Корейская эпопея, или Вкусные собачки

Значит, так, друзья мои. Собирался я рассказать вам про корейское экономическое чудо, про эти небоскрёбы из стекла, про хай-тек, про всех этих деловых людей, которые носятся по Сеулу с такими лицами, будто от их скорости зависит вращение Земли, магнитное поле планеты и курс валют в соседней галактике.

Про стартапы, про электронные пропуска в туалет, про кофейни на каждом квадратном метре и роботов, которые кланяются тебе в банках с таким достоинством, будто у них ипотека и двое детей-андроидов.

А в итоге вся суть корейского характера открылась мне не в офисе «Самсунга» и не в стеклянном лифте на сто двадцатом этаже, а в маленькой, дымной палатке на задворках ночного рынка.

И открылась через запах.

Через особый, пряный, дразнящий и немножко пугающий запах жареного мяса. Такой запах, который сначала вызывает аппетит, а через секунду — философские сомнения в устойчивости мироздания.

Но, как водится, всё по порядку.

Дело было в Сеуле. Я приехал по делам, остановился у своего старого приятеля, корейца по имени Ким.

Ким — человек современный. Говорит на трёх языках, одевается в итальянские пиджаки, пьёт исключительно дорогой односолодовый виски и рассуждает о криптовалютах так, будто сам их лично печатает по ночам на государственном станке.

Словом, гражданин мира. Человек, у которого паспорт толще романа Толстого, а телефон умнее большинства его родственников.

Он водил меня по футуристическим небоскрёбам, кормил в ресторанах с молекулярной кухней, где блюда подавали в пробирках, пинцетом и с выражением скорбного достоинства, как органы для пересадки, и вообще создавал впечатление, что Корея — это сплошной сияющий техногенный рай, где даже тараканы, наверное, бегают по расписанию и с электронными чипами.

А потом наступил вечер пятницы.

Ким посмотрел на меня каким-то странным, заговорщицким взглядом, каким обычно смотрят люди перед тем, как предложить:

— А давай сделаем глупость. Очень культурную, но глупость.

И сказал:

— А теперь я покажу тебе настоящую Корею. Ту, которую не показывают туристам.

Я, наивный, обрадовался.

Подумал: наконец-то древние храмы, медитации, может, чайная церемония, бамбуковые рощи, монахи, молчание, смысл жизни в чашке зелёного чая…

Мы сели в его дорогой седан и поехали.

Но не в горы.

А в какой-то промышленный район, где среди гаражей, складов и бетонных коробок ютились палатки с яркими неоновыми вывесками, мигающими так нервно, будто у них тоже переработка и невроз.

Воздух здесь был густым и сложным:запах угольного дыма, запах чеснока, запах красного перца, запах алкоголя, и…

чего-то ещё.

Что-то знакомое, но неуловимое.

Запах, который сидит где-то в подсознании между ветеринарной клиникой, мокрой шерстью и плохо выстиранным пледом.

Ким остановился у одной из таких палаток.

На вывеске красовались иероглифы, которые он перевёл как:

«Особые деликатесы. Только для ценителей».

Фраза «только для ценителей» в подобных местах обычно означает:

«Плакать будете, но вслух не признаетесь».

Внутри было шумно, тесно, насквозь пропахло дымом и жизнью.

Причём жизнью в её максимально концентрированном виде: без вентиляции, без дезодоранта,
без психологических границ, и без стремления понравиться санитарным службам.

За столиками сидели мужики в простой одежде, уже изрядно выпившие соджу, и с жаром что-то обсуждавшие, активно жестикулируя палочками, как дирижёры симфонического оркестра имени Похмелья.

Нас усадили в уголок.

Ким что-то быстро сказал пожилой хозяйке.

Она была маленькая, сухая, как копчёная рыба судьбы, с лицом человека, который пережил три войны, пять реформ и тысячу туристов.

Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом мясника-философа.

Сказала Киму что-то строгое.

Ким кивнул.

— Что она сказала? — насторожился я.

