алексей был единственным, кто верил в счастливый конец. И вот однажды, наигравшись в верную супругу, Екатерина просто ушла, прихватив в качестве трофея половину его состояния. Алексей сделал всё возможное, чтобы не дробить дело всей своей жизни: влез в долги, продал несколько объектов, отписал бывшей супруге квартиру, но сохранил все автомастерские под своим управлением. Она же получила свои деньги. «Чистоганом»... А после исчезла окончательно.

И тогда в Вересаеве что-то надломилось, заклинило, как поршень в двигателе без масла. Цинизм стал его бронёй, а ярость – топливом. Он видел обман везде: в улыбке официантки, в подобострастии партнёров, в комплиментах знакомых. А единственной честной формой отношений с женщинами стали свидания по заранее оговоренному прайсу. Он окружил себя стенами из недоверия, и эти стены медленно, но верно погребали его заживо.

И вот сейчас Алексей сидел в своём огромном кабинете, за окном выл московский декабрь, а в голове – тяжёлый, глухой гул. Такие же глухие гулы недовольства стояли буквально в каждом сервисе его сети: то там, то здесь он в последние недели срывался: на приёмщика, который не ту накладную подшил, на диагноста, который оставил дверь машины открытой, на слесаря, который вовремя не убрал рабочее место.

Особенно славно вышло вчера. Он приехал «с проверкой» на одну из станций, увидел, что в боксе стоит дорогущий внедорожник клиента, дверь открыта, а рядом – канистра с маслом. И Алексея переклинило... Он не крикнул – заорал. Слесари прижались к стене, приёмщик побледнел. Алексей, не выбрав лучшего способа показать недовольство, с размаху саданул по канистре носком ботинка и та, послушная, перевернулась. Масло с мягким, почти вялым звуком выплеснулось и, по злой иронии, широким веером забрызгало белый салон дорогущего автомобиля.

— Вы чего дверь не закрыли?! — рявкнул Алексей на сотрудников, будто это они пнули канистру. — Это кто у нас тут такой внимательный?!

Работяги молчали и смотрели на залитую бежевую кожу. По лицу мастера было видно: «сейчас нас всех уволят».

И вот уже по дороге обратно в офис он понял, что это был не просто всплеск. Это была та самая точка, после которой работники просто начнут уходить от него, не взирая на высокие заработные платы и жирные плюшки в виде путёвок заграницу и дорогих подарков на праздники, но Алексею было почему-то плевать.

Исполнительный директор Артём Викторович появился в кабинете Вересаева с двумя кружками кофе и видом человека, который уже всё решил. Артём работал с Алексеем почти с самого старта, был свидетелем и взлётов, и падений, и тяжёлого развода с Екатериной. Немолодой, прагматичный, он был, пожалуй, единственным человеком, которому Алексей ещё доверял. Настолько, насколько вообще был способен доверять в последнее время.

— Лёх, — сказал он, наплевав на всю субординацию, которой обычно не пренебрегал, — ты себя видел?

— В зеркало по утрам, — буркнул Алексей.

— В зеркало ты видишь фигуру, а я сейчас про башку! Ты за месяц раз десять взрывался! Ты на Серёгу вчера наорал так, что он заявление хотел писать. Станция на Бабушкинской… Все! Даже уборщица, хотят уйти… Ты когда успел на уборщицу то сорваться?! Ты понимаешь, что ты работу любишь, но людей уже нет? У тебя от бывшей крыша начинает протекать!

— Слушай, завёлся и завёлся, бывает…

— Не бывает! — резко оборвал исполнительный директор и поставил кружку на стол. — Год был тяжёлый, с налоговой бодались, с разводом твоим кое-как порешали, кредиты только-только перекрываем… Лёш, сгоняй куда-нибудь на отдых, а? Поваляешься на пляже… Таиланд там, Мальдивы, Турция…

— Не могу я, — отрезал Алексей. — Я без работы не могу. Да и что я там? Коктейли пить? Мне через пару дней застрелиться захочется!

Артём потер подбородок.

— А если не уедешь, то тебя здесь кто-нибудь из работников пристрелит… Или увезут принудительно, только не на пляж, а в закрытое учреждение… И я сейчас не преувеличиваю!

Исполнительный устало и со вздохом опустился в мягкое кресло.

— Хорошо! Отставить пляж! Давай не к морю, а в глушь! — глаза у него при этом хитро блеснули, как будто в голове появилась безумная идея. — Где нет вообще никого и ничего. Ни телефонов, ни клиентов, ни баб! Ни твоих бывших, ни нынешних!

— Это где у нас такая планета? — фыркнул Алексей.

— Это в тайге… такая планета.

— Туда в ссылку обычно отправляют, а не на отдых!

— Вот и отправляйся в добровольную ссылку, — Артём расправил плечи, довольный, что нащупал правильный путь. — У меня свояк в Минприроды. Давай я с ним переговорю? Ну точно в каком-нибудь лесхозе или охотхозяйстве тебе место подыщет, а? Где-нибудь подальше от людей! Ты только представь: дом в сосновом бору, кругом одно зверьё на десятки километров… А через месяц уже Новый Год, я к тебе в гости приеду! Баньку мне там сообразишь! А? Водочки с тобой попьём… Рай!

