Корсар. 17 век

— Аня, любимая — Вдруг произнёс Дан и замолчал.

Она обернулась и посмотрела с улыбкой, пытаясь поймать в его глазах что-то и как — то сама улыбка начала наплывать на это прелестное личико, как-будто предчувствуя что-то важное и такое волнующее…

Тишина на мгновение повисла в воздухе, а потом он все-таки сказал то, чего так боятся многие мужчины и так ждут почти все женщины:

— Аня, любимая. Выходи за меня замуж.—

И с каким-то отчаянием:

— Прямо здесь, прям сейчас. Раз и навсегда.-

А она улыбнулась, встала, подошла, обняла и прямо в губы ответила:

— Конечно, я согласна. Прямо здесь, прям сейчас, раз и навсегда.—

И снова на них рухнула тишина, мгновением позже разорванная:

— А где кольца? Где жених, преклонивший колено? — Вступила в игру Нэйра.

— Да не надо мне всего этого.— Тут же сориентировалась Аня, похоже решившая в стиле всех женщин, умных конечно:

— Зовёт под венец, да еще и любимый, соглашайся, а кольца — дело наживное.—

Но и Дан не промах:

— Кольца будут, Нэйра сделаешь, да чтобы покрасивше?— Обратился он к главной провокаторше, а та, и вовсе, не успела ответить…..

— Ну совет Вам, да любовь, — раздался такой знакомый голос, а следом полыхнул и портал, явив пред очи этой парочки знакомое рыжее трио.

— Поздравляю сестренка.— Тут же кинулась обниматься Аня, а Эйза рассмеялась и добавила:

— Это ты правильно сообразил, Дан. Покрепче Судьбу к себе привязывай, ну и берегиню тоже. —

Дан только кивнул, а Аня, которая богиня, тут же вступила вступила в шутливую перепалку со своей сестренкой:

— Ну да, хоть один Дан, до алтаря девушку довел.- Рассмеялась она, а Локи парировал, наверно из чувства солидарности, выдав целую речь:

******************************************************

Ты не совсем права, внучка. Уникум то успел женится, сразу на всех причем, еще и заочно, там ИИ подтверждал брак, а остальные - тут вопрос сложный.

Кто регистрировать то будет? Они вне власти местных властей и богов, такие дела. Регистрация ничего не изменит, фикция это. Важнее то что на душе.

Но, я поддерживаю и поздравляю.

*******************************************************

Он замолчал и все присоединились и вдруг:

— И я поздравляю, братишка. — Раздался такой знакомый голос и богини заулыбались, а он продолжил:

— Да, кстати, вот я например могу, имею полное право и потому задаю эти дурацкие вопросы...—

— Желаешь ли Ты , Дан, просто Дан, взять в жены, спутницы жизни и разделить сердце и Душу с этой прекрасной Аней? —

Дан улыбнулся, шагнул к своей Мечте, обнял её и твердо сказал:

— Да.—

А демиург продолжил:

—А ты Аня, просто Аня, желаешь взять в мужья, спутники жизни и разделить Сердце и Душу с этим странным Даном?—

И Аня ответила просто, сперва невероятно нежным и откровенным поцелуем, а затем и:

—Да.—

-Ну что ж.— Властью данной мне самим собой, — я объявляю Вас Мужем и Женой, Аминь. Можете поцеловаться.—

И они тут же и исполнили это пожелание…

Но он не успокоился, продолжив:

— Я сам пока не могу прибыть, но от меня подарок.—

И громкий смех сопроводил всплески рыжего пламени на руках брачующихся, которое мгновенно преобразовалось в пару огненных саламандр, на руке у каждого, а затем, еще одна вспышка и на пальце и запястье проявилась пара колоритных украшений — кольцо и браслет.

