Корова

То лето выдалось парное: жаркое, с туманами и ливнями, комариным звоном. Я взял неделю отпуска и поехал в деревню, в которой никогда раньше не был. На границу с Украиной, в глухой медвежий угол, где, как мне казалось, и по-русски-то никто не говорит. Поехал продавать дом двоюродной бабки, о существовании которой до этого, конечно, что-то слышал. Но доподлинно выяснил, когда она померла и оставила в наследство хатеночку, на которую, впрочем, тут же нашлись покупатели. Крепкий домик с веселыми синими ставенками и кустами сирени у калитки – увидел его и защемило сердце. Деревенского детства у меня не было, тосковать было не по чем, а когда оформляли сделку, в груди кольнуло: последний корень обрубаю. Даже переночевать в доме не остался, несмотря на настойчивое приглашение новых хозяев. Покончив с формальностями, подхватил палатку и удочки, закинул за спину рюкзак и двинул из поселка в сторону речки, на которой планировал провести ближайшие несколько дней.

Уже вечерело, когда я через пару-тройку километров по хвойному лесу вышел к покинутой деревне. Темнело, начал накрапывать липкий дождь, и я решил заночевать в стенах полуразрушенной церкви, видневшейся неподалеку за домами с заколоченными окнами и провалившимися крышами. Пробравшись в сумраке внутрь, я быстро поставил палатку при свете фонарика и, не раздеваясь, заснул. Где-то под куполом беспокойно хлопали крыльями птицы. Впрочем, купола, как такового, у церкви не было, - сквозь в дыру в барабане сеяло дождем чернильное небо.

Всю ночь мне снилось, как я выношу из бабкиного дома вещи, а в итоге подхватил на руки и ее саму, сидящую на пороге в войлочных тапочках и белой косынке. Мертвая бабка что-то залопотала на своем деревенском наречии и вдруг запела. От неожиданности я проснулся, но пение не прекратилось, напротив, стало еще громче.

- Гряная грянуха, взяла баб за уха, рана, рана, - выводили на несколько голосов под стенами церкви.

Я вылез из палатки и осмотрелся. Дождь перестал, сквозь окна сияло солнце, заливая все вокруг особым церковным светом. В полуразрушенных стенах бушевала и густо пахла цветочным медом зеленая жизнь. Кое-где виднелись остатки фресок, сквозь паутину проступали лики. У подножия полустершихся святых лежала груда битого кирпича.

- А дядов за черяп павяла вячерять, рана, рана, павяла вячерять... – голоса понемногу удалялись, послышался смех.

По всей видимости деревня была не такой заброшенной, как мне показалось накануне, вон, даже художественная самодеятельность имеется. Выйдя из церкви, я пошел на голоса в надежде разжиться хлебом да свежими огурцами на завтрак. Но пение уже затихало где-то под горкой.

- Дай не дала ложки як собаце крошки, рана, рана, - донес до меня ветер.

По дороге к выходу я споткнулся об остатки каменной ограды, заросшие густой травой, и больно ударился о камень. Под огромным ясенем были сложены какие-то плиты. Потирая ушиб, я присел на них и разгреб рукой прошлогоднюю листву, из-под которой бросились врассыпную мокрицы. На верхней плите проступили буквы: «Здесь покоится тело инока Ионы». От неожиданности я вскочил. Видимо, плиты с церковного погоста стащили сюда с целью использовать по хозяйству да и забыли. Обойдя надгробия, я вышел за то, что когда-то было церковными воротами, и пошел, куда глаза глядят – в поисках людей или реки, я еще не определился.

Утро было раннее. После ночного дождя трава ослепительно блестела и переливалась. Густо пахло водой, землей, теплым летним солнцем. Луг, по которому меня вела тропа, казалось, спокойно дышал, мерно вздымая и опуская зеленую грудь. Под ногами шуршали, порскали, шныряли невидимые змеи, ящерицы, полевые мыши и бог знает, кто еще. Под покровом цветов и шорохов, меж корнями и глубже плела свои сети грибница – мне то и дело встречались семейки сыроежек и маслят. Каждый мой шаг отдавался гулом в ушах тысяч живых существ, был связан с миром сотнями невидимых нитей, порождал миллионы событий. Луг и лес касались моей кожи, проверяя, друг я или враг, одновременно принимая и растворяя меня в себе, делая своей частью. Долго ли шел я, коротко ли, но внезапно вышел к реке. Спокойная заводь бросила к моим ногам отражение неба. Я стоял на берегу и не мог вместить в себя этот свет, этот воздух и воду, этот космос. Все это было здесь до меня и пребудет во веки веков. Неподвижный мир, не тронутый временем, тлением и горем, не тронутый человеком.

