Корона и ворон

Смерть была с горьким гадостным привкусом. Сквозь черное облако мути Матьяш видел ее – седую старуху с косой, что склонилась над ложем. Лицо ее было недвижно и строго.

– Пора… – прошипела она, и слепящее холодом лезвие вознеслось в высоту, а затем опустилось.

Матьяш улыбнулся – колючая, рвущая боль отступала. Смерть была милосердна – она прекращала страдания. Не чувствуя тела, он поднялся на постели. Вокруг суетились, вздыхали, поспешно крестясь вслед холодному белому лезвию. Смерть не смотрела на них. Ее цепкие злые глаза прожигали Матьяша, сухие костлявые пальцы терзали косу.

– Пошли… – прошипела ему мертвоглазая смерть. – Время выш-шло.

Вдали замерцал ослепительный свет. Сиянье его разрасталось и крепло, стирая собой потолок. Взревели гремящие трубы. Матьяша схватило за шиворот и повлекло в высоту. Смерть скалилась узкой, как рана, улыбкой. Она помахала рукою Матьяшу. Он ощутил беспокойствие.

– Ты покидаешь меня? – спросил он пустоту тонким, ломаным голосом. – Что будет теперь?

Белизна наступала. В ее снежных всполохах Матьяшу почудился отблеск косы.

– Суд, о, великий король… – пробилось к Матьяшу сквозь белую хмарь. – Суд Божий и праведный. Так поспеш-ши.

И Матьяш полетел, точно птица, в искрящейся, белой, златой, кружевной пустоте. И было легко, и полет не кончался. В руках его было воронье перо, а на взмокшем челе – золотая корона. Она была неимоверно тяжелой. Матьяш попытался содрать ее, но корона была как влитая.

– Дон-н! – зазвучали печальные струны. – Динь-дон-дзынь!

Матьяш посмотрел пред собою. Земля устремлялась к нему. В ватной, белой, густой пелене облаков она была зыбкой и топкой. Корона давила к земле. Чугунная тяжесть ее повергала в тревогу.

– Суд Божий… так скоро… – с тоскою промолвил Матьяш.

Пелена облаков натянулась и лопнула. За ней была яркая зелень, безбрежный, густой, восхитительный сад. В саду были лани и кроткие агнцы, зубастые тигры и львы. Над каждым из них возносилось златое сияние.

– И лев будет рядом с ягненком… – припомнил Матьяш. – Мда, церковные книги не врали. Все очень серьезно…

В тоске он потрогал корону. Средь солнца и зелени она была очень нелепой.

– Иди ко мне, Матьяш! – как молния, пало с небес. – Суд Божий настал.

И Матьяш задрожал, и упал на колени, сжимая корону руками. Львы обступали его, кроткие, как кучерявые агнцы. Их сочные, желтые гривы цвели огневыми цветами.

– Я еще не готов… пощадите… – бормотал он, впиваясь глазами в траву. – Мой Господь… эм-э-э… ваше святейшество…

Зелень травы застилала глаза.

– Ты всю жизнь неготовый, – услышал Матьяш. – Вечно врешь и юлишь. Надоело.

Голос был ему странно знаком. Огневые цветы потемнели от прянувшей тени. Матьяш обернулся. Приминая траву, к нему шел Пий, папа римский, в белых папских одеждах со златыми крестами и высокой тиаре. Взгляд его был усмешлив.

– Трепещешь? – бросил ему римский папа отрывисто. – Правильно делаешь. Суд Божий суров, – глаза его сделались жесткими. – Знаешь, я Ему все рассказал, когда здесь очутился. И про золото, кое я тебе на богоугодное дело отдал. И про сорванный крестовый поход. И про ложь твою. И про мшелоимство. Впрочем, Он и так все, конечно же, знает, но я, понимаешь, для верности…

Корона терзала виски. Небо было оттенка густой, обжигающей меди.

– Я невиновен, – поспешно ответил Матьяш, – вот те крест, – он осенил себя знаменьем. – Меня самого обманули… ваше святейшество… боже…

Небо разверзлось слепящей, отрывистой молнией. Сквозь белое пламя ее на Матьяша обрушился голос.

– Виновен иль нет – разберемся! – холодно скатилось в траву. – Грехи твои тяжки. Ты будешь измерен и взвешен…

Из бледного облака с неба спустились весы. Звеня, закачались, на тонкой, невидимой нити.

– … и если найдем тебя слишком тяжелым, то будешь в аду, – сказал мстительно голос, – а если же легким до крайности – будешь отпущен ты в рай. Сравняв же свой грех и благодеяния – будешь в чистилище ты, о, великий король, до скончания времени. Итак…

Пий толкнул его в спину. Лицо папы сделалось каменным.

– А ну, поживее давай, – сказал бывший папа, – Господь ожиданья не любит.

Матьяш поднялся на дрожащие ноги. Матьяш поклонился весам с превеликою робостью.

– Отец наш небесный… осмелюсь сказать вам… – он замолчал, подавившись словами.

Пий кивнул с благосклонностью.

– Начинай, нерадивый, – вздохнул он. – Надо же хоть с чего-то начать свою исповедь. А дальше – оно как-то легче пойдет.

Весы угрожающе скрипнули.

– Это все увлеченье алхимией, боже, прости, – сказал сокрушенно Матьяш. – Еще с юности… грешен был… слышишь ли, Господи?.. – он покосился на небо.

В горячечном, жарком багрянце оно ожидало. Суд Божий вершился. Матьяш продолжал говорить.