Короткий поводок свободы

На подмосковной даче начинался новый летний день. Толстенькая десятилетка Лидочка доскребла остатки овсяной каши, отодвинула тарелку, притянула другую — с двумя ещё тёплыми сырниками под лаково-белоснежным покрывалом сметаны. С ними расправилась, прихлёбывая сладкий чай из ажурной, японского фарфора чашки. Потом с общей тарелки съела два бутерброда с колбасой и сыром. Облизала пухлые пальчики, откинулась на спинку венского стула и с облегчением выдохнула.

— Лидунчик, ты убралась в своей комнате? — звонким голосом спросила Лариса Моисеевна.

— Нет ещё, бабушка. Я сейчас после завтрака отдохну и пойду.

— А потом что собираешься делать?

— Ой, бабушка, даже не знаю. Мне совсем сегодня нечего делать! — покатала по плечам голову Лидочка.

— Как это нечего делать?! — взвилась Лариса Моисеевна. — Я не понимаю, как может быть нечего делать, если всегда можно пойти помыть унитаз!

Анатолий Соломонович безучастно слушал диалог жены с внучкой, переводил взгляд с телевизора на тарелку с творожным эльбрусиком, заботливо сооружённым Ларисой Моисеевной, и понимал, что сегодня уж точно нужно решиться сбежать на пару деньков домой, в город, хлебнуть большим глотком свободы, чтобы хватило потом на дальнейшую дачную жизнь.

Двадцать два года назад Анатолия с Ларисой познакомила общая подруга-бухгалтерша на предприятии. Никто не планировал женитьбу. Каждый хотел свободы: Лара — от надоевшего ленивца-мужа, Толик — от двух неудачных браков с тремя детьми на выходе. Но когда раскрылся адюльтер, честь Лары перед мужем — «поматросит и бросит» — потребовала защиты, и Толик, кавказский мужчина, немедленно её предоставил. К Анатолию Соломоновичу Лариса Моисеевна пришла не одна. Она пришла с пятнадцатилетней дочерью Элей и двухкомнатной квартирой на проспекте Вернадского. Так Толик, впервые женившийся по необходимости в двадцать лет, не приходя в сознание мужской свободы, оказался в третьем браке, обладающем всеми признаками счастливого.

В новом браке предприимчивая Лариса Моисеевна немедленно купила дачу. Инженер Анатолий Соломонович неспешно выстроил на даче дом по собственному проекту. С Элиным мужем — Лидочкиным папой — сделали проводку, подвели центральную канализацию, водонагрев, душ; обустроили земельный участок дорожками из рваного камня и тротуарной плитки. Летняя кухня, насосы, навесы, беседка, поленница для шашлыка, мангал – всё предусмотрели. Насажали деревьев и кустарников, разбили клумбы с однолетниками и многолетниками. Разработали систему точечного полива. Обустроили заезд для машин. В общем, действительно, ничего больше не оставалось, кроме как мыть унитаз.

— Толик, может, тебе кашку сварить, если творог не хочешь? Я Лидке овсянку варила, а тебе, может, манку?.. Яичницу будешь?.. Тебе чай или кофе? Вот кексы есть…

— Лар, я сейчас в город поеду. Нужно успеть до выходных кое-что в машине подшаманить.

Ободрённый этой своей невесть откуда взявшейся идеей про машину, не встретившей сопротивления жены, Анатолий повеселел. У него открылся аппетит. Он съел творог, несколько бутербродов, и даже хотел доесть остатки овсянки прямо из кастрюли, но Лара традиционно отказала ему в этом хулиганстве, выложив кашу на ажурное японское блюдце, не востребованное Лидочкой при чаепитии.
Посуда в московском доме и на даче была изысканной. Лариса Моисеевна пару десятилетий советского времени трудилась официанткой в гостинице «Интурист». Польская еврейка, она то ли была, то ли успешно казалась отпрыском аристократического рода. У неё был то ли природный вкус, то ли приобретённое чутьё на сто́ящие вещи. Манеры и правила, которые она террором насаждала в доме, были тоже с претензией на высшее общество. Стол к обеду всегда сервировался по строгим правилам этикета, цвет бумажных салфеток подбирался в тон скатерти, и сахар к чаю подавался кусковой, с щипчиками. Но это уже было заведено самим Анатолием: сахар только кусковой, даже если кусочкам этим предстояло моментально расплавиться в кипятке чашки с крепким и непременно чёрным чаем.