— Я заканчиваю.— Уже серьезно произнёс демиург и продолжил:

— Эти кольца и браслеты нельзя снять, они сейчас исчезнут и...останутся с вами навсегда, это не символы. Это — кусочки Души, Сердца, Божественности и Демонизма, кусочки Вашего Я. Боги обручаются на самом деле только так...—

И Он замолчал, как будто вслушиваясь во что-то и это что-то, или скорее кто-то, не подвели:

— А нам, А нам.- Раздался откуда-то шум девичьих голосов и Аня с Эйзой тоже присоединились с улыбками на красивых мордашках.

— Девчонки, я не против, я только за. Но Вы же понимаете, обратной дороги нет?—

И За всех хором ответили присутствующие на станции Аня и Эйза:

— А кто сказал про обратную дорогу. Мы и так, раз и навсегда.—

— Я рад, — ответил демиург и руки Ани и Эйзы тоже полыхнули.

А дальше всё то де самое — пламя, саламандры, кольцо и браслет, постепенно тающие на глазах.

Аня и Дан взглянули на свои руки, а там уже ничего и...там всё, они это почувствовали в Сердцах и Душах.

— Ну всё, мы сваливаем, это надо отметить.— Тут же заявила Аня, а Эйза добавила:

— Вернемся чуть позже и еще погуляем на вашей Свадьбе. Вы пока готовьтесь. И поздравляем, счастья и мелких, рыжих и тёмных, потом, пока — тренировки.—

Порталы полыхнули, они исчезли, следом ушёл и Локи, тоже пообещав вернутся.

И всё стихло, на мгновение, а затем началось такое……

Заиграла Свадьба….свадьба молодых богов, почти богов, ну это пока...почти...

____________________________________________________

После свадьбы станция ещё долго не могла успокоиться.

Не потому, что на ней происходило что-то шумное — наоборот, именно тишина и делала происходящее каким-то особенно настоящим. Праздник закончился, голографические гирлянды погасли, часть декоративных проекций Нейра уже свернула, а в коридорах и переходах осталась та особая, мягкая усталость, какая бывает только после хорошего дня, в котором было слишком много смысла, чтобы его можно было сразу переварить.

Нейра, как и обещала, не устроила из свадьбы балагана.

Никаких оркестров из дронов, ангельских хоров из встроенной акустики и прочих чудес, которыми она, при желании, могла бы превратить любой человеческий ужин в нечто среднее между оперой, парадом и лёгким психическим расстройством. Она ограничилась красивым залом, очень точно выверенным светом, столом, за которым хотелось сидеть долго, и несколькими тонкими деталями, которые замечаешь не сразу: мягкий золотистый отблеск на стекле, приглушённый запах хлеба, тёплые древесные тона в оформлении стен и огромная панорама космоса за ложными окнами.

За окнами медленно плыли звёзды.

Не картинка, не заставка, а вполне реальный сектор пространства, в котором висела их станция — слишком далеко от Земли, чтобы её можно было увидеть просто так, но достаточно близко к человечеству, чтобы всё происходящее здесь всё ещё было о людях.

Аня сидела за столом, поджав под себя одну ногу, в той особой расслабленной манере, которую когда-то давно, в другом времени, на Земле сочли бы недопустимой для благородной дамы, а теперь она просто была собой и уже не собиралась перед кем-либо притворяться.

На ней было светлое платье — не бальное, не нарочито роскошное, а такое, которое Нейра назвала бы “оптимизированным под комфорт, красоту и эмоциональную значимость события”. Проще говоря, очень ей шло.

Дан смотрел на неё с тем спокойным, упрямым счастьем, которое ещё не совсем поверило, что всё это — не временная передышка, не подарок мира, который завтра отберут, а уже часть жизни. Хотя с их судьбой слишком уж расслабляться было всё равно рано.

На столе стояли блюда, в которых Нейра с присущей ей ехидной заботой совместила и человеческую кулинарию, и скрытую демонстрацию возможностей станции.

— Я решила, — сообщила она из воздуха, — что торжественный ужин должен быть не просто вкусным, но и тематически полезным. Вы официально переходите к семнадцатому веку. Следовательно, кухня — с намёком на пространства, где вам ещё предстоит побывать.