Вдруг в центре заводи что-то зашевелилось, пошли круги. Вода у берега заходила, заволновалась, а чуть поодаль стало всплывать нечто плотное, лоснящееся. Я прекратил дышать – на моих глазах из первобытного покоя неторопливо вздымалась Мать-Сыра Земля. Казалось, сама Вселенная с выдохом выталкивала ее на поверхность. Вдруг новоявленный островок тронулся с места и двинулся к берегу. За ним на поверхности воды стали появляться еще «острова». И еще, и еще! Время остановилось, и я в изумлении наблюдал, как на берег выходят, тряся массивными головами, четыре красные коровы. Огромные, крутобокие, каждая с полным выменем и без рогов. Выйдя из воды, коровы отряхнулись и принялись безмятежно хрустеть травой. Бока их ходили ходуном, а мокрая шкура отливала на солнце медью и старым золотом.

- Что замер? Испугался? – донесся до меня звонкий смех. – Не боись, не забодают!

Я оглянулся. На растущей неподалеку березе сидела белая птица. Веткой пониже расположилась, поджав под себя ногу, длинноволосая девушка. Болтая и постукивая по стволу босой пяткой, она разбирала пальцами пряди волнистых волос и весело смотрела мне прямо в глаза. В такт движениям ее рук на берег набегала и отступала речная волна. Лак на маленьких ногтях слегка облез, но искрился на солнце.

- Ваша скотина? – я едва узнавал свой голос, да и сам будто отслоился от реальности.

- Моя! А что?

Коровы, тем временем, расположились вдоль берега на отдых, мирно поджав под себя ноги и слегка зарывшись в песок. Девушка посмеивалась.

- А нельзя ли купить у вас молока? – внезапно мне пришел в голову самый земной вопрос – я вспомнил, что еще не завтракал.

Вдруг река зашумела, засвистела, занервничала. Коровы резво вскочили на ноги и бросились вплавь к противоположному берегу.

- Видимо, нельзя… - констатировал я в растерянности, наблюдая за этой процессией.

- Да чего нельзя-то? Прямо!.. – девушка спрыгнула на землю, тряхнув кудрями, нашарила в траве какой-то глиняный черепок и энергично обтерла его об рукав.

- У тебя нож есть?

- Нож? В палатке есть…

- Далеко палатка-то?

Я махнул рукой:

- В церкви.

- Нет, из церкви нам не годится… Погоди-ка!

Девушка снова принялась шарить у корней березы. Ее пальцы ловко перебирали тонкую длинную траву.

- Вот, нашла!

В руке у нее тускло поблескивало темное лезвие. Весь в щербинках, а местами и в ржавчине, клинок с деревянной ручкой выглядел древнее древнего.

- Подставляй посуду! – скомандовала красавица и сунула мне в руки подобранный ранее черепок.

Не успел я спросить, куда подставлять, как она вдруг с силой воткнула нож в березу. Из-под белой коры брызнуло и зажурчало молоко. Онемев, я все же уловил струю в осколок керамики.

- Пей! – бросила через плечо девушка. – Да смотри не оброни ни капли!

Я послушно поднес черепок к губам. Молоко было холодным, как из погреба, ну зубах хрустнули льдинки. Сделав глоток, я вдруг понял, что моя посудина растекается у меня в руках, просачивается сквозь пальцы.

«Нельзя же обронить!» - с ужасом вспомнил я, и вместе с этой мыслью земля ушла у меня из-под ног, на лицо опрокинулось небо.

Очнулся я у себя в палатке. По-прежнему накрапывал дождик, было холодно. Кое-как выпроставшись из отсыревшего спальника, я вжикнул молнией сетчатой двери и выглянул наружу. Передо мной были все те же фрески, все тот же заросший травою храм. С той лишь разницей, что в дверном проеме стояла корова и меланхолично жевала пряную, хрустящую сныть. На голове у нее красовался мокрый от дождя венок из березовых веток. Дождь то усиливался, то становился реже – будто некто расчесывал редким гребнем его серые живые струи.

Порыбачить мне в тот отпуск так и не удалось. На реке в районе храма в день моего приезда прибило к берегу какого-то городского рыбака-утопленника. Пока ждали полицию, он покачивался меж желтых кубышек, по его лицу скользили тени облаков. Снасти свои он даже не распаковал.