Кошачий бог

София дрыгнула ногой под одеялом, но уголки губ чуть улыбнулись.

— Ладно, залезай... — прошептала она в темноту. — Только не шурши. Мама Жанна только уснула, опять до ночи рисовала картину на заказ.

Она потянулась к ночнику, крошечной керамической сове, подаренной мамой «для важных мыслей». В соседней комнате слышался ровный тихий храп. Значит, Жанна действительно устала: обычно она спала бесшумно, как кошка.

— У нас завтра контрольная... — продолжила София шёпотом, поворачиваясь к тени. — Эмма Валерьевна сказала, если решу на пятёрку, мама купит мне специальные краски... майки разрисовывать...

Тень у ног зашевелилась и кивнула. А за стеной Жанна во сне обняла подушку, свою единственную надёжную «вторую половинку», как она шутила.

София. Софа. Но чаще всего — просто Соня. Так звали её одноклассники, соседи, да и мама Жанна тоже. За пять дней до Нового года у неё был день рождения — целых одиннадцать лет! "Скоро стану взрослой, — мечтала она, — и заведу настоящего котёнка". Не такого, как этот плюшевый, подаренный Жанной, а живого — тёплого, мурчащего, с шершавым язычком.

Они с мамой и сами бы рады кошку завести. Но бабушка, хозяйка кухни и главный командир в доме, только хмурилась и стучала половником по столу:

— Никаких животных! Шерсть на моих блинах — ни за что!

И всё. Приговор обжалованию не подлежал.

Каждое утро начиналось одинаково: горячий завтрак, бабушкины охи ахи, мамин поцелуй в макушку. А потом в спальне возле окна: стол, раскрытые учебники, за стеклом тихая голубиная возня. Но теперь за уроками София думала не о дробях, а о ночной гостье. Уже неделю та приходила ровно в полночь: мягкая тень, похожая на старую кошку, ложилась у её ног, согревая одеяло тихим теплом.

— Сегодня расскажу тебе про сон… — прошептала София вчера вечером, уткнувшись лицом в подушку. — Приснился большой сад… и кошки. Целые горы кошек!

Тень чуть шевельнулась у её щиколотки и почти неслышно замурлыкала..

А сейчас, глядя на голубей, София улыбалась. Она больше не боялась темноты. У неё появился секретный друг, которому можно доверить всё: и как Эмма Валерьевна накричала за нерешённую задачу, и как обидно, что у Катьки с параллельного класса есть папа, который возит её на здоровенным джипе…

Дверь в комнату тихо приоткрылась.

— Сонь? Ты не замёрзла? – Жанна просунула голову. Она была в кружевной майке и модных брюках, обтягивающих её стройные ноги.

…Моя мама — самая красивая.

Волосы чёрные, как смоль, блестят на солнце, длинные-предлинные. А глаза… Глаза у неё голубые-голубые, будто два осколка зимнего неба. Когда смеётся — светятся изнутри. Когда сердится — становятся прозрачными, как лёд.

А бабушка ворчит:

— Всё в отца пошла, не в нашу породу.

Но мне всё равно. Моя мама лучше любой красотки с интернета. Даже когда усталая, даже когда в старом халате и руки в муке по локоть... А ведь она мне и не родная. Два года назад просто пришла в приют. Такая высокая, в синем платье, с распущенными волосами. Взяла за руку и сказала: "Пойдём, Сонь, у нас дома котлеты с макаронами".

И оказалось — самая что ни на есть настоящая.

Бабушка, правда, говорит иногда:

— Чужая кровь — свои слёзы.

Но это неправда. Когда Жанна обнимает меня перед сном, она пахнет ванилью и чем-то тёплым — так пахнут самые настоящее мамы.

Сегодня какао пахло маршмеллоу и большой-большой любовью.

— Спасибо, мамочка… – София сделала вид, что усердно пишет.

Жанна вошла, поставила на стол кружку с любимым напитком дочки, пар клубился сладким облачком.

— Вижу, голубки твои опять дежурят, – улыбнулась она, глядя в окно. – Как верные часовые.