— Слышишь? — тихо сказал Дан, глядя на Аню. — Нас даже кормят с историческим умыслом.

— Это называется воспитание через желудок, — ответила она. — Очень эффективная методика, кстати.

Перед ними уже стояли глубокие пиалы с дымящейся дюшпарой.

Аня сначала просто посмотрела в тарелку, потом на Дана, потом снова в тарелку.

— Это похоже на очень маленькие пельмени, — честно сказала она. — Которые кто-то решил утопить в бульоне из благородства.

— В каком-то смысле да, — кивнул Дан. — Только если начать объяснять кавказскую кухню через “это как пельмени, но…”, можно нарваться на межэтнический скандал даже через несколько веков и полгалактики.

— Тогда объясняй правильно, — велела она, уже заинтересованно принюхиваясь.

Он взял ложку, немного покрутил её в пальцах — больше из привычки говорить, когда в руках есть предмет, — и усмехнулся.

— Дюшпара, — сказал он, — это, если совсем коротко, одна из кулинарных религий Кавказа. Азербайджанская история, хотя, как и всё хорошее в тех краях, она обросла вариациями, спорами и семейными тайнами. Маленькие, очень маленькие пельмени в бульоне. Настолько маленькие, что хозяйку в некоторых домах уважают уже за один факт, что она не сошла с ума, лепя их десятками, а то и сотнями.

Аня склонилась над тарелкой.

— Они и правда крошечные.

— В этом и фокус, — сказал Дан. — Это не еда “на скорую руку”. Это еда цивилизации, где люди умеют тратить время на вкус, а вкус — на проявление уважения. Бульон должен быть крепкий, но чистый. Тесто — тонкое. Мясо — с характером. А сверху ещё зелень, иногда сухая мята, иногда что-то своё, домашнее. В итоге получается блюдо, которое выглядит скромно, а на деле говорит: “мы умеем жить красиво, даже когда вокруг горы, ветры, войны и соседи, которых лучше не злить”.

— То есть идеальная еда для нас, — заметила Аня. — Красиво, сложно, вокруг опасно, но снаружи делаем вид, что всё под контролем.

— Именно, — подтвердил он.

Она попробовала ложку, замерла на секунду, потом медленно улыбнулась.

— Ох…

— Хорошее “ох” или историческое?

— Очень хорошее, — призналась она. — Бульон нежный, а внутри… будто совсем немного мяса, но оно там ровно столько, сколько надо. И эти маленькие штуки почему-то съедаются быстрее, чем я успеваю их рассмотреть.

— В этом тоже есть философия, — сухо вставила Нейра. — Некоторые вещи не нужно долго анализировать. Иначе они остывают.

— Она на меня влияет, — тихо сказал Дан.

— Я давно на тебя влияю, — отозвалась станция. — Просто теперь у тебя нет права это отрицать при законной супруге.

Аня рассмеялась — свободно, светло, так, как смеялась только когда по-настоящему расслаблялась.

Кроме дюшпары на столе были свежие лепёшки, мягкий сыр с зеленью, блюдо с запечённым мясом, пахнущим зирой и кориандром, густой соус на основе мацони, маринованные овощи, грецкие орехи с пряностями, виноград, курага и ещё что-то подозрительно похожее на пахлаву, только выполненную не по одному рецепту, а сразу по нескольким, чтобы никому не было обидно.

— Я решила не ограничиваться одним регионом, — невозмутимо пояснила Нейра. — Кавказ — понятие широкое. А у вас впереди мир, в котором морские дороги соединяют кухни не хуже торговых союзов.

— Ты опять хочешь начать лекцию? — спросил Дан.

— Нет. Сегодня — только ужин и мягкая историческая ориентация.

Он кивнул и, отпив немного вина, откинулся на спинку кресла.