— Она спросила, — спокойно перевёл Ким, — слабые ли у тебя нервы, слабое ли сердце и склонен ли ты падать в обморок при виде правды жизни.

— И что ты ответил?!

— Что нервы слабые, сердце среднее, а характер — как у варёной лапши, — честно сказал Ким.

Хозяйка одобрительно хмыкнула.

Это было хуже, чем сочувствие.

Это было признание профессиональной пригодности.

На стене висело меню, приклеенное скотчем.

Ким заметил мой взгляд:

— Хочешь, переведу?

— Очень.

— Вот:
«Суп долголетия», «Мясо бодрости»,«Отвар для мужской силы»,«Тушёная радость стариков»,и… — он замялся, — «Особое мясо верного друга».

— Это что за литературный кружок? — прошептал я.

— Так слово «собака» писать не любят, — пожал плечами Ким. — Туристы нервные. А так — поэтично. Даже трогательно.

За соседним столом кто-то громко произнёс тост:

— Если жизнь тяжёлая — ешь тяжёлое мясо!

Все засмеялись и выпили.

Другой добавил:

— А если жена строгая — ешь два раза!

Третий, заметив меня, ткнул пальцем:

— О! Иностранец!

Что-то сказал Киму.

Ким перевёл:

— Он говорит, что по твоему лицу видно — ты ещё не знаешь, кто ты сегодня поужинаешь.

Мне это не понравилось.

Ким налил мне в крохотную стопку соджу.

— Сегодня, — сказал он торжественно, — мы будем есть поссин-тан.

— А что это?

— Это суп. Очень питательный. Очень традиционный. Особенно популярен летом.

Соседний стол радостно поддержал:

— Летом хорошо! Пот льётся — мясо помогает!

— И дух укрепляет!

— И характер!

— И брак! — добавил кто-то без всякой связи с темой.

Через несколько минут хозяйка принесла две большие каменные миски.

Пар был густой, аромат — тяжёлый, тёплый, мясной, пряный.

Я попробовал бульон.

Вкусно.

Очень.

Насыщенно.

— Отличный суп, — сказал я. — А из чего он?

Ким выпил соджу, посмотрел мне в глаза и сказал:

— Из собаки.

Внутри меня что-то аккуратно село на корточки и заплакало.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

За соседним столом радостно зааплодировали.

— Он узнал!
— Молодец!
— Теперь обратно не развидит!

Хозяйка подошла и поставила рядом тарелочку с кимчи.

— Это заедать, — строго сказала она. — Чтобы душа не ушла раньше тела.

Я не стал уточнять, что именно она имеет в виду.

Я сидел, ошеломлённый.

Передо мной была не просто еда.

Это была культурная диверсия в горячем виде.

Это была дипломатическая нота, сваренная на косточке.

Это была тарелка, в которой плескалась вся история взаимоотношений человека и его совести.

Я посмотрел в миску.

Потом на Кима.

Потом снова в миску.

Бульон невинно подрагивал. Пар поднимался вверх, как будто сам суп пытался улететь от собственной сути.

— Ты… шутишь? — выдавил я.

— Ни капли, — покачал головой Ким. — Поссин-тан — суп из собачьего мяса. Очень старинное блюдо. Считается, что придаёт сил, особенно мужских, помогает от жары. Раньше его ели в основном старики в деревнях. Теперь — это такой… специалитет. Для смелых. Для настоящих мужчин.

Соседний стол моментально включился:

— Для мужчин, у которых не дрожит рука!
— И желудок с характером!
— И жена боится!

— А туристы? — спросил кто-то.

— Туристы плачут, — философски сказал другой. — Но платят.

Хозяйка подошла ближе, прищурилась:

— Если станет плохо — скажи сразу. У меня есть рис. Рис всех мирит с жизнью.

— А если станет очень плохо? — спросил я.

— Тогда ещё рис, — пожала плечами она. — И чай.

Я сглотнул.

Мясо в супе выглядело теперь иначе. Не хуже. Страшнее.

