Коренизация

В 1992 году при разборе фондов областного партархива была обнаружена папка с грифом «Особо зеленое. Хранить вечно». В ней находились машинописные листы, местами забрызганные водой, будто из садовой лейки, с отпечатками листьев и странным запахом перегноя. Документы датированы 1927–1933 годами, дело озаглавлено: «О ходе коренизации населения».

Нижеследующий текст представляет собой литературную реконструкцию событий, описанных в тех материалах.

***

Всё началось с Декрета № 0012 «О приведении человека в надлежащее растительное состояние». Документ был подписан товарищем Фикусом.

Фикус стоял в кабинете генерального секретаря с незапамятных времен. Массивный, разлапистый, с лакированными листьями, он занимал половину подоконника и треть всего политического пространства учреждения. Подпись ставилась так: секретарь (человек, прикомандированный к Фикусу для технической работы) подносил к горшку документ и промокашку, Фикус слегка наклонял один лист, намазанный чернилами, и его аккуратно прижимали. Оттиск листа считался подлинником.

В Декрете сухим канцелярским языком излагалась программа великого перелома:

— каждый гражданин обязан укорениться в почве по месту жительства;

— наладить фотосинтез (при отсутствии природных условий — компенсировать лампами Ильича или керосиновыми);

— перейти на химическое общение (вербальная речь объявлялась пережитком животного прошлого);

— наладить плодоношение, урожай сдать в закрома родины;

— лица, не способные к коренизации, подлежат пересадке... (подробности не уточнялись, слово «пересадка» во всех экземплярах было напечатано с многозначительным многоточием).

На следующее утро в городе Зеленоградске (бывш. уездный город N.) сотрудники некоего учреждения, войдя в контору (бывш. присутственные места), замерли. Паркет исчез. Вместо него лежала свежая, жирная, черная земля. От неё шел пар, пахло прелыми листьями, навозом и просторами колхозных полей.

У входа висело объявление, написанное от руки завхозом:

«Сапоги не вытирать. Входить с погружением. Обязательно».

Первое время было трудно.

Бухгалтер Синицына, женщина строгая, с начесом и в старорежимном пенсне, каждое утро с ужасом смотрела на мешок с торфом, стоящий у её стула. Согласно «Инструкции по уходу за сотрудниками», она должна была в течение дня «подпитывать корневую систему». Это означало — насыпать торф себе в калоши и сидеть, чувствуя, как он противно хлюпает.

— Товарищ Синицына, — окликнул её завхоз, проходя мимо с лейкой. — Вы почему сегодня без присыпки? Опять сухостой?

— Я, Егор Палыч, может, через стул кормлюсь, — огрызнулась Синицына, не поднимая головы от ведомости. — У меня корни в другую сторону.

— В какую другую? — насторожился завхоз. — Корни должны идти строго вертикально вниз. Согласно линии партии. Не занимайтесь самодеятельностью.

Синицына тяжело вздохнула и демонстративно засунула ноги глубже в землю. Та противно чавкнула.

Особенно тяжко было с «химическим общением». Инструкция предписывала: «Запах должен быть нейтрально-лиственным, с оттенком бодрости и лояльности». Синицына носила с собой пузырек с валерьянкой и флакон духов «Красная Москва», переключаясь между ними в зависимости от ранга посетителя. Для начальства — духи, для подчиненных — валерьянка, для равных — просто глубокое молчание.

Но настоящий ужас наступал, когда приходило время «плодоношения».

В конце августа завхоз объявил чрезвычайное собрание. Актовый зал благоухал сыростью. На сцене стоял президиум: три горшка. В горшках застыли члены тройки по коренизации.

Центральное место занимал Фикус — грузный, величественный, с листьями, отполированными до блеска мастикой. Слева от него высилась сухая Драцена — она напоминала старую деву с указкой. Справа угрюмо топорщился колючками Маленький Кактус. Он играл роль «рабочей косточки» — принципиальной и неподкупной.

Перед сценой, на свеженасыпанной и показательно вспаханной полосе земли, выстроились сотрудники. Все босиком, брюки и юбки подвернуты до колен. Завхоз, он же секретарь собрания, постучал карандашом по графину.

— Товарищи! Сегодня мы проводим смотр готовности к завершающей стадии коренизации. Прошу первого — гражданина Кравченко.

Кравченко, молодой статистик, неуверенно вышел вперед и старательно вдавил ступни в грунт.

— Пускаете ли корни? — спросил завхоз, глядя в бумагу.

— Так точно, — бодро отрапортовал Кравченко. — Ночью. В тишине. Особенно активно после полива.

Драцена едва заметно качнулась, выражая сомнение.

— Локализация корневой системы? — уточнил завхоз.

— Нижняя часть организма, — Кравченко пошевелил пальцами ног. — Вертикально вниз. С разветвлением на бытовые нужды.

Кактус чуть повернулся к окну. Это означало «сомнительно, но слушаем дальше».

— Фотосинтез?

— В солнечные дни, — кивнул Кравченко. — Я стою лицом к окну и чувствую переработку света в... ну, в общем, во внутреннюю зелень.