— Ладно, — сказал он. — Раз уж мы формально открываем семнадцатый век, начнём с простого: это очень шумное столетие. Людям всегда кажется, что именно их время — переломное, страшное и особенное. Так вот, в случае с семнадцатым веком они были бы правы.

Аня подпёрла щёку ладонью и посмотрела на него так, как смотрела всегда, когда он начинал рассказывать что-то, в чём был одновременно умён, жив и чуть-чуть опасно увлечён.

— Это век, — продолжил Дан, — когда старый мир ещё делает вид, что у него всё под контролем, а новый уже ломится в двери, окна и порты. Большие державы грызутся за торговлю, за моря, за колонии, за право решать, кто вообще имеет право торговать, молиться, плавать и богатеть. Испания ещё сильна. Голландцы уже опасны. Англичане учатся быть хищниками системно. Французы, как обычно, пытаются делать всё красиво и с претензией. Османы держат половину ключей от Востока. На севере своя нервная игра — Балтика, проливы, ганзейское наследство, немцы, шведы, датчане, поляки, русские — все кого-то раздражают.

— Прекрасно, — вздохнула Аня. — То есть мы идём в век, где все со всеми недовольны.

— Да, — кивнул Дан. — И именно поэтому там так интересно.

Он встал, и Нейра тут же послушно вывела в воздух карту Европы. Не сухую, школьную, а живую: с морями, портами, торговыми путями, движущимися тонкими линиями караванов и судов, с подсветкой проливов и опасных зон.

— Балтика, — сказал он, подходя ближе. — Очень важное море, хотя с первого взгляда кажется, что ничего романтического в серой воде, ветре и суровых купцах нет. Но это море торговли, дерева, смолы, парусины, железа, хлеба, пушек и денег. А значит — море политики.

Аня тоже поднялась и подошла к проекции.

— И Кенигсберг? — спросила она.

— Кенигсберг, — подтвердил он. — Город Тевтонского наследия, прусский, немецкий, балтийский, торговый и военный одновременно. Не самый большой порт мира, но очень характерный. Это место, где Европа выглядит не как парадная зала, а как рабочий кабинет. Кирпич, склады, гавань, цеха, купцы, чиновники, солдаты, запах рыбы, мокрого дерева, пива и денег.

— Очень поэтично, — заметила она.

— Я стараюсь.

— И зачем нам туда? — спросила Аня, хотя по выражению лица было видно, что ответ она примерно догадывается.

— Потому что Балтика — хорошая школа, — сказал Дан. — Для новоой истории. Она не такая экзотическая, как Индия, не такая душная, не такая яркая, но именно поэтому опасна по-своему. Там быстро проверяется, умеешь ли ты быть своим среди моряков, купцов и людей, которые привыкли измерять человека делом, а не красивой легендой.

Нейра мягко добавила:

— И потому что в этом секторе зафиксировано несколько отклонений, связанных с частным насилием на море. Не катастрофических, но накапливающихся. Если не вмешаться, один из торговых маршрутов начнёт деградировать раньше срока. Это не сломает Европу, но создаст лишний хаос.

— То есть, — уточнила Аня, — нас снова зовут туда, где кто-то решил, что очень удобно грабить без должного исторического обоснования.

— В сущности, да, — сказала станция.

Они ещё долго сидели за столом, говорили о Балтике, о городах, о погоде, о том, почему северные моря рождают особый тип кораблей и особый тип людей. Дан рассказывал — не сухо, а так, словно сам когда-то ходил под этими ветрами, и, возможно, часть его памяти действительно где-то это помнила. О тёмном пиве, о копчёной рыбе, о тяжёлом хлебе, о рынках, где меха соседствуют с янтарём и пушечным железом. О том, как города у моря становятся жёстче, деловитее и честнее в своей корысти.

Аня ела, слушала, улыбалась, иногда спорила, иногда специально задавала вопросы, на которые знала ответ, просто чтобы он продолжал.

За окнами по-прежнему медленно двигались звёзды.