София кивнула, ловя взгляд мамы. В её глазах не было усталости, только тепло. Такое же, как у тени ночью.

— Мам… – вдруг вырвалось у Софии. – А у тебя… в детстве был друг? Невидимый?

Жанна замерла на секунду. Потом мягко погладила дочку по голове.

— Был, солнышко. Пушистый такой… теплый. Самый верный. – Она взглянула в угол комнаты, где вечером ложилась спать тень. Глаза её стали чуть грустными, будто вспомнила что-то очень далёкое. – Иногда самые тихие друзья… самые нужные.

Опека — работа нелёгкая. Но Жанна не жалела. Никогда.

Каждое утро начиналось с тёплой манной каши, с комочками, которые Соня ненавидела. Жанна перетирала её через сито, пока крупинки не становились нежными, как шёлк.

Каждый вечер заканчивался сказкой, конечно не из книжки, а придуманной на ходу. Про рыжих котов, летающих над городом. Про девочку, нашедшую ключ от лунных ворот.

— Мам, ну это же неправда! — смеялась Соня.

— Самая настоящая, — шептала Жанна, поправляя одеяло. — Раз я так говорю.

Она отдавала дочке всё: время, силы, даже последнюю конфету из кармана. И когда бабушка бубнила по-старушечьи: «Избалуешь!», Жанна только качала головой.

Разве можно избаловать смыслом своей жизни? Ведь у ребёнка детство одно.

София любила кошек. Настоящей, щемящей любовью.

Ещё в старом доме, где воздух лип от сигаретного дыма, пыли и варёной картошки, они стали её спасением. Мура — мягкая, как пух, серая в молочные полоски — приходила ночью и устраивалась на подушке. Её зелёные глаза не мигали, они всегда читали девочке сказки прямо из темноты.

А Анфиса... Совершенно белая, с чёрными пятнышками на мордочке, как будто обмакнули нос в чернила, в чёрных "гольфах" и с угольным хвостом. Она умела разговаривать. Не по-человечьи, нет. Слова возникали прямо в голове, как тихое мурлыканье между ушами:

"Девочка, сегодня луна острая... Не выходи на улицу, коленки разобьёшь."

Слова всплывали в голове Софии, похожие пузырьки в газировке.

Пять лет этих ночных разговоров. Пять лет Кошачьего Бога. Так София называла этот дар. Она и правда думала: у всех детей есть такие невидимые защитники. Пока не попала в приют и не поняла — её мир волшебнее.

Оказывается, чудеса бывают только у тех, кто действительно одинок.

Каждую ночь София видела настоящую маму. Тёплую, пахнущую клубничными духами с горьковатым оттенком чего-то терпкого. Может, лекарств, а может, крепкого чая, который она всегда пила в больших кружках. Её руки, шершавые от постоянной работы, умели обнимать так крепко, будто пытались защитить от всего мира.

Во сне они успевали провести вместе столько счастливых мгновений. Катались на каруселях, где мама смеялась, и запах её духов смешивался с ароматом жареной ваты. Гуляли в парке, кормили горячими пирожками с повидлом доверчивых голубей. Сладкая начинка липла к пальцам, а мама вытирала их своим платочком. И улыбалась, много-много, тепло-тепло.

А потом мама исчезала. Просто растворялась в воздухе, оставляя после себя лишь слабый родной запах. София оставалась сидеть на знакомой скамейке с облупившейся краской, сжимая в руке остатки пирожка, и ждала. Она знала, нельзя уходить. Вдруг мама вернётся, а её здесь не окажется?

По утрам София иногда находила на своём столе серебряную брошь-стрекозу. Что носила мама в её снах. Никто в доме не признавался, что клал её туда. А к обеду заколка почему-то исчезала, будто её никогда и не было.

Каждую ночь, когда София ложилась спать, тень снова появлялась в её комнате. Она скользила по полу бесшумно, как дым от потухшей свечи. Уже несколько недель подряд София наблюдала за этим таинственным гостем, чувствуя, как любопытство щекочет ей горло. Почему именно она? Почему только здесь?

В ту ночь девочка решила не спать.