— Запах выделяете? Продемонстрируйте.

Кравченко напрягся, закрыл глаза, покраснел, так и не решился пукнуть перед лицом товарищей, особенно женщин, и сдавленно выдохнул. Завхоз сделал вид, что анализирует выдохнутую газовую смесь.

— Есть... есть ноты готовности к сотрудничеству, — сказал он, помечая в блокноте. — Плодоношение?

— В разработке. Жду сезона роения пчёл, — быстро сказал Кравченко.

Секретарь собрания, он же завхоз, наклонился к горшкам и замер, делая вид, что советуется с растениями. На самом деле было слышно только тиканье часов и дыхание сотрудников.

— Решение, — объявил он, выпрямившись. — Признать гражданина Кравченко условно коренизированным. Категория вторая. Рекомендовать усилить удобрение и избегать самовольного перемещения.

Кравченко выдохнул и вернулся в строй.

— Женский отдел! — объявил завхоз.

Бухгалтер Синицына и три её сотрудницы вышли вперед, краснея так, что, казалось, сейчас начнут выделять углекислый газ в промышленных масштабах.

— Демонстрация способности к плодоношению.

Женщины замерли. Молодая делопроизводительница, не выдержав, сунула руку в карман и вытащила маленькое зеленое яблочко, купленное утром на рынке.

— Вот, — пискнула она, поднимая его над головой.

Фикус не шелохнулся. Это было плохо.

— Процесс должен быть органическим, — строго сказал завхоз. — А не привнесенным.

Яблоко исчезло в кармане.

Синицына шагнула вперед. Лицо её приобрело кирпичный оттенок. Она зажмурилась и замерла, изо всех сил изображая внутреннюю работу организма.

— У меня сезонный характер, — выдавила она сквозь зубы. — Подготовительная стадия. Идёт закладка...

В зале закивали. Кто-то шепнул: «Правильно, у всех подготовительная».

— Зафиксируем, — быстро сказал завхоз. — Плодоношение ведется скрытно. Считать плюсом.

Кактус повернули обратно к стене. Инцидент был исчерпан.

— Теперь — всеобщее углубление! — скомандовал завхоз.

Сотрудники закрыли глаза, напряглись и замерли. По залу пронесся сдавленный шепот:

— Идёт... у меня вниз пошло...

— А у меня вправо, в сторону подсобного хозяйства...

— Не мельтеши, дай корням оформиться...

Завхоз ходил между рядами, утрамбовывая землю сапогами.

— Глубже! Не жалейте себя! Дисциплина должна уходить корнями вглубь!

Когда последний сотрудник был признан «условно укоренённым», собрание закончилось. Завхоз закрыл папку.

— На сегодня всё.

Наступила тишина. В тишине расходились по рабочим местам, стараясь нещаметно стряхнуть грунт с ног.

Завхоз аккуратно взял горшок с Кактусом двумя руками и приподнял. Под горшком обнаружились кирзовые сапоги.

— Ну, хватит, — сказал голос из-под Фикуса. Горшок приподнялся, и из-под него выбрался мужчина в гимнастерке, отряхивая колени от налипшей земли. — Спина затекла.

Драцена тоже зашевелилась. Худощавая фигура в очках вылезла наружу, отцепив от пиджака сухие листья.

— С этим Кравченко нормально, — сказал «Кактус», снимая с себя колючий чехол. — Старается парень. Но Синицына — кремень. Ни одного лишнего движения.

— Все стараются, — зевнул «Фикус». — Вопрос не в старании, а в отчетности.

Они разошлись по коридорам, неся свои горшки под мышкой.

Не замеченная Синицына присела на своем участке земли. Она подождала, пока шаги стихнут, медленно вытащила ноги из почвы, поморщилась, отряхнула ступни и натянула чудом уцелевшие чулки. Потом подошла к стене, где штабелями стояли пустые горшки для завтрашних заседаний. Заглянула в один, вздохнула и пошла к выходу.

Всё было путем. Главное — внутренний процесс. А он у неё, товарищи, был. Ещё какой.

Приказ «О завершении вегетационного периода» вышел в первых числах сентября.

В нём черным по белому значилось:

— считать коренизацию успешно завершенной;

— всем коренизированным приступить к организованному самовыкорчёвыванию;

— сложиться в штабеля по категориям спелости;

— ожидать дальнейшей переработки.

Слово «переработка» снабдили сноской: «в интересах общего роста и построения бесклассового цветущего общества».

Площадь перед учреждением утрамбовали катком. Вбили колышки с табличками:

«I категория — полностью вызревшие»,

«II категория — недозревшие, требуют дозревания в пути»,

«Смешанный фонд».

Чуть поодаль стояла табличка поменьше: «Технический отбор».

Сотрудники пришли молча. Никто не шутил, не перешептывался. Синицына стояла в первом ряду, босиком, глядя в землю. Рядом переминался Кравченко.

На импровизированной трибуне вновь стояли три горшка. Фикус был протерт спиртом снаружи и внутри, и сиял. Кактус грозно топорщился. Драцена застыла в своей вечной укоризне.

