Корона

- Люди ослеплены, их души черны, разум сожжён огнём безумия, Хальгиф. - Старик покачивался на кресле, еле шевеля губами. Предсмертный кашель, гигантские тени от пламени, отопленной последними дровами, печки. Названный Хальгифом мальчуган подошёл, неся единственной, правой руке свежие полена. Сев на одно колено, парень кинул дрова около печи, остановившись смотреть на огонь, медленно возгорающий и в его глазах, заполняя пустоту яркими язычками пламени.

- Ты услышал мои уста, мальчик? - Взгляд Хальгифа расшатался. Не поворачивая голову, тот спросил в ответ

- Услышал что?

- Здешние, как и там, в континенте Лаврус, обезумели от Короны. Ох, мальчик мой, отсутствие твоей руки - сдерживающий фактор от твоей же гибели. - Голос старика хриплый и жалостный к Хальгифу.

- Знаю, Ормак. Может я и помру там, в ледяных горах Альмока, но хотя бы докажу, что сердца, презренных народом, инвалидов тоже бьются мечтой надеть Корону.

- Глупый. Глупый юноша. Ты ни черта не смыслишь, что творится там. - Вместе с тоном повысился и кашель, старик начал харкать бордовой густой кровью, в свой серый платочек

- С тобой всё в порядке, Ормак? - Спокойно спросил юноша, продолжив концентрироваться на пылком огне в печи, жадно съедающий дрова, щедро дарованные Хальгифом.

- Сегодня моя последняя ночь. Звёзды больше не укажут мне путь. Вены пустеют, я кровоточу, изнутри. Ты выкопал яму? - Тихо пробормотал Ормак.

- Ага, было тяжко.

- Лопата ржавая была?

- Не из за этого... - Спрятался Хальгиф за свой шарф.

- Пока ты не закрыл глаза, старик, этот огонь будет согревать наш очаг. После, завтра, я уйду. Мне здесь больше делать нечего.

- Моя душа останется здесь. С короной на голове сюда не возвращайся, Хальгиф.

- Не придётся. И, Ормак, твой меч..

- Нет. - Твёрдо заявил умирающий. - Своё оружие ты заслужишь по пути. - За этими словами поступила сплошная тишина. Время близилось к полночи, Ормак тяжко закрыл глаза, в свой последний раз. Алые линии прошли с его приоткрытого рта, капая по тому же платку на его коленях. В печке остался лишь серый уголь.

