Кортик: Вежливый Атташе

Самолет гудел ровно, как спящий зверь, за иллюминатором раскинулась бесконечная саванна — рыжая, будто выжженная медным солнцем, с редкими пятнами темно-зеленых рощ и блестящими нитями рек, петляющих, как змеи. Я смотрел, не отрываясь, здесь, на высоте в десять тысяч метров, всё казалось игрушечным, ненастоящим и безопасным.

— Красиво, да?

Голос был тихий, но чёткий, прямо у моего плеча. Я медленно повернул голову, в соседнем кресле сидела девушка, темные волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались несколько прядей. В руках она держала профессиональную камеру с длинным объективом, а её большие, карие глаза смотрели не на меня, а в мой иллюминатор, ловя отражение пейзажа.

— Не то слово, — ответил я, отодвигаясь на сантиметр, чтобы дать ей лучший обзор. — Похоже на кожу какого-то древнего животного, теплую и мягкую.

— Мне нравится, — она подняла камеру, но не сделала снимок, просто смотрела через видоискатель. — Свет сейчас волшебный, золотой час между небом и землей, идеально для пейзажей.

Она опустила камеру и наконец посмотрела на меня, с легкой улыбкой.

— Я Алиса, лечу снимать для National Geographic. Вернее, пытаюсь, фотоматериал для большого спецпроекта по южной Африке.

— Петр, — кивнул я. — Петр Северский.

— Русский? — уточнила она, убирая камеру в сумку у ног.

— На все сто. — Я позволил себе улыбнуться. — И к тому же, студент, заочник школы дипломатов в Екатеринбурге.

Её брови чуть приподнялись, в глазах вспыхнул интерес.

— Дипломат? Это круто. Значит, летишь налаживать международные отношения? — в её голосе звучала легкая, добродушная ирония.

Я фыркнул, глядя в окно на проплывающую внизу гряду холмов.

— Да ладно, если бы меня куда-то отправляли, то, наверное, в более цивилизованный мир. Женева, Вена… А не в самое сердце дикой Африки за тридевять земель.

Я почувствовал, как сказал это чуть резче, чем планировал, горечь сама прорвалась сквозь сдержанный тон. Алиса ответила не сразу, она достала салфетку, тщательно протерла стекло своего иллюминатора, хотя оно и так было идеально чистым.

— «Цивилизованный мир», — повторила она задумчиво, не глядя на меня. — Там, где асфальт, небоскребы и люди в костюмах, которые прячут свои дикие инстинкты за галстуками?

Она повернулась ко мне, улыбка не исчезла, но в ней появилась стальная прожилка.

— Здесь, Петр, всё честно, солнце жарит, хищник охотится, травоядное бежит, никаких масок. И красота… — она мотнула головой в сторону окна, — она здесь не придуманная, не созданная для галочки в путеводителе. Она просто есть, жестокая, великолепная и настоящая. Фотографировать её — всё равно что пытаться поймать дыхание дракона, невозможно, но чертовски завораживающе.

— А ты зачем летишь? — спросила она наконец, выдержав паузу. — Если не для галстуков и протоколов?

Я посмотрел на свои руки, обычные руки, ничего особенного.

— Практика, — сказал я коротко и, поймав её скептический взгляд, добавил: — Нужно было уехать, подальше, посмотреть на мир… с другого ракурса.

Алиса кивнула, как будто этот ответ её полностью устроил. Она снова взяла камеру, навела на что-то внизу и нажала на спуск. Тихий, мягкий щелчок затвора прозвучал как точка в нашем разговоре.

— Знаешь, Петр Северский, — сказала она, не отрывая глаз от видоискателя. — Иногда самые важные дипломатические миссии происходят не между странами, а внутри себя. Между тем, кем тебя сделали, и тем, кем ты можешь стать. Африка… она хороший переговорщик, безжалостный, но честный.

Самолет плавно качнулся, попадая в воздушную яму, свет в салоне приглушили, объявив о скором прибытии, за окном саванна уже тонула в лиловых сумерках.

Я больше не смотрел в иллюминатор, а любовался профилем Алисы, освещенным последним алым лучом солнца, пробивавшимся сквозь стекло. Она была здесь, в этой летящей банке, абсолютно на своём месте. А я… Я только что представился чужим именем и рассказал чужую легенду, но в её словах, словно в этом диком пейзаже за окном, была пугающая, неприкрытая правда.

«Хороший переговорщик», — мысленно повторил я.