— Ты же завтра обратно, да? — обратилась Лариса к мужу. Он уже натянул брюки и застёгивал ремень. — Привези чёрного хлеба и моло́чки. Только ряженку бери у фермеров, ту, что в синих пакетиках, а творог — только пятипроцентный. И смотри: никаких «домиков в деревне»! Они сплошь на сухом молоке.

— Да ладно, понял уже! Денег сколько выделишь?

Он сунул в карман брюк сотовый, потом вытащил снова, проверил время и зарядку. Батарея почти умерла, но до дома хватит, а вырубится, то и контроля меньше. Вышел во двор, оседлал любимицу «Тойоту», отрывистым гудком клаксона попрощался с женой, вышедшей затворить за мужем ворота.

Выехав из посёлка, Толик включил радио и потянулся за пачкой сигарет. Открыл пошире окна, чтобы Ларка потом ни в коем случае не учуяла, что он курил в машине. Она сама курила с юности. Но недавно у неё нашли лёгкую эрозию в пищеводе, и из кабинета врача она вышла поборником здорового образа жизни.
Толик каплей влился в мощный автомобильный поток, текущий в столицу. Он уже предвкушал свой день, такой длинный, летний день вне святого круга семьи, когда в желудке почувствовалось неприятное бурление, норовившее проникнуть вглубь живота. Он успокоил себя тем, что до Москвы было всего минут сорок спокойного ходу — дотерпит. Только нужно успеть купить пару пачек пельменей и большую бутылку швепса, чтобы потом сутки не выходить из квартиры. Разоблачиться до трусов, наиграться в компьютер, наболтаться по скайпу с друзьями кавказского детства, выпить с ними в том же скайпе по рюмочке коньячка или водочки (каждый у себя на континенте: Тофик в Австралии, Фархад в Америке), а распрощавшись, полезть на порносайты, посмотреть картинки и видео. И не нужно прислушиваться к движениям в комнатах и прихожей. Потом врубить на полную мощь на всю ночь вентилятор у кровати и, забыв выключить телевизор, безнаказанно и безмятежно уснуть до следующего утра.

Въехав в город, Анатолий Соломонович удивился непривычно большому скоплению машин и неработающим светофорам. Он с трудом пробился к своему району, с ещё большим трудом — в свой двор. На чудом высвободившееся место втиснул машину с торца дома, наполовину заехав на бордюр. Место было отвратительное, потому что теперь машину не было видно из окон квартиры, а этого он ужасно не любил. Но Анатолий Соломонович был занят неприятными процессами внутри своего живота, которые нарастали всю дорогу и мешали мечтать о прелестях дня свободы. Он всё-таки рискнул сперва отправиться, как запланировал, в ближайший продуктовый за пельменями и швепсом, и уж потом нестись до унитаза.
Почти бегом он добрался до маленького магазина, заскочил в его мрачное нутро. Тут же выяснилось, что у них не было света и касса не работала. В двух шагах, но всё-таки дальше, была «Пятёрочка». Он зашагал туда. Мысли о предстоящей очереди у касс выбили легкую испарину на лбу, потому что живот грозил всё настойчивее. К горькому разочарованию Толика, супермаркет тоже оказался обесточенным. Живот крутил, беготня с покупкой еды стала бессмысленной, и он быстрым шагом направился домой.

