Корпорожея

Стук колёс отмерял последние километры до Москвы. За грязным окном купе бесконечной лентой тянулись берёзовые перелески и серое небо в разводах. Настя сидит на верхней полке, поджав босые ноги, и смотрит на свой старый, дубовый сундук с медными накладками. Из него торчат банки с солёными огурцами, пучки сушёной полыни, и берёзовый веник в целлофане. Но Настя отчётливо слышит шорох.

— Дядя Кузь, не шурши, — тихо говорит она. — Мы уже почти приехали.

Из сундука доносится ворчливое, хрипловатое ворчание:

— Шуршу, потому что не нравится мне это. Тут даже печки нет. Эти твои «электрички» вообще без души, Настенька. Как консервная банка. Ни тебе угла, ни запечника. Суета одна!

Настя улыбнулась краешком губ. Домовой Кузя всегда ворчит. Так он выражает свою любовь, что поделить. Она провела ладонью по крышке сундука, шепнула заговорное слово от укачивания, и Кузя недовольно затих. За окном мелькнула последняя деревня. Проехали трансформаторную будку и колодец с журавлём, накренившимся набок.

Москва — это большое болото. Бабка прямо так и сказала: «Найдёшь своё болото Настенька, там и пригодишься». Значит, я буду не просто секретаршей, а царевной-лягушкой в бетонной чаще. Мой принц сидит где-то там, в высоком кресле весь такой строгий, в костюме с запонками. У него усталые глаза, потому что он ищет меня, но ещё не знает об этом.

Как он увидит меня, так сразу и скажет: «Какая вы странная». И это будет началом всего. Свадьба через полгода, дети, и мы будем с ним пить чай с чабрецом, а он будет теребить запонку и говорить: «Настенька, ты меня приворожила». А я буду молчать, потому что ну приворожила, и что с того?

Поезд замедлил ход. В окне поплыли бетонные коробки панельных многоэтажек, провода и клубы пара из вентиляционных шахт. Чем ближе к вокзалу, тем сильнее Настя чувствовала странное давление в груди как будто воздух стал с привкусом пластмассы. Кузя в сундуке завозился, чихнул и сказал уже совсем тревожно:

— Слышишь? Тут даже домовые не живут. Пусто как в холодильнике.

— А я свой взяла, — твёрдо ответила Настя и завязала платок туже. — Поехали, дядя Кузь. Работать надо!

Казанский вокзал. Запах пирожков, ругань носильщиков и слепящий блеск люстр. Настя вышла из вагона с огромным пакетом в руках и чемоданом на скрипящих колёсиках. На неё все оглядываются. Мужчина в кожаном пальто хмыкнул. Девушка в пуховике коротко бросила подруге: «Смотри, динозавр». Подруга добавила: «Коса-то, коса, хоть метлой мети».

Настя сделала вид, что не слышит, но краем уха услышала и улыбнулась.

«Они думают, что меня можно обидеть! - подумала она. - А я вижу, что у той, в пуховике, за спиной синяя тоска прилипла. У мужика в пальто стойкая порча на зависть. Он сам на себя навёл, когда начальника обхаживал. Москва — это просто очень специфическое болото. Но я разберусь».

Она поймала такси с усатым мужиком лет пятидесяти на месте водителя. Он открыл было рот, чтобы сказать «куда ты с баулом, занимаешь весь багажник», но Настя посмотрела ему в глаза три секунды и улыбнулась. Водитель вдруг замялся, потупился и сказал ласково:

— Садитесь, девушка. Довезу с ветерком. Только вы это… Травами, что ли, пахнет? Приятно. Как на сенокосе.

Кузя из чемодана довольно крякнул: «Хоть у одного обоняние есть».

***

Офис «Стройинвест» оказался стеклянным зданием в бизнес-центре. Настя замерла перед турникетом. Огромный холл. Люди в серых костюмах снуют туда-сюда. Ни одного живого растения, а лишь пластиковые фикусы в кадках. Ни одного окна, которое можно открыть. Запах кофе и хлорки.

«Вот моё болото, - подумала Настя дрожа от восторга и страха одновременно. - Только вместо кувшинок кулеры, а вместо цапель охранники с бейджами. Где же моя судьба? Он должен выйти из того лифта. Сейчас. Через три… два… один».

Лифт открылся. Оттуда вышла полная женщина с папкой и оглянулась по сторонам, как будто забыла, куда шла. Больше никто.