Самолет пошёл на снижение, под нами замигали первые огни Лусаки, цивилизация или её видимость. Я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под слоями лжи и боли, зарождается уверенность. Может быть, эта земля, эта «нецивилизованная» красота, и есть именно то, что мне нужно, чтобы наконец начать настоящие переговоры, со своим прошлым.

Лусака встретила меня тяжелым, горячим воздухом и запахом цветущего жасмина. Я стоял по ту сторону улицы, наблюдая, не как вчерашний студент, жадно впитывающий впечатления, а как тактик, изучающий территорию перед вводом войск.

Посольство России напоминало не дипломатическую миссию, а хорошо укрепленную виллу. Высокая бетонная стена, увенчанная витками колючей проволоки «Егоза», блестящей на солнце. Две камеры на воротах, еще одна на углу здания, вращающаяся с ленивой, методичной точностью. Будка охраны из бронированного стекла, в ней — силуэт в камуфляже. Патруль — двое в легкой форме с автоматами — только что завершил круг и скрылся за углом, промежуток: четыре минуты. «Слепая» зона — узкая полоса у восточной стены, затененная разросшимися кустами, интересно.

Я поправил галстук, костюм, купленный в екатеринбургском ателье «У служивого», был добротным, но слегка немодным — идеальная часть легенды Петра Северского, старательного заочника. В правой руке — кожаный дипломат, слегка потрепанный. Внутри — паспорт, письмо-вызов из «школы дипломатов», и книга в твердом переплете: «Традиционное искусство народов Замбии», бутафория. Которую я, впрочем, проштудировал от корки до корки за время перелета.

Вчерашний Четвертый, стертый из реальности взрывом хаоса, сегодня — стажер с заочного отделения, глупая, унизительная маска. Самая сложная миссия — не штурмовать дворец, а притворяться ничтожеством.

Я перешел улицу, асфальт под подошвами гудел глухо, солнце жгло макушку. Подойдя к воротам, я встретился взглядом с объективом камеры и слегка кивнул, изображая вежливую неуверенность, затем подошел к будке.

Офицер ФСО был лет пятидесяти, с лицом, вырезанным из гранита, и холодными, запавшими глазами. Он взял мой паспорт через узкую щель, не проронив ни слова. Минута тишины, нарушаемая лишь жужжанием кондиционера в будке. Он листал страницу за страницей, сверяя каждую визу, каждую печать с чем-то на мониторе. Его взгляд скользил между фото и моим лицом, выискивая несоответствия. Пауза затянулась, я стоял неподвижно, со скромной улыбкой на лице — выражение робкого старания, которое я отрепетировал перед зеркалом.

— Северский... — наконец произнес он, не глядя на меня, голос — как скрип ржавой двери. — С Урала, далековато занесло.

— Мечтал об Африке с детства, — ответил я, чуть повысив тон, вложив в голос искренность. — По приключенческим книгам.

Офицер впервые медленно поднял на меня глаза, его взгляд был плоским, оценивающим, как прицел. Он сканировал не только лицо, но и осанку, положение рук, микронапряжение в плечах.

— Тут не книги, — отрезал он. — Инструктаж по безопасности проходил?

— В Москве, наизусть зазубрил, — кивнул я, не отводя взгляда.

Еще секунда молчания, потом он резко, одним движением, протянул паспорт обратно через щель. Ворота с глухим металлическим стуком начали медленно разъезжаться.

Я сделал шаг вперед, на территорию, за спиной раздался его голос, брошенный уже вдогонку:

— У нас тут своя атмосфера, не споткнитесь, Северский.

Я не обернулся, только слегка замедлил шаг, кивнув больше самому себе, чем ему. Я вошел в тень от главного здания, чувствуя, как маска «новичка» на мгновение сползает, и на лице, в уголках рта, проступает что-то другое, холодное, сосредоточенное.

Кабинет атташе по культуре пропах дешевым кофе и пылью. Сергей Павлович Жуков сидел за массивным столом, уставленным папками с потрепанными корешками. Ему было лет пятьдесят, лицо обвисшее, с серыми мешками под глазами, в которых светилась не усталость, а глубокая, застарелая апатия. Он не поднял головы, когда дверь открылась, и не встал. Лишь отложил в сторону документ с печатью МИДа и медленно поднял на меня взгляд.

— Ну, вот, познакомьтесь, — его голос был плоским, лишенным интонаций. — Пётр Северский, наш новый... помощник.

Он сделал паузу, достал из пачки сигарету, прикурил от массивной латунной зажигалки.

— Специалист по заочному обучению и африканским мотивам в русском авангарде, как я понял из ваших... бумаг. — Он выдохнул струю дыма в сторону окна, за которым пылала замбийская жарища.