Дверь подъезда была открыта. Он ступил в тамбур. В тишине стало слышно, как его сотовый телефон гнусным попискиванием просился на срочную подзарядку. «Значит, и в доме нет света! Значит, и лифт…» — разозлился Анатолий Соломонович. Впервые за двадцать лет жизни в этом доме он пожалел о своём семнадцатом этаже, с его видами на петляющую Москва-реку слева, и шпилем МГУ на туманном горизонте справа. Зачем он, главный инженер строящегося тогда нового молодёжно-жилищного комплекса, так опрометчиво выбрал себе самый последний этаж? «Самонадеянный дурак! Неужели ты думал, что твой первый взрослый разряд по спортивной гимнастике из далёкой юности будет носить тебя по семнадцатым этажам в старости? Да ты вообще о той старости когда-нибудь думал?! Или тебе тоже молодость казалось вечной? Думал, что восхождения на Эльбрус в «оттепельные» шестидесятые, треньканье на гитаре, популярность у женщин – это навсегда? Когда сдавал объект, лично запускал лифты и пешком мотался по всем этажам всех семи домов, неужели ничего не ёкнуло, не звякнуло в твоём инженерном мозгу? Ты и теперь помнишь коды любого из подъездов и можешь в них войти без электронного ключа, но что тебе это дало на сегодняшний день? Какие преимущества перед другими жильцами в чрезвычайно ситуации? Муж твоей племянницы, коренастый русский мужик, которому ты тогда подсуетил место инженера на этой же стройке, чтобы они получили квартиру в Москве, выбрал себе первый этаж. И теперь у него есть полная независимость от лифта, палисад под окнами кухни, и машина всегда на виду. Ну и кто после этого еврей?»

За горькими размышлениями его застала цифра «шестнадцать» на зелёной панели лестничного пролёта. Всё медленнее переступая вверх по ступеням, Анатолий Соломонович судорожно полез в барсетку за ключами. Нащупав три металлические болванки с бородками, тревожно ухмыльнулся: не хватало забыть ключи в машине! Или на даче! Случилось же такое однажды, но тогда рядом была Лара со своей связкой. Нервно, торопливо, будто участвовал в игре Форт Боярд и у него иссякали секунды, он отомкнул череду дверей: общую и две своих — наружную и внутреннюю, и, не разуваясь, понесся в туалет. Облегчившись, нажал кнопку унитаза. Когда утих бурный поток вод, вырвавшихся из невидимой керамической щели бачка, ответное молчание вместо привычного журчания неприятно напомнило об отсутствии электричества. «Видать, что-то там у них здорово навернулось, если даже воды нет. Надо бы позвонить...».
Он нашарил в кармане уже снятых брюк безжизненное тело мобильника. Анатолий Соломонович открыл ящик комода в прихожей, вытащил подзарядку и машинально сунул её в розетку, соединив с телефоном. Когда тот не засветился в ответ экраном, требуя ввести пин-код, он понял, что остался без связи. От старенького домашнего телефона в современном мире проку было мало. Но самым противным на ту минуту было ощущение продолжавшегося бурления в животе. Анатолий Соломонович плохо представлял себе, что будет делать, если его потянет в туалет ещё и ещё.

Он поднял трубку стационарного телефона, открыл справочник, набрал несколько конторских номеров, но все были безнадёжно заняты. Конечно, электричество и раньше отключалось, но, как правило, с предупреждениями на доске объявлений у подъезда, или, если внезапно, то не более чем на пару часов. «Интересно, сколько уже прошло времени? Сколько ещё ждать?» — помедлил Толик в прихожей, почёсывая бровь. Вошёл в кухню, по привычке открыл холодильник. Его сумеречное чрево дало понять, что лишний раз этого делать не стоит — необходимо сохранить холод продуктам. Толик поводил глазами по полкам — не густо, да и не мудрено, ведь летом жили на даче. Захлопнув дверцу, схватился за чайник. Чайник был электрический. Давным-давно сменить обычный чайник на электрический была Ларкина идея: она терпеть не могла свистков. Он повращал чайник в руке: пуст. Подставил носик чайника под кран и поднял лапку. Кран издал протяжные звуки, вобрав в себя немного кухонного воздуха и смолк. Толик чертыхнулся, вернул чайник на место и ушёл в комнату. Было душно. Он подхватил вентилятор, но блаженную мысль о том, что сейчас ненавистный Ларке вентилятор можно гонять без опасений её недовольства, снова перебила мысль об отсутствии электричества.
Он открыл балконную дверь, ступил через порог. Плотный воздух московского июльского полдня окутал всё ещё разгорячённое затяжным подъёмом лицо Толика. Внизу было непривычно многолюдно. Он почувствовал резкий приступ жажды. Снова потянуло в туалет. Войдя после несмытого теперь туалета в ванну, чтобы помыть руки, Толик вдруг осознал острую необходимость спуститься за водой и найти магазин, который рискнёт торговать без кассовых чеков. Полез в аптечку за таблеткой фталазола, но решив, что проглотить её «на сухую» не получится, вернул пачку обратно в коробку. Снова вышел на балкон и увидел соседа, который проживал через стену, но в другом подъезде.