— Завтра уезжаю в лагерь, — прошептала она в темноту. — Мама еле выбила путёвку. Она так старается... Но мне страшно. Пальцы вцепились в край одеяла. — Кажется, она не приедет за мной. Знаю, что глупо, но...

Тень замерла у кровати, будто прислушиваясь. София зажмурилась — так хотелось, чтобы она заговорила, как когда-то Анфиса! Но существо лишь обвилось вокруг её ног, тихо мурлыча.

Притворившись спящей, София наблюдала сквозь дырочку в одеяле. Тень свернулась клубком бледно-серой шерсти... и вдруг забилась, как сердце перед грозой. Темнота сгустилась, завертелась, вытягиваясь в высокую фигуру.

Перед кроватью стояла женщина в платье давно забытого покроя. Кружевной воротник, выцветшие манжеты. Её пальцы, прозрачные как зимний воздух, коснулись одеяла.

— Не бойся,— голос прозвучал прямо в голове Софии, тихо, как всплеск тёплого молока.

— Мама обязательно будет навещать тебя в лагере. А я Валентина. Твоя прабабушка. Мне разрешено приходить, когда ты особенно нуждаешься в защите.
Утром, когда увидишь на столе брошку, сразу возьми её и положи себе в рюкзак. Не забудь сделать это перед отъездом.
София хотела спросить — Зачем? И откуда она там появляется каждый раз? — но женщина уже растворялась в воздухе, как утренний туман за окном. Остался лишь лёгкий запах старых духов, не клубничных, а каких-то других, древесных и горьковатых.
Утро выдалось суматошным.
— София, ты положила новую байку в рюкзак?
— Да, мам!
Тут же в комнату ворвалась бабушка:
— Сонь, не забудь пирожки и компот! В дороге пить захотите!
— Да, бабушка, не забуду...
Дедушка с хитринкой в глазах тихо открыл дверь в спальню. А после ловко всунув Софии в руку пятьдесят рублей, буркнул:
— Купишь там себе что-нибудь... Только маме и бабушке не говори.
Беготня разгоралась не на шутку. Жанна металась между кухней и прихожей, перепроверяя список вещей. София уже надела кроссовки, как вдруг вспомнила— брошь. Слова ночной гостьи вспыхнули в памяти ярче утреннего солнца.
Она рванула в комнату. На столе возле монитора лежала стрекоза — серебряная, с потускневшими крыльями. Пальцы вспотели, когда брала её. Холодный металл прилип к ладони на секунду.
— София! Автобус через двадцать минут! — крикнула мама из прихожей.
Брошь бесшумно скользнула в боковой карман рюкзака. Никому ни слова, Жанна и так переживает. Потом как-нибудь расскажу.
Первая смена в лагере «Салют» оказалась... удивительно удачной. Софии, к своему собственному изумлению, очень нравилось. Не то чтобы свободы было много – подъёмы по свистку, линейки, «тихий час» под бдительным оком вожатой Маргариты, которая казалась Софии очень похожей на строгую, но справедливую сову. Всё было по расписанию, четко, как марширующие солдатики.
Но зато! Зато появились друзья. Настоящие, не воображаемые. Лена с косичками толще пальца, которая умела плести фенечки из всего, что попадалось под руку – даже из травинок. И очкастый Витя, ходячая энциклопедия про жуков и созвездия. С ними всегда весело. Они болтали до отбоя под одеялами, строили рожицы вожатой за спиной во время утренней зарядки и вместе смеялись над Витькиными шутками, которые часто казались не смешными, но от этого – ещё смешнее.
А ещё речка. Широкая, неторопливая, пахнущая илом и солнцем. Ходили туда часто – то загорать, то в поход на целый день. Вот в походе София и поняла: тушёнка с картошкой из большого армейского котелка – это нечто! Горячая, да, но... когда песок скрипел на зубах, а кусочки картошки казались подозрительно похожими на камушки, аппетит как-то сразу пропадал. Она ковыряла вилкой, стараясь незаметно выловить мясо, а Лена рядом причмокивала:
— Вкусно же!
София только морщила нос. Это не бабулины пирожки....
