Кощей и Злата. Сказка для бессмертных

История сия началась в мире другом, диковинном: не в Ладории, где дубы ведут речи со звездами, а в граде каменном, что зовется на их языке Петербургом. Там, где реки текут каменными руслами, и кличут их улицами. Там, где железные птицы режут облака, а люди, забыв о тишине, живут ярусами – в секциях многоэтажек. Там хлеб добывают словом – не серпом, и не чудеса правят, но бумаги хрустящие. Идет там люд быстро, да будто по кругу: кто к славе, кто к звону монетному, кто к теплу чужому. Сердцу же пусто, и в груди гулко. Так…

– Коллеги, я начну с главного, – сказала Злата ровно. – В основе моего исследования устойчивые архетипические модели, через которые культура разговаривает сама с собой. Образ Кощея – метафора страха смерти, одиночества, контроля и утраты контроля.

Кабинет был душный, сухой, в воздухе стояла пыль, и от этого хотелось чихать. В старых шкафах теснились выцветшие корешки. За окном висел серый питерский день, сплюснутый тучами; дождь собирался, но все не решался.

– Я сознательно ухожу от «мистического» объяснения, – продолжала она, – и смотрю на сказку как на инструмент психогигиены общества. Кощей как «хозяин порога», сторож на границе жизни и смерти, который выполняет функцию, а не является злом во плоти. Он – механизм, удерживающий хаос, и потому обречен на одиночество.

Голос у нее был правильный, научный, с точно подобранными цитатами. Пометки на полях распечатки были сделаны размашистым неаккуратным почерком. Она стояла у доски – стройная, собранная, и казалась себе чужой.

«Скажи им как есть, – пришло в голову. – Скажи, что бессмертие является камнем на шее. Скажи, что уверена: Кощей – просто уставший страж». Она не сказала. Методология была ее гладким и надежным щитом.

Вечно придирающийся профессор Петров сидел по правую руку от председателя. Его кожаный портфель был легендой университета – квадратный, потрепанный и воняющий нафталином. Он слушал без улыбки, лишь скептически кивал.

– Это все интересно, Злата Всеволодовна, но где строгая научная методология? – спросил он, когда пришла его очередь. – Вы не находите, что ваша интерпретация образа Кощея излишне… романтизирована? Не проецируете ли вы?

Она вдохнула медленно, чтобы незаметно. Петров был грозой их кафедры, недовольный жизнью и миром, зато чересчур уверенный в своем незаурядном интеллекте.

– В работе использованы сравнительно-исторический подход, семиотический анализ и корпусный метод, – сказала Злата спокойно. – Романтизация исключена за счет сопоставления с региональными вариантами. Я показываю устойчивую структуру образа, который от века к веку выполняет одну и ту же функцию – выражает коллективный страх и задает рамки дозволенного.

Петров откинулся на спинку. Часы на стене раздражали своим тиканием. Тик-так… Чтоб их! В углу загудела батарея.

Председатель попросил конкретики:

– Почему вы называете Кощея фигурой баланса, а не персонифицированным злом?

– Потому что зло в сказке связано с разрушением договора. У Кощея договор – сущность. Он хранит границы «мира» и «немира», удерживает. Потому и одинок: стражи всегда стоят порознь.

Слова звучали уверенно, но это проклятое «тик-так» доводило до белого каления.

– А откуда такая уверенность в его «одиночестве»? – не отставал Петров. – Где это в источниках?

Она улыбнулась профессионально.

– Уверенность следует из повторяющихся мотивов: отсутствие родственных связей, пустые палаты, государство без подданных. Это смещает акцент от просто «кражи невест» к устройству персонажа.

Петров кивнул. Громко шмыгнул носом.

Научрук – доцентка с легкой сединою – послала короткий взгляд поддержки. Этого хватило, чтобы продолжать.

Она говорила еще, еще и еще: о трансформации мифа в культурном контексте. О сказке как прививке: короткий контакт со страхом, чтобы научиться жить. О концепции жизни и смерти. О бессмертии.

Вопросы шли по кругу. Коллега из смежной кафедры спросил про терминологию. Молодая аспирантка – про гендерный аспект. Злата отвечала по пунктам, четко и без спора. Ее идея выбрать персонаж Кощея Бессмертного для исследований теперь казалась до жути глупой.

Ее попросили выйти из кабинета «для обсуждения». Злата присела на подоконник и уткнулась в телефон. Максим так и не позвонил… Однако в коридоре было лучше – нет проклятых часов и хрюкающего профессора Петрова.