— Привет! Давно свет вырубили? А то я с дачи вернулся, ни рук помыть, ни чаю попить.

— Недавно, часа полтора назад. Я брату звонил, он у меня в Крылатском. Сгорела, говорят, целая подстанция, вырубило пол-Москвы… Костерят этого… рыжего… Чубайса… главный, бля, энергетик… Разворовали страну суки… Так что это, похоже, надолго, — махнул рукой сосед.

Поболтали, выкурили по сигарете. Толик вернулся в комнату, лёг на кровать. По привычке похлопал по покрывалу, ища пульт от телевизора, но вспомнил, что света нет, и с мучительным стоном, обняв Ларкину думочку, перевернулся на бок. Закрыл глаза. Под веками, словно на экране кинозала, яркими бабочками мелькали и растворялись в темноте картинки ускользающего дня свободы: мутные лица друзей в окошке скайпа, горячие обнажённые красотки с порно сайтов, безмятежные компьютерные «шарики», маджонги и пасьянсы — всё, всё летело в тартарары. На смену этому калейдоскопу пришло лицо жены и её звонкий голос, как бы ненавязчиво интересующийся, протёр ли Толик насухо кафель после принятия душа, и той ли синей тряпочкой он его протёр, а то розовая — она же для сантехники…
Решив, что второго подъёма сегодня ему не осилить, да и ждать света было делом ненадёжным, он вскочил с кровати. Оставалось успеть вернуться на дачу засветло. Он вихрем пронёсся по обесточенной, коматозной квартире, закрыл балконную дверь, проверил краны, сунул в карман разряженный телефон и пачку фталазола, вовремя вспомнив, что в машине болталась Ларкина недопитая бутылка минералки.

Он с трудом выехал со двора, запруженного машинами. Долго прорывался по пробкам к выезду из города. Наконец вырулил на шоссе, но выяснилось, что проспект стоит. Светофоры не работали, обозримые перекрёстки превратились в цветное месиво, похожее на раскрашенную каким-то психом гигантскую мандалу. Всё тонуло в нервном рёве сигналов; водители матерились, вывесив локти из окон машин, курили. Через некоторое время пополз слух, что Волгоградку накрыла лавина продуктов жизнедеятельности организмов москвичей и гостей столицы. Из-за обесточивания очистительных насосов дерьмо, продолжавшее пребывать по канализационным стокам, переполнило систему и хлынуло наружу, перекатив через шоссе. Толик улыбнулся мысли, что в сложившейся ситуации есть и его своевременный вклад. Кругом ругали Чубайса, но больше всех теперь ненавидел Чубайса Анатолий Соломонович. Тот своим электричеством так сильно натянул короткий поводок его свободы, что она задохнулась.

Всю обратную дорогу Анатолию Соломоновичу лезли философские мысли о бренности существования, о беззащитности человека сперва перед силами природы, а теперь и перед силами цивилизации. К вечеру добрался он до дачи. Помылся, поел, выпил чаю, раскинулся на диване, включил телевизор, принялся перещёлкивать пультом каналы.

— Толик, ну что, нельзя было вот здесь уже, на подъезде, в круглосуточном купить молока? Каши не с чего завтра утром сварить! — доносилось до него из кухни. — Придётся Эльке звонить. Она за Лидочкой приедет, пусть привезёт. И хлеба. Так уже чёрного хочется…

Голос Ларисы Моисеевны потонул в переливчатом позывном Скайпа. На экране появилась улыбающаяся физиономия в ореоле буйных кудрей: из другой страны звонила Светка. Он дотянулся до ноутбука, нашарил пальцем курсор, нажал кнопку ответа.

— Привет, пап!

— Привет, доча!

— Как ты? Как Лариса Моисеевна?

— Да как?.. Ещё пуще старуха бранится, не даёт старику мне покою… — затянул Анатолий свою старую отцовскую сказку ребёнку от самого первого брака...