Алексей прищурился. В голове вдруг вспыхнула забытая мальчишеская картинка: дом в лесу, печь, жена, дети, собака у порога. Екатерина когда-то усмехнулась: «В избу меня хочешь поселить? Сам там живи, я как-нибудь тут, в городе».

— Егерем, значит… — протянул Вересаев. — Так это образование надо специальное, опыт там…

— Можно егерем, а можно лесником… Да какое образование?! Знай себе за животинкой смотри, да браконьеров гоняй! Там всё порешают! — обрадовался исполнительный директор заинтересованности Алексея. — Самое главное, тебя там никто дёргать не будет и ты никого дёргать не будешь! Сиди там у печки – размышляй о вечном, а там, может, опять людей любить начнёшь… Нет, можно, конечно, и домик просто арендовать, но ты ж сам сказал, что «коктейли пить не хочешь», вот и будешь работать!

Алексей хотел было по привычке возразить, но в груди вдруг разлилось какое-то странное облегчение. Никаких налоговых, банков, бесконечных московских пробок и никаких напоминаний о Екатерине.

— Ну давай, — сказал он. — Попробуем эту твою ссылку.

***

Артём, как впрочем, и всегда, оказался человеком слова. Уже через три дня все было организовано с безупречной эффективностью – трудоустройство шефа в качестве егеря прошло без «бюрократических проволочек». Алексея направили специалистом в охотхозяйство «Соколово», затерявшееся в бескрайних просторах на севере Иркутской области, в десяти километрах от крошечного села Благовещенка.

Прощание с Москвой было стремительным и безэмоциональным. Алексей дал последние распоряжения своему исполнительному директору, взял с него слово приехать на новогодние праздники, сел в такси до аэропорта и, кажется, впервые за многие месяцы выдохнул полной грудью. По крайней мере, попытался. Предстоял долгий перелет до Иркутска, а оттуда на попутном вертолете МЧС, завозившем продукты и почту в отдаленные посёлки, прямо к месту своей «добровольной ссылки».

Вертолет «Ми-8» ревел так, что вибрация проходила сквозь всё тело, становясь почти осязаемой. Из окна, заиндевевшего по краям, открывалась гипнотическая картина: бескрайнее, саванное море тайги, прошитое заснеженными хребтами и извилистыми, застывшими реками. Это была иная планета, где правили законы, не имевшие ничего общего с московскими. Планета, где главным был не денежный поток, а поток тёплого воздуха в легкие, не социальный статус, а умение выжить.

Когда вертолет, тяжело и неохотно содрогаясь, прикоснулся шасси к утрамбованной снежной площадке, мир для Алексея преобразился. Оглушительный рев двигателей, заполнявший сознание все эти часы, не смолк, но теперь ему противостояло нечто большее. Сквозь вибрацию и гул прорывался мороз, не просто холод, а плотная, почти осязаемая стихия. Он обжигал щеки, заставлял рефлекторно щурить глаза и с каждым вдохом наполнял лёгкие невиданной доселе субстанцией – воздухом, пахнущим ледяной хвоей, свежераспиленной древесиной и далеким, едва уловимым дымком. Это был честный, первозданный запах, не знающий компромиссов и городской суеты.

Лопасти, замедляя свой бешеный бег, с гудением рассекали ледяную купель, и Алексей, сделав первый шаг по хрустящему насту, почувствовал, как его городская оболочка – дорогой, но беспомощный здесь пуховик и неприспособленная обувь, стали абсурдно тонкими и хрупкими. Его встречала не тишина, а величавое безмолвие сибирской зимы, которое даже грохот авиатехники не в силах был по-настоящему нарушить.

Алексея уже ждали: несколько фигур стояли чуть поодаль от вертолётной площадки. Как только он сошёл с импровизированного трапа, фигуры тут же двинулись в его сторону, всех опережала женщина лет пятидесяти, крепко сбитая, с лицом, не испорченным косметикой, и освещенным живым, пронзительным взглядом. Она была одета в практичную телогрейку и ватные штаны, на ногах – неубиваемые бурки.

— Вересаев? Новый егерь? — её голос, низкий и уверенный, легко резал морозный воздух. — Я Галина Петровна, глава поселения. Добро пожаловать в Благовещенку, Алексей! Заждались мы Вас.

Она пожала его руку с силой, которой он не ожидал от женщины.

— Спасибо, — кивнул Алексей, чувствуя себя немного неловко в своем городском пуховике, который на фоне их утепленных, видавших виды одежд выглядел как костюм для курорта.

— У нас тут, Алексей, егерь – это не просто за зверюшками приглядывать, да за порядком в тайге, — сходу решила обозначить Галина Петровна, без лишних церемоний оглядывая Вересаева с ног до головы. — У нас егерь – это и пожарный, и полицейский, и первый помощник населению. Спина прямая, руки, гляжу, есть – значит сработаемся!