Я стоял прямо, держа дипломат в опущенной руке, с нейтральным выражением лица.

— Задача ваша проста, — продолжил Жуков, постукивая пеплом о край стеклянной пепельницы. — Не создавать проблем, помогать Марии Ивановне с отчетами. Встречать гастролеров, если таковые вдруг, сломя голову, к нам явятся и изучить, наконец, что такое «дипломатический протокол». Вас поселили?

— Да, Сергей Павлович, — кивнул я. — В гостевом доме на территории.

— Хорошо, — он махнул рукой, будто отмахиваясь от мухи, разговор был окончен. Он даже не представил меня остальным. Вместо этого он повернулся к женщине, сидевшей у стола поменьше, и бросил через плечо: — Маша, познакомь новичка со всеми, чтобы под ногами не путался.

Мария Ивановна вздохнула, как будто это была ее ежедневная каторга, и поднялась. Немолодая, в строгом синем платье, с лицом, на котором опыт службы за границей оставил неизгладимый отпечаток сдержанной неприязни ко всему живому.

— Пойдемте, Северский, — сказала она громко, формально, и вышла в коридор, не оглядываясь.

Я последовал за ней, коридоры посольства были узкими, стены окрашены в унылый желтоватый цвет, кондиционеры гудели, едва справляясь.

— А это архив, — указала она рукой на дверь с табличкой, не замедляя шага. — Доступ по списку, а тут отдел виз и консульский отдел.

Я кивал, делая вид, что внимательно слушаю, но моё внимание, обострённое симбиотом, уже уловило иные волны.

Из приоткрытой двери кабинета, откуда доносился запах свежей печатной краски, вырвался обрывок фразы, мужской голос, насмешливый, приглушённый:

«...опять из столицы прислали, думают, тут курорт, сафари для дипломатов».

Мария Ивановна продолжала бубнить что-то про график дежурств, мы прошли мимо курилки. Щель под дверью выпускала клубы дыма и женский, снисходительный шепот:

«Тише, я слышала, Жуков взятку брал, чтобы теплое место племяннику или чьему-то сынку из Москвы пристроить. Фамилия-то какая... Северский, словно из романа».

Я не изменился в лице, лишь слегка наклонил голову к Марии Ивановне, изображая усердного слушателя.

Поворот коридора, из открытого окна доносился ворчливый басок кого-то, кто, судя по звуку, поливал цветы у выхода:

«Молодо-зелено, месяц продержится в эту жару, не больше. Посмотрим, как он будет бегать с бумажками, когда на солнце сорок в тени».

Мария Ивановна остановилась у двери с табличкой «Канцелярия».

— Вот ваше рабочее место, пароль на компьютере не меняли, стандартный. Инструкции на столе, осваивайтесь.

Она повернулась и ушла, её каблуки отстукивали сухой, отрывистый марш по линолеуму.

Я вошёл в маленькую, заставленную шкафами комнату с одним столом у окна. Поставил дипломат, сел, через грязное стекло был виден участок стены и колючая проволока.

Внешне — просто новый стажёр в своём кабинетике. Но внутри, под рёбрами, где раньше горела ярость, теперь растекался холодный, чистый лёд. И вместе с ним — острое, почти головокружительное облегчение.

Они купились, полностью, Жуков с его циничным равнодушием. Весь этот уставший, прогнивший насквозь микромир посольских сплетен. Они видели перед собой ничтожество, пристроенного по блату.

Маска приросла к лицу, легенда работала безупречно.

Я медленно вынул из дипломата книгу об искусстве Замбии, положил её на стол рядом с клавиатурой, первая страница, глава первая: «Символизм в наскальной живописи бушменов».

Экскурсия Марии Ивановны была похожа на обход смотрителя тюрьмы, демонстрирующей новому надзирателю камеры.

— Ольга Семёновна, визовый отдел, — отчеканила Мария Ивановна, останавливаясь у стойки, за которой сидела женщина с идеально уложенной блондинистой причёской.
Ольга подняла глаза от стопки паспортов, улыбнулась. Улыбка была как ледяная корка на луже — блестящая, скользкая и холодная.
— Очень приятно, — сказала она, и её взгляд моментально просканировал меня с ног до головы, будто оценивая не человека, а ещё одну папку с документами, которую теперь придётся оформлять. — Надеюсь, с документами у вас всё в порядке, у нас тут строго.
— Постараюсь не создать лишней работы, — ответил я улыбкой старательного новичка.
Она кивнула и сразу же вернулась к паспортам, разговор был исчерпан.