Воскресное утро, именно в этот день писчее перо прошлось по жизни Хальгифа, написав росчерком грань. Грань, ставшая точкой невозврата в прошлое и началом для будущего. Хальгиф первым делом, встав с кровати, посмотрел в окно. Мёрзлое стекло с узорчатыми извилинами от вчерашней ночи, мутно пропускало первые проблески солнечных лучей. В нём отражение показывало не успевшее возмужать лицо, глаза спрятались за спустившиеся рыжие локоны. Ночная рубашка расстёгнута, обнажая грудину и живот с впадиной. Швы на месте сердца были самой таинственной и затуманенной чертой его молодого тела. Юноша, подтянув рукав к запястью, начал протирать им обмороженное окно. И вот, перед ним предстоял повседневный пейзаж на ручеёк, несущий в себе мощный поток жизни, порой, для Хальгифа и Ормака, в буквальном смысле. Но что то было по-другому. Заря передалась с лучей утреннего солнца в глаза Хальгифа, разжигая в нем решимость к путешествию. Выйдя из комнаты, в главный зал дома, там, где сидел старик Ормак, мёртвый и потухший, как и печка около него. Лишь угольки излучали небольшой серый дымок. Вчера ночью, когда Хальгиф поздно зашёл домой, тот не успел разглядеть изменения. Картины, всегда закрытые белым полотном, одна из них была подозрительно приоткрыта, будто Ормак хотел полюбоваться ею в последний раз. Юноша около года знал про неминуемую смерть своего близкого, и был к этому более, чем готов. Хальгиф подошёл к вешалке у порога, достал оттуда свою дорожную одёжку, затем встал к сидящему Ормаку лицом. Он поднял на руку его безжизненное и холодное тело, подкинув на плечо. Открыв дверь, Хальгиф вышел за неё, делать в доме было нечего, подготовился он ещё вчера, забрав с собой всё необходимое в пути. Ветер щекотал менее утеплённые участки тела, свет в своём утреннем пике, ударил по глазам. Только неделю назад выпал первый снег, поэтому сквозь белый ковёр хлопьев просачивалась травинка, а сам снег был нежный и чистый. Хальгиф потаскал труп Ормака к большому деревянному столу во дворе, куда тот его и положил. Взяв из кармана кошель, а оттуда две монеты из заработанных им для отправки в континент. Хальгиф закрыл глаза своего учителя этими двумя серебряными кружками. Монеты блестели при утренней заре. Если и не жажда власти, то ярхи точно движут жителями одного захудалого портового городка недалеко от их дома. Туда Хальгиф и собрался выезжать на лошади, чьё периодическое фырканье и топот копытами разбавляли тишину во дворе. Ормак не был кузнецом, но верил, что каждое тело после своей смерти должно испытать на себе пламя ковки. А его может дать только печь кузни, та, что готовит сплав для создания орудий убийства. Душа воина - сильнейшее оружие, именно она должна переплавиться в пламени и воссиять, подобно металлу. Чем жёстче будет закалка трупа, тем сильнее он станет в извечном бою Сааркад, что разгорается огнём на небесах, на загробном мире после смерти. Плавильня выкопана со вчерашнего дня, а ритуальный пергамент в сумке, ждёт своего часа. Тело тяжёлое, за свою жизнь Ормак повидал, узнал, осознал и сразил много чего, оттого и его душа велика, грузна. Пока труп не будет сожжён в огне плавильной, душа не обретёт покой и не покинет материальную оболочку. Ормак обещал, что останется здесь, в лачуге рядом с ручейком. Здесь, в дома, где он пришёл сильным воином и ушёл слабым стариком. Как бы то ни было, Хальгиф смог дотаскать тело до плавильной ямы. Осталось лишь использовать пергамент, чтобы сжечь Ормака, высвободить его сущность, поднести к руке Божьему и направить к Сааркад.

Старик Ормак для Хальгифа был не только отцом, а тем, кто подарил надежду, объяснил устройство мироздания и обучил частицей того, что знал сам. Будь воля учителя, он бы дал ученику все знания, скопленные за его прожитые десятилетия. Но старик был убеждён, что Хальгифу предстоит многое узнать на своём опыте, выстраивая свою картину окружающего мира кирпичик за кирпичиком.

После кропотливой подготовки тела к перековке, пришло время Хальгифу отпустить с себя бремя и достойно похоронить своего учителя. Ормак лежал в позе эмбриона, готовясь переродиться. Правая рука потянулась к карману и достала оттуда кусок пергамента, изрисованный рунами. Древние изобрели алфавит, символы которого наделены особой магией захоронения, агнекором. Магия редка и не каждый заслуживает её использования.

- Отец, пусть душа твоя сольётся с богиней Сааркад и ты заслужишь достойное загробное существование. Агнекор! - Хальгиф бросил клочок бумаги прямо в яму, сразу же отойдя на пару шагов назад, как его учил Ормак. Огонь пылал настолько яркий и сильный, что возвысился на футов пять над ямой, заполонив ее полностью. Жара не вредила пареньку, а, скорее, согревала тем фактом, что теперь Ормак в лучшем месте и был туда отправлен по всем традициям. Огонь ярче десятка звёзд на небе, пылал около пяти минут пока последние его язычки не угасли от морозной стужи. Ветер становился всё сильнее, Хальгиф знал, что скоро начнет падать снег, зимний дождь, предшественник смерти самой природы. Всегда так, при смерти человека, будто сами облака оплакивают его, выливая горькие слёзы в виде осадков. Юноша наблюдал за небосводом, как тучи постепенно приближались, как морской флот, готовый разгромить всё на своём пути, вид завораживающий и грозный. Хальгиф и не заметил, как звук лошадиных копыт, отличных от Макрити, начало доноситься со стороны лесной дороги, по которой, обычно уже никто не едет. Никто, кроме Э́рнара. Когда тот появился в поле зрения, лошадь сбавила ход и мужчина, одетый в, потрепаное временем, плотное пальто, в шапку и варежки, глупо смотрящие на его худощавых руках, приготовился спешиться. Молчание прервалось его хриплым и растерянным голосом:

- Прими мои соболезнования. Ормак был хорошим человеком. До чего больно смотреть на то, как он проходит церемонию агнекора в одиночестве. - Хальгиф после слов мужчины, перевел грузный взгляд на него, сжав губы и, погодя, произнес.

- С ним был я, Эрнар. Может, он бы никогда не доверил мне свою жизнь в бою, но последние несколько лет.. Его жизнь оберегал я, однорукий инвалид. - И тот демонстративно повернулся к нему левым боком. Эрнар знал мальчика, ещё с тех пор, как они каждое утро виделись у церкви, в городке Хеттен, вдвоем были изгоями общества. Потерянный малолетний калека, изначально без возможностей выбраться в люди, и местный доходяга, давно их потерявший. Эрнар, не разглядев в юноше былого мальчугана, спешился и подошёл к дымящейся яме, стоя напротив к Хальгифу.

- Куда держишь путь? Ваш дом пустеет на глазах, ты уже собрал вещи. - Проговорил Эрнар. Губы его трескались, рука сама по себе сжимала и разжимала кулак, будто под ритм ударов сердца, пальцы замёрзли, второй он почёсывал свою седую, чуть грязную бороду, простирающуюся до грудины.

- Обратно в Хеттен. - С решимостью ответил Хальгиф. Поразмыслив пару мгновений, он взял в руки ржавую лопату и приступил закапывать яму, где лежал труп Ормака. Эрнар же, не присмотрев нигде второй экземпляр лопаты, начал ногой засыпать землёй, проговаривая про себя погребальную молитву.

- Ормаку свезло. Уйдя в эти острова с позором, он умер, вернув честь. - Сдерживая слёзы, сказал Эрнар. Хальгиф хотел было бы спросить, но усердно работал с лопатой. Но, мужчина сам объяснил.

- И тебе свезло. Нет ничего такого в том, чтобы хоронить своего отца. Негоже, когда родители... отправляют в последний путь своих детей.

- Ты про Винсента?

- Ага - обе резко замолчали. Но лопата нет, Хальгиф никуда не отправиться, пока не зацветёт ландыш...

- Ландыш появится. Сааркад долго пыталась взять к себе душу Ормака, душу настоящего воина, в чьих жилах течёт густая кровь войны. Уж я то его запомнил именно таким. - Продолжил Эрнар, пристально глядя на лопату. Снова тишина. Земля, уже в перемешку с девственным снегом, горела от плавильни. Хальгиф закончил, пот стекал с его лба, капли сдувались от усилившегося ветра с востока. Эрнар сел на лошадь, да и Хальгифу бы, но он присел на пенёк, раскинув ноги. Протерев пот, тот вскоре встал и надел шапку-ушанку, тяжело выдыхая. Тучи сгущаются, пожирая собой солнце, цикл утра заканчивается и на его смену приходит полдень. Хальгиф подошёл к Макрити, коню, особенному коню. Он и довезёт его до Хеттена, до континента, до короны. Оседлав Макрити, Хальгиф подошёл к лошади Эрнара. Обе, в молчании, они смотрели на могилу Ормака. Из пламени, жадно пытающегося выйти из под земли, разрастался побег. Наконец, пошли слёзы по лицу Хальгифа, тот начал покашливать от колючих чувств в сердце, рот горел от горя. И только Эрнар глядел за цветением ландыша. Небосвод заплакал вместе с Хальгифом, выпустив свою боль через белые частицы небес. Снежинки кружились в вальсе и сыпались, как хлопья. Первые предвестники снегопада коснулись ландыша и огонь начал потухать. Копыта сдвинулись с места вдоль дороги. Этот могильный цветок скоро исчезнет с глаз, но из сердца не выйдет никогда.