Настя выдохнула. Молодой парень с прыщавым лицом проводил её наверх, потому что у неё не было пропуска. В лифте она увидела себя в зеркало. Коса лежит на плече. Щёки раскраснелись с мороза. Глаза как и должно быть зелёные «болотные». Так говорила бабка.

Кузя прошептал из чемодана, который она поставила на пол кабины:

— Чувствую чужого хитрого домового, что сидит на десятом этаже и облизывается.

— На кого? — едва шевеля губами, спросила Настя. - Ну вот, значит и тут жизнь есть. А ты говорит, что в городе жить невозможно.

— На тебя, дурында. Чует конкурента. Ты ему территорию портишь.

Лифт открылся. Серая приёмная, ковролин и стойка ресепшн с пустым креслом. За стойкой никого. На стене висит большой портрет мужчины лет тридцати пяти. Холодные серые глаза. Квадратная челюсть. Волосы зачёсаны назад. Серебряные запонки с инициалами. Он смотрит с фотографии так, будто оценивает, стоит ли с вами разговаривать.

«Это он, - подумала Настя. - Я его узнала даже по этой дурацкой фотографии, где он старается казаться строгим. Видно же, что у него морщинка над бровью. Значит, он часто хмурится, потому что думает о чём-то важном или о ком-то. Через три секунды он войдёт в эту дверь и скажет: "Здравствуйте". Я отвечу: "Здравствуйте, Максим Сергеевич". Между этими двумя "здравствуйте" пронесётся вся жизнь. Свадьба. Дети. Счастье. Он будет называть меня "зайка", а я буду называть его "Макс". Мы будем жить долго и счастливо, а он всё так же будет теребить свою запонку».

Дверь кабинета напротив открылась. Из неё вышел живой Максим Сергеевич. Серый костюм. Белая рубашка. Усталые глаза. И точно такие же запонки. Он прошёл мимо Насти, не глядя на неё, и остановился лишь на секунду, вдохнул, повёл носом, словно зверь учуявший добычу и повернул голову.

Он посмотрел на неё холодно сверху вниз, но с ноткой удивления. Заметить такое можно только если тренироваться всю свю жизнь. Настя тренировалась.

— Чем это пахнет? — спросил он смущённо. — Сеном?

— Это я, Максим Сергеевич, — сказала Настя и улыбнулась свой фирменной улыбкой. — Ваша новая секретарша Настя.

Он посмотрел на неё, но она не отвела взгляд, хотя внутри неё всё дрожало.

«Он теребит запонку, — подумала Настя. — Значит, волнуется. Сейчас он скажет: "Вы мне снились" или: "Убирайтесь вон", а может: "Давай вместе сбежим отсюда и поженимся"».

Максим Сергеевич наклонил голову и шёпотом произнёс:

— У вас лягушка из сумки выглядывает.

Настя медленно опустила взгляд. Из кармана её пакета, из-под банки с солёными огурцами, торчала маленькая зелёная лапка с перепонками. Подруга и советчица, которую она взяла с собой в отдельной коробочке с мхом. Жаба Клава сидела на банке, нагло моргала золотистыми глазами и улыбалась.

Настя подняла глаза на Максима Сергеевича и снова улыбнулась самой обаятельной улыбкой, на которую была способна девушка, выросшая в избе без удобств, но с полным набором заговоров на любой случай жизни.

— Это… талисман, — сказала она.

Максим Сергеевич перевёл взгляд с жабы на неё, глянул снова на жабу, открыл рот и закрыл. Запонка под его его пальцами завертелась с утроенной скоростью. Он ничего не сказал, развернулся и ушёл в кабинет, плотно закрыв за собой дверь.

Настя осталась стоять с чемоданом в одной руке и пакетом в другой. Домовой в сундуке ворчливо прошептал:

— Ну, поздравляю! Первое впечатление провалено. Он теперь думает, что ты психопатка с земноводными. Классика жанра.

Настя вздохнула, поправила косу и прошептала в ответ:

— Это не первое впечатление, дядя Кузь. Он ещё придёт. Я заварю ему чай с мятой и он всё поймёт.

Она поставила чемодан на пол, устроила пакет на стуле и начала разбирать вещи. Первым делом достала и засыпала грунт, налила наговорной воды и запустила Клаву в миниатюрное болото. Приёмная «СтройИнвест» ещё никогда не видела ничего подобного. Так началась история Настеньки из деревни Дураково, которая приехала покорять Москву.