Оно больше не было просто мясом.

Оно стало биографией.

— Не надо думать о домашних собачках, — сказал Ким, заметив, как я застыл. — Для этого есть специальные фермы. Специальная порода. Ну, как у вас свиньи или куры. Это просто мясо. Очень вкусное, кстати. Попробуй ещё, не думай.

— Легко сказать — не думай, — пробормотал я. — У меня в детстве пёс был умнее половины одноклассников.

— А свинья умнее собаки, — спокойно ответил Ким. — И тоже может смотреть в глаза. Но бекон ты ешь?

Соседний стол поддержал:

— Свинья — философ!
— Но вкусная философия!

Я зачерпнул ложкой ещё кусок.

Рука дрожала.

Внутри меня шёл митинг:

— Предательство!
— Варварство!
— Но вкусно же…

Я попробовал.

Мясо действительно было нежным.

Бульон — густым, пряным, честно сваренным.

Желудок принимал.

Душа протестовала.

Сознание писало жалобу в неизвестную инстанцию.

Я ел, как человек, подписывающий договор, не читая мелкий шрифт.

— Ты ешь, как чиновник на переговорах, — заметил кто-то. — Медленно и с трагедией.

— Он думает, что это его последний ужин, — сказал другой.

Хозяйка хмыкнула:

— Все так думают. Потом заказывают добавку.

Я перемещал мясо по тарелке, создавая иллюзию активной гастрономической деятельности.

Бульон выпил весь. Он был действительно хорош.

Ким был доволен, как преподаватель после удачного экзамена.

— Молодец. Ты прошёл посвящение. Теперь ты понимаешь Корею чуть глубже. Не только снаружи — блестящую и технологичную. Но и изнутри — сложную, противоречивую, с древними традициями, которые не вписываются в вежливые буклеты для туристов.

Соседний стол поднял стопки:

— За нового почти корейца!
— Чтобы желудок помнил, а сердце не обижалось!
— Чтобы смартфон обновлялся, а душа не зависала!

Все выпили.

Я тоже.

Соджу теперь казалась лекарством.

И слабым обезболивающим.

Мы вышли на улицу.

Ночной Сеул сиял.

Неон переливался всеми цветами технологического оптимизма.

Рекламные экраны показывали людей с идеально белыми зубами, пьющих витамины, покупающих квартиры и уверенно улыбающихся будущему.

А я стоял с ощущением, что внутри меня только что произошло археологическое открытие.

Мы сели в машину.

Ким завёл двигатель.

В салоне пахло кожей, дорогим освежителем воздуха и успехом среднего класса.

Но мне казалось, что от меня пахнет иначе.

Будто я вёз с собой небольшой передвижной музей доцифровой эпохи.

Запах палатки, бульона, дыма и древнего прагматизма ехал со мной, как нелегальный пассажир без билета.

— Тебе плохо? — спросил Ким.

— Нет, — сказал я. — Мне… культурно.

Он улыбнулся.

— Это хорошо. Культура должна быть немного тяжёлой для пищеварения.

Мы ехали по ночному Сеулу.

Город сиял, как витрина будущего, которую забыли выключить на ночь.

Стеклянные башни тянулись вверх, как гигантские флешки, воткнутые в материнскую плату планеты. По эстакадам неслись машины, похожие на хромированные жуки с фарами вместо глаз. На экранах домов размером с футбольное поле красивые люди рекламировали кредитные карты, витамин D и вечную молодость кожи.

Каждые десять метров — новый небоскрёб, новый банк, новый стартап, новая клиника по коррекции судьбы через исправление формы подбородка.

— У нас тут район айти-компаний, — небрежно сказал Ким. — А дальше будет кластер биотехнологий. А вон там — жильё для тех, кто эти технологии уже оплатил.

Я кивнул.

Но при этом мне казалось, что я везу внутри себя кастрюлю.

Невидимую.

Древнюю.

Кипящую.