Позвали обратно лишь через полчаса. Колени у Златы подкашивались от волнения и предвкушения.

– Защита признана состоявшейся. Поздравляем, – произнес председатель.

Аплодисменты были короткие, скудные. Петров пожал ей руку сухо и корректно.

– Удачи в дальнейших исследованиях, – сказал он.

Злата кивнула, поблагодарила, собрала бумаги. Правильные слова, правильные жесты. Все заняты своими делами. И ладно.

Кабинет опустел быстро. Она положила ладонь на толстый переплет своей диссертации, провела пальцем по корешку. Путь исследования оказался гораздо приятнее и волнительнее самого триумфа защиты.

Взяла свою тяжелую вымученную диссертацию обеими руками. Ее труд, ее броня, ее победа. Она подошла к окну, за которым шёл мелкий дождь. В стекле отразилось ее уставшее и безразличное лицо.

Никакой особой радости на душе ее было, только тикание часов, в которые хотелось уже запустить чем-нибудь.

Злата вышла из университета и сразу почувствовала, как напряжение немного спало. Защита закончилась формально ее победой. Она шла по улице и сжимала в руках папку с диссертацией, как будто это могло ее согреть.
Рядом, у старого корпуса, расположилась кофейня. Маленькая, с запотевшими окнами. Злата зашла туда, заказала два американо и выбрала столик у окна.

Внутри было тесно, шумно, пахло кофе и корицей. После душного кабинета тут все казалось живым, но утешение не приходило. Поставила две чашки на стол и стала ждать. Максим снова опаздывал. Она сминала и разглаживала бумажную салфетку, думая, как начнет разговор. Ей хотелось поделиться с ним новостью. Хотелось хоть немного поддержки, хоть формального «горжусь».

Время шло, кофе напротив остывал.

Вспомнилось знакомство в библиотеке: он протянул нужную книгу, спросил, над чем она работает. Рядом с ним тогда впервые стало легко говорить о том, что нравится, не думая о последствиях. Он казался сильным и надежным, таким, на которого можно опереться. Теперь же воспоминание выглядело каким-то слишком правильным и гладким.

Дверь, наконец, распахнулась, и вошел Максим. На нем было серое строгое пальто, шарф сбился набок. Рядом шла девушка в ярком плаще, с еле заметным макияжем и уверенной походкой на каблуках. Максим улыбался, говорил что-то оживленно, активно жестикулировал. Увидев Злату, махнул рукой:

– Златочка, прости, задержались на совещании. Это Катя, ты же ее помнишь? Коллега моя. Она с нами пообедает, не против? У нас потом общий бриф.

Катя кивнула, улыбнулась вежливо и чуть свысока.

– Я взяла тебе кофе, – Злата сжала губы и посмотрела на стойку бариста.

– Отлично, спасибо, – беззаботно ответил Максим, делая глоток. – Как я люблю.

Он сел напротив, но сразу начал обсуждать что-то с Катей, показывал ей графики на телефоне, говорил о проекте. Злата сидела молча, вертела свою чашку, грея руки и пытаясь изо всех сил не уронить случайно этот кофе им на головы.

– Макс, ты не хочешь спросить, как прошла моя защита? – она все же решилась напомнить о себе.

– Ах, прости, дорогая, из головы вылетело. Забыл, замотался. Ну и как прошло? Рассказывай!

– Решение положительное.

Максим кивнул:

– Умница моя, поздравляю. Отметим на днях. Я же говорил, что нечего волноваться. Ты у меня – голова.

И снова опустил глаза в телефон. Подробности его не интересовали, как всегда.

Злата прикусила губу:

– Я собираюсь на пару недель в деревню. В Рудово. Там архив, материалы для работы…

– Деревня? – он нахмурился. – Злата, это совсем не к месту. Несвоевременно и вообще странно. Ты только защитилась. Нужно закрепиться здесь, а не бегать по глуши.

– Но это важно. Это часть темы.

– У меня сейчас проект, партнеры. Мне, правда, нужно твое присутствие дома. Обычные вещи: встречи, дела. Мы же вместе. Ты вообще у меня спросила, поинтересовалась моим мнением?

Говорил он так, словно отчитывался на своем брифе. Злата вдруг поняла, что глупо обсуждать отношения и ссориться при посторонних. Она сделала паузу, подбирая слова:

– Я ведь сказки исследую. Где же еще, как ни в глуши, искать материалы. Там они из уст в уста передаются. Лучше любых библиотек. Кстати, Петрову видение моего Кощея не по душе пришлось. Я старалась держаться сухо, но все равно вышло… – нервно рассмеялась.