Станция жила, следила, считала траектории, строила корабли и, кажется, тоже по-своему радовалась, что в её огромном металлическом теле есть сейчас стол, свет, еда, мужчина, женщина и разговор о будущем, которое пахнет то дюшпарой, то Балтикой, то опасностью, то любовью.

Когда ужин почти закончился, Аня лениво взяла кусочек пахлавы и, попробовав, закрыла глаза.

— Нет, — сказала она. — Если ты думаешь, что можно одновременно изучать историю, есть это и оставаться серьёзной, ты ошибаешься.

— Я и не надеялся, — ответил Дан.

— Хорошо, — кивнула она. — Тогда рассказывай дальше. Про Кенигсберг. Про море. Про то, куда мы полезем после свадьбы, вместо того чтобы быть нормальными людьми.

— Нормальными, — повторил он с лёгкой усмешкой. — После всего, что у нас было, это, конечно, очень своевременный запрос.

И всё же он продолжил рассказывать.

Потому что впереди было море. А пока — был вечер. И это тоже имело значение.

На следующий цикл Нейра решила, что романтика романтикой, а учебную часть никто не отменял.

Впрочем, она понимала человеческую психологию достаточно хорошо, чтобы не тащить Дана и Аню в сухой аналитический отсек с голыми схемами, списками характеристик и унылой смертью всякой морской поэзии. Вместо этого она открыла им доступ в большой корабельный док, где на стапелях уже стояла бригантина — стройная, подтянутая, с тем видом стремительной собранности, какой бывает у хорошей хищной птицы, ещё не расправившей крылья, но уже совершенно уверенной, что умеет летать.

Огромный ангар станции уходил вверх и в стороны так далеко, что человеческий глаз не сразу цеплялся за его границы. Высокие фермы, световые линии, направляющие рельсы, краны, глухой технологический гул — всё это жило своей производственной жизнью. Но в центре внимания был корабль.

Аня остановилась почти сразу, едва они вышли на обзорную площадку.

— Она… красивая, — сказала она после короткой паузы.

Это было сказано тем голосом, которым женщина может говорить о платье, лошади, клинке, доме или мужчине — если предмет и правда её зацепил.

Бригантина стояла в лёгком наклоне на стапелях, и в ней, в отличие от тяжёлой каракки, не было ощущения плавучего дома-крепости. Эта была другой породы. Уже не грузный зверь, а быстрое, нервное, упругое существо, созданное для скорости, манёвра и точного расчёта.

Корпус — длиннее и суше линиями, нос — резче, корма — аккуратнее. Две мачты. На фок-мачте — прямое парусное вооружение, на грот-мачте — косое, что сразу выдавало в ней компромисс между силой и ловкостью. Корабль, который может и идти быстро, и работать на ветру гибче, чем тяжёлые торговые собратья.

— Да, — тихо ответил Дан. — Это уже не просто “идти из точки А в точку Б и надеяться, что не утонешь”. Это корабль для тех, кто хочет выбирать, как именно идти, кого догнать и от кого уйти.

— То есть для авантюристов, — уточнила Аня.

— Для мореплавателей с фантазией, — поправил он.

— Это синоним.

— Почти.

Нейра отозвалась сверху, как будто говорила не из динамиков, а из самого пространства дока:

— Бригантина — одно из лучших решений для переходного периода между торговой универсальностью и военной специализацией. Достаточно лёгкая для скорости, достаточно вместительная для автономного рейса, достаточно вооружённая, чтобы её не хотелось трогать без серьёзных причин.

— Ключевое слово “без серьёзных причин”, — заметил Дан. — Потому что в семнадцатом веке людям, желающим тебя тронуть, причин обычно хватало.

Они спустились ниже, ближе к кораблю. Чем ближе подходишь к паруснику, тем лучше понимаешь, что любые чертежи — лишь жалкая попытка объяснить вещь, в которой слишком много телесной геометрии. Корабль надо видеть снизу вверх. Тогда становится ясно, как в нём распределена масса, где он “думает” носом, как держит вертикаль, как прячет силу в изгибах корпуса.