Она тихо булькала где-то между желудком и экзистенциальным отчаянием.

Запах из палатки, несмотря на все усилия автомобильного освежителя с ароматом «альпийская свежесть», время от времени прорывался наружу, как пар из щели между эпохами.

Я ловил себя на странной мысли:

если сейчас открыть дверь машины, то из неё выйдет не человек, а культурный компромисс в фазе активного переваривания.

Слева — реклама смартфона, который может измерять пульс, уровень стресса и степень счастья.

Справа — мой желудок, который только что согласился сотрудничать с млекопитающим, охранявшим человечество тысячи лет.

В зеркале заднего вида я увидел собственное лицо.

Лицо человека, который сегодня узнал слишком много о глобализации.

— Забавно, — сказал я вслух. — Вы создаёте самые сложные микросхемы в мире… и одновременно варите суп по рецептам бронзового века.

Ким усмехнулся.

— А что? Удобно. Утром — смартфон. Вечером — бульон. Баланс.

— Баланс, — повторил я. — Инь и ян. Процессор и кастрюля.

— Ты смеёшься, — сказал он. — А мы просто не видим противоречия.

Он сделал паузу, перестраиваясь в другой ряд.

— Ты думаешь, прогресс отменяет прошлое. А он его просто упаковывает в более красивую коробку.

Я посмотрел в окно.

На билборде девушка в белом халате держала пробирку с надписью:
«Будущее начинается сегодня».

А чуть ниже, в переулке, за пластиковыми занавесками палатки, наверняка уже варился новый котёл с прошлым.

Тихо.

Без рекламы.

Без логотипа.

Без презентации для инвесторов.

Мне вдруг стало ясно: Корея — это не страна контрастов.

Это страна одновременности.

Где эпохи не сменяют друг друга, а сидят за одним столом.

Одна — с ноутбуком.

Другая — с половником.

И обе уверены, что делают всё правильно.

Когда мы подъехали к дому Кима, я вышел из машины и вдохнул холодный ночной воздух.

Он был чистым.

Почти стерильным.

Пах асфальтом, озоном и кредитоспособностью.

И всё равно где-то глубоко внутри меня ещё жила та палатка.

С её дымом.

С её хозяйкой.

С её честным меню без эвфемизмов.

С её философией:

«Если можно сварить — значит, можно».

Мы попрощались.

Ким пожал мне руку.

— Если захочешь, в следующий раз попробуем острое. Там вообще просветление наступает.

— Я подумаю, — сказал я. — Если доживу до следующей командировки.

Он рассмеялся.

А я пошёл в квартиру, лёг на кровать и посмотрел на свой телефон.

Экран загорелся.

Уведомления.

Письма.

Новости.

Курс валют.

Погода.

Прогнозы.

Мир сообщал мне, что всё под контролем.

Что человечество движется вперёд.

Что технологии спасут.

Что будущее безопасно.

Я выключил экран.

Закрыл глаза.

И отчётливо понял:

можно придумать смартфон, который заменит кошелёк, камеру, часы, врача и психотерапевта.

Можно создать автомобиль, который сам едет, сам думает и сам паркуется.

Можно построить город, который светится, как новогодняя ёлка для взрослых.

Но если в глубине культуры по-прежнему кипит бульон из старых привычек, древнего голода и практичного отношения к жизни,

то все эти гаджеты — всего лишь дорогие ложки.

Красивые.

Умные.

С сенсорным управлением.

Но всё равно ложки.

А суп остаётся прежним.

Наваристым.

Противоречивым.

Иногда вкусным.

Иногда морально сомнительным.

И всегда — горячим.

Так что, когда в следующий раз кто-нибудь восторженно скажет:

«Посмотрите, какая технологичная страна!»

я, возможно, кивну.

А потом мысленно добавлю:

«Да. Очень технологичная. Особенно в вопросах древних рецептов и устойчивого развития бульона».

И это, пожалуй, самый честный баланс между будущим и прошлым, который мне довелось попробовать на вкус.

Причём буквально.