Королева для Отто: «От плена до трона»

Весна 18.. года была на редкость дождливой, отчего дороги королевства Арвеллин превратились в топкие реки грязи. В такой вечер даже самый отчаянный путник искал пристанища под крышей, и трактир «Последний рубеж», стоявший на перекрёстке двух больших дорог, гудел, как потревоженный улей.

Здесь, в дымном мареве, смешивались запахи дешёвого вина, жареной дичи и сырой шерсти. Здесь торговцы спорили с контрабандистами, а беглые солдаты делились последними новостями с ворами, чьи взгляды скользили по кошелькам соседей быстрее, чем лезвие флиссе́та. Но был в этом хаосе один островок тишины — угол у камина, где за массивным дубовым столом сидела она.

Её звали Екатерина д’Анже, и она не походила ни на кого в этой зале. На ней не было пышных кринолинов, лишь практичный дорожный камзол из тёмной кожи, облегавший высокий, гибкий стан, и прочные сапоги. Рыжие волосы, цвета осеннего дуба, были туго заплетены в косу, уложенную короной вокруг головы. Она не пила, не играла в кости. Перед ней лежала карта, кружка мёда и кинжал необычной работы — тонкий, как жало, с рукоятью из чёрного дерева. Всё в ней, от прямой спины до спокойного, изучающего взгляда серых глаз, говорило о целеустремлённости и опасном ремесле. Она была охотницей. А её дичь носил имя, от которого замирали сердца у почтенных граждан и загорались глаза у подонков: Отто фон Драхенфельс.

«Волк Арвеллина», «Тень на троне», «Непойманный». Говорили, он украл корону принца Тевранского, что его состояние сравнимо с казной малого королевства, а сеть его сообщников опутала пол-Европы. Королевская жандармерия разводила руками. Но не Екатерина. Для неё это было делом чести и… личным счётом.

Её размышления прервал внезапный шум у входа. Дверь распахнулась, впустив вихрь холодного ветра и дождя. На пороге стоял человек. Высокий, в длинном, промокшем до нитки плаще с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Он сделал шаг вперёд, и свет факелов упал на его руки — изящные, с длинными пальцами, в безупречных перчатках, несмотря на дорогу. Он сбросил плащ на протянутую руку трактирщика, и в зале пронёсся сдержанный шёпот.

Отто фон Драхенфельс — ибо это был он — выглядел не как разбойник с большой дороги, а как уставший аристократ. Черты его лица были утончёнными и бледными, глаза — цвета тёмного янтаря, холодные и насмешливые. Он был одет в чёрный бархатный камзол, безукоризненно сидевший на его широких плечах. Его взгляд, лениво скользнувший по залу, на мгновение задержался на углу у камина. На серых глазах, смотревших на него без страха, но с ледяным recognition.

Он улыбнулся — улыбкой, лишённой тепла, но полной какого-то дьявольского обаяния — и направился к стойке, как будто не замечая, что его только что опознали. Это было дерзостью высшей пробы.

Екатерина не двинулась с места. Она ждала, пока он закажет вина, пока снимет перчатки, пока сделает первый глоток, расслабленно оперевшись о стойку. И лишь тогда, бесшумно, как тень, поднялась.

— Месье фон Драхенфельс, — её голос, низкий и звонкий, как удар стали о лёд, разрезал гул трактира. — Вы арестованы именем короля.

В мгновение ока в её руке блеснула изящная, но грозная рапира, появившаяся будто из ниоткуда. В зале воцарилась гробовая тишина. Отто медленно обернулся, его янтарные глаза встретились с её серыми.

— Мадемуазель д’Анже, — произнёс он с лёгкой, почти театральной, грустью. — Я слышал, вы настойчивы. Но неужели в такую погоду? Не предложите ли лучше бокал вина? Из Тосканы, 1772-го… Он способен смягчить даже самое суровое сердце.

— Ваши чары здесь бессильны, — холодно парировала Екатерина. — Руки за спину. Не заставляйте меня применять силу.

Он вздохнул, как взрослый, уставший от шалостей ребёнка, и с показной покорностью протянул руки. Её тонкие, но невероятно сильные пальцы быстро связали его запястья крепкой сыромятной верёвкой особым, «рыцарским» узлом, который знали лишь немногие. Пленник даже не поморщился.

— Превосходная работа, мадемуазель, — заметил он почти одобрительно. — Мой комплимент вашему учителю.

Игнорируя его, Екатерина толкнула его к выходу. Она была настороже. Но Драхенфельс вёл себя как агнец. Он даже философски рассуждал о превратностях судьбы, пока они поднимались по скрипящей лестнице в отведённую ей комнату — каменную клетку с кроватью и столом.

— Вы позволите мне провести ночь в кресле? — попросил он, кивнув на грубый стул у камина. — Эти старые раны на плече… Цепи им не товарищ.

Её взгляд был подобен лезвию. — Вы останетесь связанным.
— Но, конечно. Я лишь прошу о малой толике комфорта для человека, завтра отправляющегося на эшафот. Или в рудники? Впрочем, какая разница.

Что-то в его тоне — не жалость к себе, а усталая ирония — на мгновение задело её. Она помнила досье: он был мастером манипуляции. И всё же… эшафот. Мысль об этом оставляла во рту горький привкус, даже когда речь шла о негодяе. Она молча указала ему на стул, приковав одним концом верёвки к тяжёлой железной скобе в стене. Сама же села на кровать, положив рапиру на колени. Её взгляд не отрывался от пленника.

Ночь тянулась медленно. Отто, казалось, задремал. В трактире стихли голоса. Только вой ветра и потрескивание дров нарушали тишину. Бдительность Екатерины, заострённая годами опасностей, под влиянием усталости и монотонного шума начала давать сбой. Её веки тяжелели.

А в углу, в кресле, Отто фон Драхенфельс, чьи изящные руки давно и незаметно освободились от узла (ибо кто знал о «рыцарских» узлах лучше, чем тот, кто их изобрёл?), приоткрыл один глаз. В его янтарной глубине вспыхнул недобрый огонёк торжества. Первый акт мелодрамы подходил к концу. Второй, более кровавый, должен был начаться с рассветом.