Пока Галина Петровна знакомилась с Алексеем, местные жители принялись активно разгружать вертолёт, работали дружно, перебрасываясь шутками.

— Так, — деловито продолжила глава, — до кордона на своих не дойдёшь – десять километров всё-таки. Сейчас тебя Петрович отвезёт.

— Петро-о-о-овииич! — заорала она так, что эхо ушло в тайгу.

Буквально за спиной главы поселения возник сутуловатый, но крепкий мужичок лет шестидесяти в старом оленьем полушубке и с бородой «а ля отрастил и забыл».

— Чего орёшь, Галь? — добродушно проворчал он. — Я ж не глухой… просто женатый.

— Господи Иисусе! — взвизгнула Галина Петровна от неожиданности. — Вот чёрт старый!

Мужичок искренне залился громким смехом.

— Вот… Егеря отвезти на кордон… Хаханьки всё тебе, да хиханьки! Давай делом займись, человек вот с дороги.

Петрович пристально оглядел Алексея.

— Доставим, конечно, в лучшем виде! Меня Фёдором кличут… Фёдор Петрович, значиЦа, — мужичок снял перчатку и протянул крепкую мужскую ладонь для рукопожатия.

— Алексей… Алексей Викто… Да просто Алексей, — Вересаев пожал руку и тут же поспешил спрятать ладонь в перчатку, мороз больно щипал кожу.

Петрович, довольно крякнув, кивнул, махнул рукой и повел Алексея к заснеженному снегоходу.

— Алексей Викторович, ну Вы уж как обживётесь, так в гости приезжайте, чайку попьем… — крикнула вслед Галина Петровна, а после едва слышно добавила, —… зачем же ты сюда приехал, мил человек? И кто ж с тобой так обошёлся, что ты на людей с такой злобой смотришь?...

Дорога до кордона стала для Алексея ещё одним шоком. Снегоход «Буран», ревя мотором, нырял в снежные сугробы, оставляя за собой облако алмазной пыли. Холодный ветер бил в лицо, больно щипля глаза, но вместе с тем прочищал голову, выметая из нее шелуху воспоминаний и злости. Кружась в снежном вихре, Алексей проносился мимо заиндевевших вековых кедровых сосен, и ему на мгновение показалось, что он не просто едет по земле, а летит сквозь время, в другую жизнь.

Кордон «Соколово» предстал перед ним как воплощение той самой мужской мечты о надёжном тыле. Крепкий бревенчатый сруб, почерневший от времени и непогод, стоял на пригорке, словно вырастая из самой земли. Рядом добротный гараж с двустворчатыми воротами, за ним – небольшая аккуратная банька. Немного поодаль – хозяйственные постройки, откуда доносилось громкое кудахтанье кур. Все дышало таким основательным, несуетным порядком, что на душе у Алексея стало странно спокойно.

Петрович, помогавший с вещами, торжественно вручил Алексею тяжелый ключ.

— Вот, хозяин, обживайся! Печку протопи, сразу веселее станет. А как обживешься, так в село приезжай... Ну или мы к тебе…— он многозначительно подмигнул и, заведя свой снегоход, умчался обратно в сторону села.

Алексей остался один. Ключ с глухим щелчком повернулся в замке. Дверь скрипнула, впуская его в новое пристанище. Москвича снова встретил тот же запах, что и на вертолётной площадке – старого дерева, смолы и лёгкой, едва уловимой дымки. Он стоял на просторной кухне. Прямо перед ним возвышалась русская печь – беленая, монументальная, настоящая душа этого дома. Справа – скромный кухонный гарнитур и массивный обеденный стол. Слева – арочный проём в гостиную.

Алексей не смело нырнул в арку: его взгляд упал на стену справа, и молодой человек замер в изумлении – от пола до потолка стена была заставлена книгами. Толстые тома классиков стояли вперемешку с полевыми определителями и учебной литературой по охотоводству. Это была не просто библиотека, а наследие, целая жизнь, в которую ему теперь предстояло вписаться.

Прямо перед ним был дверной проём в спальню, где стояла широкая деревянная кровать. А между комнатами – гостиной и спальней, в капитальной стене, был вмурован камин. Большая топка и каменная облицовка обещали тепло, которое сможет обогреть и тело, и душу.

Он скинул сумки на пол, подошел к окну в гостиной, за ним простиралась белая, безмолвная гладь Нижней Тунгуски, а дальше – бескрайний океан тайги, уходящий за горизонт.

Алексей Вересаев, ещё вчера бывший владельцем крупной сети столичных СТО, повернулся от окна, потер ладонями лицо и негромко, на удивление самому себе, рассмеялся. Впервые за очень долгое время этот смех был не циничным и не горьким, а по-настоящему лёгким.

— Ну что ж, — сказал он тишине, которая уже не казалась ему враждебным безмолвием. — Поехали. Сначала значит печь, потом технику осмотрим, и за работу будем приниматься! До Нового года меньше месяца – надо бы освоиться до праздников!