В коридоре возле поста охраны нас остановил лейтенант — не тот, из будки, а другой, помоложе, с жилистыми руками и спокойным, внимательным взглядом.
— Лейтенант Семёнов, — коротко представила Мария Ивановна.
Семёнов кивнул молча, не улыбался, его глаза, серые и быстрые, провели по мне иную оценку: не «кто», а «что представляет». Он смотрел на осанку, на то, как я держу руки, куда падает взгляд. Профессионал, он видел не маску стажёра, а потенциальный риск. Я встретил его взгляд и слегка кивнул, изображая почтительное внимание. Он ответил едва заметным движением подбородка и отвернулся, что-то отметив в планшете, точка потенциального давления, запомнить.

Водительский мир находился в небольшой пристройке у гаража, три местных водителя в одинаковых светло-голубых рубашках сидели на пластиковых стульях, лениво перебрасываясь словами на ньянджа. При нашем появлении они умолкли и уставились с безразличным, но пристальным любопытством, я бегло пробежался взглядом по лицам.

— Водительский состав, — констатировала Мария Ивановна, даже не пытаясь назвать имена. — Если потребуется транспорт, заявку через меня.
Один из водителей, самый старший, с сединой в тёмных волосах, кивнул мне, я ответил тем же.

Кульминацией стал молодой третий секретарь, мы застали его в холле, где он по мобильному обсуждал что-то на повышенных тонах по-французски. Увидев нас, он тут же, не прерывая разговора, сделал изящный жест «минутку» и через десять секунд, бросив в трубку «Je te rappelle», развернулся к нам с сияющей улыбкой.
— Никита Владимирович, третий секретарь, — уточнила Мария Ивановна, и в её голосе впервые прозвучали нотки почтительности.
— О, новое лицо! — воскликнул Никита, первым протягивая руку, рукопожатие было крепким, уверенным, выверенным. — Никита, очень рад. Наконец-то подмога нашему замечательному Сергею Павловичу?
Его улыбка не достигала глаз, взгляд, быстрый, пронзил меня, делая мгновенную оценку: возраст, статус, возможные связи, угроза карьере. Это был тот самый тип людей, гладкий, амбициозный, опасный. Именно он, я был почти уверен, стоял за сплетнями о «блате».
— Пётр Северский, — ответил я, слегка сжимая его ладонь в ответ, но не сильно, сохраняя дистанцию вежливого подчинения. — Помощник, буду стараться не подвести.
— Непременно, — сказал Никита, всё так же сияя. Его взгляд скользнул по моему немодному пиджаку и задержался на лице на долю секунды дольше. — Добро пожаловать в нашу большую... семью.
Он отпустил мою руку и, кивнув Марии Ивановне, снова поднес телефон к уху, отходя. Его громкий, уверенный голос снова зазвучал по-французски, спектакль был окончен.

Мария Ивановна, выполнив долг, уже собиралась было отправить меня обратно в канцелярию, когда из кабинета Жукова раздался резкий, хриплый оклик:
— Северский! Ко мне!

Жуков сидел в том же положении, только пепельница была полнее. Он не глядя ткнул пальцем в сторону узкой двери в углу кабинета, заваленной коробками.
— Раз уж вы тут такой энтузиаст, специалист по культуре... В архиве лежат неразобранные каталоги выставок девяностых годов, от наших былых «культурных прорывов», приведите их в порядок. Оцифруйте списки экспонатов, чтобы было чем заняться.
Он сделал паузу, достал новую сигарету, но не прикурил, а покрутил её в пальцах.
— И принесите мне кофе, двойной эспрессо.
Это был ритуал, чистой воды, проверка на прочность. Либо я взбунтуюсь против откровенного унижения — и раскрою нрав, несовместимый с легендой забитого стажёра, либо смирюсь — и раз и навсегда утвержусь в статусе тряпки, о которую все будут вытирать ноги.

Я посмотрел ему прямо в глаза, на долю секунды дольше, чем положено подчинённому, но без тени вызова или обиды. Просто прямой, нейтральный взгляд, затем слегка наклонил голову.
— Будет сделано, Сергей Павлович. Вам какой — с сахаром?
Он замер на миг, сигарета застыла в воздухе. В его усталых глазах мелькнуло что-то вроде лёгкого замешательства. Он явно ожидал другого — взгляда в пол, сдавленного «хорошо», нервной суеты.
— Без, — буркнул он наконец, отводя взгляд к монитору. — И быстро.