Завхоз держал в руках итоговую ведомость.

— Товарищи, — начал он голосом, лишенным всяких интонаций. — Мы подошли. Ваш вклад в озеленение будет учтен при распределении удобрений на следующий сезон. Прошу приступать.

Никто не двинулся с места.

Тогда пожилой сторож в конце ряда наклонился, взял себя за ногу и для вида дернул. Потом просто вытащил ногу из земли.

— Куда? — спросил он.

— В штабель, второй сорт, — ответил завхоз.

Сторож кивнул, подошел к табличке «II категория» и лег. Сложил руки на груди. Закрыл глаза.

Это стало сигналом.

Сотрудники начали «выкорчёвываться». Кто-то делал это быстро, почти весело. Кто-то медленно, с достоинством, стараясь, чтобы процесс выглядел естественным.

Синицына наклонилась. Земля противно осыпалась с ног. Она выпрямилась, отряхнулась, сделала шаг, другой. Остановилась между табличками.

— Вторая, — не глядя, сказал завхоз.

Она кивнула и легла. Рядом уже лежали коллеги. Ровные ряды тел, как на параде.

Сначала было тихо. Потом по рядам пошел шепот:

— Долго лежать?

— Сказано — ждать переработки.

— А переработка — это чего?

— Не знаю. Может, в макулатуру? Или в перегной?

Кто-то нервно хохотнул. Смех быстро утих.

Штабеля росли. В первой категории, лицом вверх, с чувством собственного достоинства, лежало начальство. Во второй — основная масса. В «смешанном фонде» лежали двое — их никак не могли классифицировать. Завхоз подходил, смотрел, вздыхал и перекладывал.

Солнце поднялось выше. На площади ровными рядами лежали люди. Тихо. Только ветер шевелил одежду.

Прошел час. Другой.

Никакой «переработки» не начиналось. Никто не приходил. Никаких машин, никаких указаний.

Кто-то приподнял голову.

— Может, уже всё?

— Лежите, — автоматически ответил завхоз, но голос его звучал неуверенно.

Он посмотрел на сцену. Горшки стояли неподвижно.

Ещё через полчаса кто-то сел. Потом другой. Синицына открыла глаза, приподнялась на локте.

— А дальше-то что? — спросила она громко, в полный голос.

Никто не ответил.

Завхоз перелистнул последнюю страницу ведомости. Там было написано: «Сбор урожая провести, итоги доложить». И всё. Инструкции по обратному превращению людей из «урожая» в сотрудников не прилагалось.

Он поднял голову и посмотрел на горшки.

Несколько секунд было тихо. Потом горшок с Фикусом приподнялся. Из-под него показались начищенные сапоги.

— На сегодня... достаточно, — устало сказал он.

Из-под Драцены выбрался долговязый мужчина, стряхивая с пиджака труху. Кактус отстегнул колючки и потянулся, хрустя суставами.

— Давно пора, — буркнул он.

Люди на площади начали вставать. Сначала неуверенно, потом быстрее. Отряхивались, поправляли одежду, искали обувь.

— Завтра к восьми? — спросил кто-то у завхоза.

— По расписанию, — ответил тот. — С вещами, наверное.

Синицына поднялась, одернула юбку. Посмотрела на пустые горшки на сцене, на примятую землю, на колышки с табличками.

— Смешной фонд, — прочитала она вслух табличку рядом с собой. Плюнула и пошла к проходной.

Зимой коренизацию объявили досрочно выполненной.

В итоговом отчёте значилось:

«100% населения укоренено. 0% сопротивления. 0% вырубок. Дальнейшее углубление признано нецелесообразным в связи с промерзанием грунта».

В приложении мелким шрифтом было приписано:

«Все случаи несоответствия устранены путем пересмотра критериев укоренения и введения понятия “скрытая корневая система”. Лица, не обнаружившие корней при внешнем осмотре, признаны укорененными внутренне, что подтверждено их собственным заявлением и партийной поручительством».

В кабинете Генерального секретаря по-прежнему стоял Фикус. Массивный, важный, с лакированными листьями.

Уборщица тетя Паша, моя пол, спросила как-то у секретаря:

— А он настоящий-то? Или как?

Секретарь, заполнявший очередную «Ведомость зимнего покоя», поднял голову и посмотрел на Фикус. Потом перевел взгляд на тетю Пашу.

— А какая разница? — устало сказал он. — Листья есть. Горшок есть. Подписывает исправно. Значит, настоящий.

Фикус стоял неподвижно. Молчал. Выделял кислород. Или не выделял — этого уже никто не проверял.

Важно было другое: он стоял. А все остальные — вокруг. И это устраивало решительно всех.

***

Архивное примечание:

Дальнейшие документы за 1934–1935 и последующие годы отсутствуют. В папке найдена короткая записка, написанная карандашом на обрывке газеты «Сельская новь»:

«Никто не пустил корни. Но все научились стоять неподвижно, когда смотрят. И этого оказалось достаточно, чтобы войти в историю как эпоха великого укоренения».

Подписи не было. Только бурое пятно, похожее на след от удобрений.