– Опять твой Кощей? – Максим усмехнулся. – Ты сама живешь в какой-то книге. Может, хватит? Пора о реальной жизни подумать. О детях. О нормальной работе, а не о сказках.

Катя отвела глаза, и на лице ее мелькнула легкая, ни к чему не обязывающая улыбка.

Злата сидела неподвижно, но в груди стало пусто и холодно. Все, что было для нее смыслом, он назвал глупостью. И сказал это так легко, будто речь шла о яичнице на завтрак.

Она встала.

– Извини, мне пора. К реальной жизни готовиться.

Положила деньги на стол. Максим поднял голову, удивился.

– Подожди, мы же только…

– Ты все сказал.

Она взяла сумку и вышла. Колокольчик на двери звякнул. На улице было серо и противно, моросил дождь, город окутывал легкий туман. Все было таким же, как утром. Но между ней и Максимом теперь лежала пропасть, которую не заполнишь ни словами, ни кофе. Злата затянула шарф и пошла прочь, не оглядываясь.

В квартире было тихо. Маленькая студия, заваленная книгами и стопками распечаток, напоминала одновременно крепость и келью. Здесь было ее убежище: стены, сложенные из томов по фольклору, рукописей и конспектов, казались надежными. Однако теперь даже они давили.

Злата положила диссертацию на стол. Толстый переплет, обложка по всем требованиям. Взяла, открыла наугад, пробежалась глазами по строкам: «Кощей – образ вечного одиночества, заточения в собственных чертогах. Он – страж границы, но и пленник ее».

Строчки плыли перед глазами. Написаны ее рукой, но казались чужими и безжалостными. Описывала ведь миф, а вышла собственная жизнь: клетка, где стены – книги, аудитории, равнодушные взгляды.

Слез не было, лишь тяжесть в груди и холодное понимание: все это никому по-настоящему не нужно. Ни комиссии, что формально кивнула, ни Максиму, который даже не попытался разделить радость.

На следующий день правда стала окончательной. Она узнала, что человек, с которым она планировала семью, ей изменяет. Все оказалось до смешного банально. Его телефон вспыхнул, когда он отлучился на минуту. Сообщение от Кати. Пара строк, слишком интимных, чтобы трактовать их двусмысленно. Он нервно хихикнул, когда он вернулся, и все стало ясно. Не заметив, как ее взгляд изменился, он продолжал говорить о делах и есть приготовленную невестой пасту.

Эти отношения изжили себя. С ними надо было заканчивать.

В тот момент Злата точно поняла, что их «вместе» существовало только в ее воображении. Для него она была лишь удобным приложением к его жизни, иллюзией, которая больше не нужна. Даже сказки про Кощея выглядели более реалистичными.

Она вернулась в квартиру и села к ноутбуку. На рабочем столе висела открытая папка: «Полевые_материалы_деревня_Рудово». Мышь щелкнула, и экран ожил: на нем появились темные фотографии леса, старые избы, лица с прищуром. Люди на снимках смотрели прямо, будто знали тайну, которую ни за что не раскроют чужаку.

Злата задержала взгляд на фотографии поляны, где лес сходился стеной. Деревья выстроились в ряд, как живые, плечо к плечу. И было там что-то иное. Необъяснимое и загадочное.

Захотелось уехать туда прямо сейчас, затеряться среди покосившихся домов и странных людей. Срочно! Да, это был побег. Побег от предательства, от пыльной науки, от города, где выстраданные победы превращались в пустоту. Может быть, там, в лесах, она найдет то, чего здесь не было. Хоть крупицу правды.

Пальцы уже бегали по клавиатуре, набирая письмо куратору: «Подтверждаю приезд. Возможно ли передвинуть сроки на более ранние? Готова выехать завтра». Напечатала и отправила, пока не успела передумать. Решение было принято.

Злата подошла к окну, помешивая кофе в смешной чашке с однозубой Бабой Ягой. На город обрушился ливень, фары машин растекались желтыми разводами по мокрому асфальту. Она взяла в ладонь маленькую куколку-мотанку – оберег, который ей подарила старушка-божий одуванчик в прошлой экспедиции. Ткань давно выцвела, нитки во многих местах повылазили, но кукла эта всё равно казалась волшебной, чарующей. Это был ее мостик туда, где люди еще верят в сказки.

Сжав оберег, Злата вдруг подумала со смехом, что лучше уж леший да кикиморы, чем эта пустота. В сказках зло хотя бы настоящее.