— Сейчас, — ответил я тихо и вышел, мягко прикрыв дверь.
В пустом коридоре я на секунду прислонился к прохладной стене, позволив себе сдержанно выдохнуть, первый барьер пройден. Статус «безопасного ничтожества» подтверждён. Ритуал посвящения в низы иерархии принят без протеста.
Теперь у меня было законное алиби, чтобы копаться в пыльном архиве и первая, крошечная точка контроля — способ приготовления кофе для атташе. Мелочь, но в этой игре каждая мелочь была кирпичиком в стене. Стене, за которой я мог, наконец, начать свою настоящую работу.

Общая кухня посольства пахла пригоревшим кофе, дезодорантом «Хлор» и усталостью. Я стоял у старой эспрессо-машины, слушая её булькающее урчание, и смотрел в узкое окно над раковиной. За ним, у столика для перекуров, курил Никита, третий секретарь, жестикулируя и что-то рассказывая Ольге из визового отдела. Она слушала, скрестив руки, и кивала, но её взгляд был где-то далеко. Лейтенант Семёнов прошёл мимо них, бросив короткий, ничего не значащий взгляд. Никита на секунду замолчал, пока офицер не скрылся за углом, а затем продолжил с новой энергией.

Я налил двойной шот в белую фарфоровую чашку с гербом — без сахара, как приказано. Пока машина готовила двойную порцию, я наблюдал. Жуков пил чёрный, Никита — латте с корицей (пачка со звездочкой лежала рядом), Мария Ивановна — чай из пакетика, который носила с собой. Простая карта предпочтений, карта слабостей.

С чашкой в руке я вернулся в кабинет Жукова. Поставил его кофе на край стола, ровно на кожаный коврик, избегая бумаг, он даже не кивнул. Я вышел, прикрыв дверь.

Мой «архив» был чуланом, куда сваливали всё ненужное. Воздух стоял сухой и пыльный, пах старым картоном и чернилами. Я запер дверь изнутри и сел на единственный свободный стул. Начал с каталога «Русский авангард: диалог континентов. 1998». Листал медленно, с видом усердного клерка. Картины, биографии художников, благодарности спонсорам.

Но мои глаза скользили мимо названий, они искали другое. Штампы на внутренних вкладках, сопроводительные письма, списки приёмов.

И вот он — первый проблеск. В каталоге 2005 года: «Выставка организована при поддержке горнодобывающей компании «Кабве Коппер». Благодарим за содействие министра горнорудной промышленности Замбии, достопочтенного Джонатана Мвале…»

Я отложил каталог, взял следующий 2010 год. «Совместный культурный проект с корпорацией «Африканские Минералы». Вечер русской поэзии в резиденции главы представительства г-на Чарльза Дюбуа». На обороте приглашения — от руки — список гостей. Замбийские чиновники, два имени совпадали со списком 2005 года. Мвале и ещё один — министр финансов того периода.

Я не делал заметок, просто запоминал. Страницу за страницей, каталог за каталогом, год за годом. Культурный обмен как тонкий, изящный мостик, перекинутый к горнодобывающим гигантам. И одни и те же замбийские фамилии, мелькающие в благодарностях, как постоянные гости на пиру.

Снаружи стихли голоса, захлопали двери, рабочий день подходил к концу. Я аккуратно сложил каталоги в стопки, выровнял их, потушил свет и вышел, заперев дверь.

Коридоры опустели, только дежурный охранник у поста лениво кивнул мне. Я вышел на улицу, вечерний воздух Лусаке был густым и тёплым, пахнущим гарью, цветами и пылью. Я стоял на ступеньках, глядя, как огромное африканское солнце, раскалённое докрасна, медленно тонет за крышами домов, окрашивая небо в цвета — фиолетовый, багровый, золотой.

С шуршанием гравия на дорожке подъехал тёмно-синий Land Cruiser. Из водительской двери вышел Джозеф, его лицо в сумерках было невозмутимым, как маска.

— Первый день, bwana Северский, — сказал он, открывая заднюю дверь, голос был ровным, вежливым, без намёка на фамильярность. — Каковы впечатления?

Я сел в прохладный, кондиционированный салон, Джозеф закрыл дверь, обошёл машину и устроился за рулём. Мы тронулись, оставляя позади освещённое посольство, похожее на крепость.

— Впечатления, Джозеф? — я смотрел в окно на темнеющие улицы, где зажигались редкие фонари, а люди неспешно расходились по домам. — Как будто вернулся в школу, только здесь каждая перемена может закончиться международным скандалом.

Джозеф тихо хмыкнул, но ничего не ответил, машина мягко катила по разбитой дороге.

За стеклом мелькали силуэты, они видели устроенного по блату. Безобидного клерка, которого можно послать за кофе и забыть в архиве, идеально.

Сейчас они смеются, но скоро перестанут.