Аня медленно провела пальцами по гладкому дереву борта.

— Она меньше каракки, — сказала она. — Но почему-то кажется… опаснее.

— Потому что каракка честная, — ответил Дан. — Она сразу говорит: “я тяжёлая, большая, с пушками, лучше ко мне не лезть”. А бригантина выглядит так, будто может быть и купцом, и гонцом, и охотником, и контрабандистом, и разведчиком. У неё лицо двусмысленное.

— Как у тебя, — машинально сказала Аня.

Он покосился на неё.

— Спасибо. Всегда приятно, когда тебя сравнивают с потенциальным контрабандистом.

— Я сказала “с кораблём”. Это комплимент.

Нейра, разумеется, не удержалась:

— Подтверждаю. В текущем разговорном контексте — комплимент высокого уровня.

Они поднялись на палубу по временной лестнице. Здесь ещё не всё было окончательно закреплено: часть снастей висела в полуготовом состоянии, рядом стояли сервисные платформы, а несколько человекообразных роботов в рабочем режиме двигались по рангоуту с такой небрежной точностью, что у любого настоящего боцмана либо навернулись бы слёзы умиления, либо развился комплекс профессиональной неполноценности.

— Ну? — спросил Дан, обводя палубу рукой. — Хочешь лекцию или красивую версию?

— Обе, — честно сказала она. — Я же теперь законная жена человека, который вечно пытается объяснить мир через корабли.

— Это очень удобный способ, — возразил он. — По кораблю всегда видно эпоху. И людей тоже.

Он подошёл к мачте, хлопнул ладонью по гладкому дереву, потом повернулся так, чтобы видеть и корабль, и Аню.

— Бригантина — это дитя времени, когда море ускоряется, — сказал он. — Не буквально, конечно. Но торговля растёт, войны становятся более мобильными, пиратство и каперство — системнее, расстояния — привычнее. Нужен корабль, который не так дорог, как крупный военный, но уже умеет решать серьёзные задачи. Быстро доставить груз? Да. Донести почту или приказ? Да. Преследовать? Иногда. Уйти? Часто. Показать флаг? Ещё как.

Аня облокотилась на фальшборт и посмотрела вверх, где пересекались реи и снасти.

— И за счёт чего она такая быстрая?

— За счёт здравого смысла, — ответил Дан. — И хорошего парусного баланса. Смотри: прямые паруса дают силу и скорость на попутных курсах, а косые — гибкость на боковом ветре и лучшее управление. В итоге корабль универсальнее. Не лучший в каждом классе задач, но очень хороший в сумме.

— То есть как хороший клинок, — задумчиво сказала Аня. — Может, не самый тяжёлый и не самый длинный, зато в руках умного человека решает больше.

— Вот именно.

Нейра развернула над палубой схему корабля. Полупрозрачная модель зажглась слоями: корпус, палубы, трюм, артиллерия, скрытые отсеки.

— Базовая историческая конфигурация соблюдена, — произнесла она. — Но, как и в предыдущих судах, предусмотрены резервные системы.

Аня, уже зная, что сейчас последует, вздохнула с выражением терпеливого смирения.

— Давай. Пугай.

— Скрытая силовая установка, — сказала станция. — Ограниченного применения. Резервный комплекс наблюдения и навигации. Турельные системы ближней защиты, маскированные под элементы палубной архитектуры. Две резервные пусковые установки в трюме. Беспилотные разведывательные аппараты в убранном виде. Усиленные силовые контуры корпуса.

— Если кто-то в семнадцатом веке заглянет слишком глубоко в наш трюм, — заметил Дан, — историкам потом придётся очень много пить.

— Именно поэтому я не рекомендую пускать в трюм лишних людей, — сухо ответила Нейра.

Они прошли по палубе дальше. Дан рассказывал уже не только о конструкции, но и о характере таких кораблей: как они входят в волну, как ведут себя в крутом бейдевинде, почему капитаны их любят, но никогда полностью не расслабляются, как на них живётся экипажу, почему такие суда часто оказываются там, где есть запах денег, пороха, приказа или неприятностей.

