Корпорации "Реальность"

Земля, 2034 год. Космос.

На самом деле никакого космоса не было. Была комната. Обычная комната в обычной панельной девятиэтажке, если не считать того, что стены её светились изнутри едва заметной голубоватой сеткой, похожей на те, что показывают в фантастических фильмах, когда герой замечает, что живёт в симуляции. Николай Петрович, которого все звали просто Коля, а когда хотели подчеркнуть серьёзность — Николаем Петровичем, сидел за кухонным столом, поджав под себя ногу, и смотрел на экран старенького ноутбука. Ноутбук был настолько древним, что его корпус когда-то был белым, а теперь сделался цветом несвежего молока, клавиши стёрлись до прозрачности, а вентилятор гудел так, будто внутри жила пчелиная семья, которой недодали мёду.

На экране бежали строки кода.

Николай Петрович был программистом. Не тем программистом, который чинит соседям принтеры и настраивает вайфай, хотя и этим он тоже занимался по молодости, а тем, о ком не пишут в новостях, потому что то, что он делал, новости не умели бы объяснить. Он был одним из тех, кто в девяностые, когда никто не смотрел, когда все думали, что Интернет — это игрушка для богатых, а компьютеры никогда не заменят книжек, сидел в пустых институтских лабораториях и писал код, который потом стал фундаментом для вещей, о которых обычные люди даже не догадываются. Он писал физику. Не ту физику, которую учат в школах, с формулами и законами Ньютона, а ту, что стоит за школой, за формулами, за самой возможностью того, что молекулы сталкиваются, звёзды горят, а люди влюбляются, потому что так сошлись какие-то невероятно сложные, хрупкие, идеально выверенные константы.

Он создал Землю. Ну, не всю Землю целиком, конечно, он не был настолько одинок, чтобы в одиночку писать целую планету, но её базовый слой — то, что называлось «ядром» в их внутренней документации, — был его рук делом. Он прописывал гравитацию, атмосферное давление, скорость вращения, наклон оси, всё то, что потом другие демиурги, пришедшие позже, облепили плотью, водой, лесами, городами, войнами и любовными драмами. Он сделал каркас, а остальные навесили на него мишуру. И когда через много лет, уже после того, как его уволили, понизили, забыли, а потом и вовсе стёрли из всех реестров, он заходил в этот мир, который когда-то начал собирать по кирпичику, ему было одновременно и тепло, и больно. Тепло — потому что его детище жило. Больно — потому что он видел, во что его превратили.

— Ну и бардак, — сказал Николай Петрович сам себе, вглядываясь в очередную строчку логов. — Опять они константу тонкой структуры подкрутили. Зачем? Для чего? И так всё работало.

Он потянулся к кружке с чаем, который давно остыл, и сделал глоток. Чай был без сахара, заварка — третьей заварки, а кружка — та самая, с трещиной на дне, которую он всё никак не мог выбросить, потому что привык. Вообще, в этой квартире всё было привычным до одури: скрипучий пол в коридоре, обои в цветочек, которые клеили ещё при Горбачёве, холодильник, который грохотал как дизель, когда включался мотор. Но были и странности. Например, зеркало в прихожей иногда показывало не отражение, а вид на какую-то другую комнату, очень похожую на офисное помещение, с рядами одинаковых столов и мигающими мониторами. Или провод от телевизора, который иногда начинал светиться изнутри, будто по нему бежал не ток, а что-то другое, более живое.

Николай Петрович знал, что это не галлюцинации. Он знал, что застрял. Когда его увольняли из Корпорации — а это была именно корпорация, со всеми её отделами, начальниками, премиями к Новому году и обязательными корпоративами, на которых младшие демиурги напивались до состояния квантовой запутанности, а старшие делали вид, что ничего не замечают, — он попрощался со своим детищем. Зашёл в Землю в последний раз, прошёлся по тем местам, которые особенно любил: берег Байкала зимой, когда лёд трещит под ногами и слышно, как дышит планета; маленькая улочка в старом Тбилиси, где пахло хлебом и солнцем; его собственная кухня, где он пил чай и смотрел на заснеженные крыши. Он зашёл попрощаться, а система в этот момент обновляла протоколы безопасности, переписывала права доступа, чистила архивы, и он остался. Не по своей воле. Не по ошибке. Просто его не успели выкинуть, как выкидывают старый файл, когда нажимают «удалить», но он ещё лежит в корзине, и если знать, где искать, его можно достать.

Николай Петрович знал, где искать.

Он много лет сидел в этом мире, который сам же и создал, и за это время изучил его вдоль и поперёк, как свою квартиру, в которой знаешь, какая половица скрипнет, если наступить в темноте, и где нужно повернуть кран, чтобы вода не завывала. Он находил баги — те самые места, где реальность давала трещину, потому что код был написан когда-то на скорую руку и не выдержал обновлений. Он латал их, как мог, но он был уже не демиург, не сотрудник, не программист с правами доступа. Он был просто человеком, который помнит пароли, но не может их ввести, потому что клавиатура заблокирована, а охранная система на входе требует электронный пропуск, который у него отобрали ещё в прошлом тысячелетии.

— Ну и ладно, — сказал он, закрывая ноутбук. — Будем думать.

Он встал из-за стола, прошёл в прихожую и посмотрел на зеркало. Сегодня оно показывало обычное отражение: пожилой мужчина в тельняшке, с нечёсаной седой бородой, с удочкой, стоящей в углу, и с таким выражением лица, будто он всю жизнь только и делал, что ждал, когда клюнет. Николай Петрович усмехнулся, взял удочку и вышел на лестничную клетку. Лифт не работал уже лет пять, так что он пошёл пешком, спускаясь с девятого этажа медленно, привычно, пересчитывая ступеньки — раз, два, три, — и на третьем пролёте почувствовал, что воздух стал другим. Более плотным. Более настоящим.

Он вышел на улицу, и двор был обычным: гаражи, качели, лавочка у подъезда, на которой сидели бабки. Но если присмотреться, а Николай Петрович привык присматриваться, то за гаражами виднелось нечто, чего здесь быть не должно было: огонёк, похожий на далёкую звезду, только очень близко, на расстоянии вытянутой руки. Он подошёл ближе, протянул руку, и огонёк перелился на ладонь, замер, засиял ровным, спокойным светом.

— Привет, — сказал Николай Петрович огоньку. — И ты здесь застрял, да?

Огонёк не ответил, но Николай Петрович и не ждал ответа. Он знал, что это — частица того самого сервера, того самого ядра, к которому у него больше нет доступа. Она выпала из системы, как выпадает песчинка из переполненного кармана, и теперь лежала здесь, в его дворе, среди гаражей и лавочек, никому не нужная, никем не замеченная.

— Ничего, — сказал он, сжимая огонёк в кулаке. — Мы ещё вернёмся.

Он пошёл к пруду, который сам когда-то прописывал в этом районе, чтобы было куда ходить на рыбалку. Пруд был мутным, заросшим тиной, но рыба в нём водилась — мелкая, серебряная, смешная. Он сел на старый ящик, забросил удочку и стал ждать. Вода была спокойной, небо — низким и серым, а мир вокруг — таким привычным, что иногда казалось, что ничего другого и не было, никакой Корпорации, никакого кода, никаких бесконечных отчётов для Совета улиток. Был только он, удочка и тишина.

Но огонёк в кармане пульсировал, и Николай Петрович знал, что скоро что-то произойдёт. Система не терпит ошибок. Если где-то есть баг, рано или поздно приходит клинер. И он будет ждать.

Клюнет — не клюнет, а время уходит.