Ну и конечно о шестнадцати орудиях среднего калибра, расположенных у двух бортов, по восемь у каждого.

— Это серьезный аргумент, — рассмеялась Аня и Дан только покивал на это...

Потом разговор естественно перешёл к Балтике.

О том, почему там нужны именно такие корабли. Как работает море, где опасность не всегда приходит в виде шторма — иногда это туман, банка, встречный ветер, мелководье, узость фарватера, чужой флаг, слишком настойчиво идущий за кормой. О том, почему в северных водах манёвренность и дисциплина порой важнее лишней батареи пушек.

Аня слушала внимательно. Не как ученица, а как человек, который уже знает цену этим рассказам. Потому что в их мире теория никогда не оставалась просто теорией надолго.

Внизу, под ними, в открывшемся секторе дока виднелась тьма космоса.

И в этом было что-то особенно странное и красивое: стоять на деревянной палубе корабля семнадцатого века, внутри космической станции, где за невидимой преградой — беззвучная вечность вакуума и далёкие звёзды.

Аня тоже это почувствовала.

— Иногда мне кажется, — тихо сказала она, — что мы живём в безумно длинной сказке, которую кто-то рассказывает сразу на нескольких языках. На одном — море. На другом — космос. На третьем — история. И всё это почему-то про нас.

Дан посмотрел на неё, потом на корабль, потом куда-то дальше, в темноту за силовыми полями дока.

— Возможно, — сказал он. — А может, все хорошие истории вообще всегда были про одно и то же. Про дорогу, риск, дом, любовь… и про то, что человек постоянно лезет чуть дальше, чем ему положено.

— Это ты сейчас оправдываешь человеческую природу? — прищурилась она.

— Скорее констатирую.

Нейра вежливо вставила:

— С точки зрения статистики, именно склонность людей лезть дальше положенного обеспечила как их прогресс, так и значительную часть их катастроф.

— Видишь? — сказал Дан. — Даже она признаёт, что без этого было бы скучно.

Они ещё долго стояли на палубе бригантины.

Говорили о море. О Балтике. О немецких портах. О датчанах, шведах, купцах, каперах, ветрах и тех людях, которые всю жизнь живут, ориентируясь не по дорогам, а по горизонту. О том, как корабль становится домом, оружием и судьбой сразу. О том, что у каждой эпохи есть свои идеальные формы, и иногда эти формы — корпуса судов.

А потом Дан, без всякого перехода, подошёл к ней ближе и негромко спросил:

— Ты счастлива?

Она посмотрела на него удивлённо, как будто вопрос застал её врасплох именно потому, что был слишком простым.

Потом ответила — тоже просто:

— Да.

И, чуть подумав, добавила:

— Мне страшно, любопытно, временами безумно, и я почти уверена, что ты ещё не раз потащишь меня в очень сомнительные места. Но да. Я счастлива.

Он улыбнулся так, будто этого было достаточно, чтобы выдержать и Балтику, и семнадцатый век, и всю прочую сложность мира.

…А за ними стояла бригантина — ещё не видевшая северного ветра, ещё не слышавшая боевого крика, ещё не нюхавшая пороха, соли и крови, но уже готовая к этому.

Как и они.

Дан провёл ладонью по фальшборту — почти ласково, как по живому.

— Запомни эту тишину, — сказал он негромко. — В Балтике она редко бывает долгой.

Нейра помолчала долю секунды, будто выбирала степень вежливости, и добавила:

— Я зафиксировала изменение внешнего фона станции. Вероятность того, что ваше следующее путешествие начнётся “спокойно”, статистически незначительна.

Аня фыркнула, но на мгновение её улыбка стала слишком взрослой.

— Значит, идём? — спросила она.

Дан кивнул.

— Идём....

****************************************************************************************

Продолжение следует......уже есть...