Зато купаться! Вот это было по-настоящему её. Плескаться на мелководье, плюхаться в воду с разбегу, чувствуя, как прохладные струи обнимают всё тело, смывая грустные мысли и песок. Она задерживала дыхание, погружалась с головой, и мир на секунду становился тихим, зеленоватым и бесконечно спокойным. В эти мгновения забывалось всё: и страх, что мама не приедет, и бабушкины запреты, и даже таинственная брошь в кармане рюкзака. Она просто была – София, мокрая, смеющаяся и счастливая.
— Софа, давай наперегонки до буя! – кричала Лена, отплывая бойким кролем.
София отчаянно загребала руками, чувствуя, как мышцы жгут от непривычной нагрузки, но догнать Лену – неутомимого дельфина в воде – было невозможно. Она плыла, задыхаясь и смеясь, и солнце слепило в глазах тысячами бликов.
Вечером, после душа и ужина, они сидели на крыльце корпуса, болтая ногами. Воздух пах полынью и нагретой за день сосной. Витя показывал, как найти Малую Медведицу. София слушала вполуха, машинально перебирая пальцами камушек, подобранный у реки. Он казался гладким, почти плоским, цвета тёплого молока.
Тук...
Легкий, едва уловимый удар по подошве кроссовка. София вздрогнула и посмотрела вниз. Из-под крыльца, из полосы густой тени, на неё смотрели два узких, фосфоресцирующих глаза. Кот. Большой, серый в полоску, с ободранным ухом. Он сидел неподвижно, как изваяние, и его взгляд был таким... знающим. Будто он видел сквозь ткань рюкзака, лежащего у её ног, и знал, что в боковом кармане лежит серебряная стрекоза.
— Ой, смотрите, киса! – обрадовалась Лена.
Витя нахмурился:
— Это Барсик, сторожевой кот лагеря. Говорят, он злой... Укусить может.
Кот не двигался. Его глаза, не мигая, держали Софию. И вдруг в голове у неё, тихо, как шелест высохшей травы, возникло ощущение:
«Брошь... не теряй...»
Не голос Анфисы. Другое. Твёрже, старше. Как скрип старого дерева.
— Соф? Ты чего замерла? – толкнула её Лена.
София оторвала взгляд от кота.
— Я... я устала, наверное. Пойду в корпус.
Она встала, взяв рюкзак. Кот, не сводя с неё глаз, медленно отступил в темноту под крыльцом, растворившись в ней бесшумно.
В спальне пахло свежевымытым полом и детским кремом. Девочки шептались на соседних кроватях. София сняла рюкзак и сунула руку в боковой карман. Холод металла успокаивающе коснулся пальцев. Стрекоза была на месте.
— Не теряй... – прошептала она про себя, ложась и укрываясь одеялом с головой.
За окном заухал филин. Или показалось? А может... это кто-то другой наблюдал за лагерем с высоты тёмных сосен? Кто-то непостижимый и древний, как сама ночь.
После того случая с котом и шепотом в голове, София стала замечать... странности. Мелкие, но необъяснимые. Она молчала. Конечно, молчала. Расскажешь Лене или Вите – подумают, что она выдумывает или, того хуже, сумасшедшая. И дружбе конец. А маму... Маму Жанну нельзя огорчать ни в коем случае. Вдруг ей наговорят что-то плохое в родительский день? Вдруг решат, что дочь «не в порядке»? София сжала кулаки под одеялом: нет. Никто не должен знать.
А на следующее утро случилось непредвиденное. Вожатая их отряда, Маргарита Анатольевна – обычно бодрая, с громким свистком и улыбкой до ушей – ходила какая-то... пришибленная. Лицо бледное, под глазами синяки недосыпа, взгляд отсутствующий. Она механически раздавала задания на уборку территории, но сама будто витала где-то далеко.
София подметала дорожку у корпуса, когда вдруг – бум! – в голову врезалось, как молния:
«Ушёл… и не вернётся… Мало ли что случилось? Поехал на выходные к другу на дачу… и пропал. Две недели! Ни звонка, ни сообщения…»
Мысли пронеслись бегущей строкой – не её собственные, а чужие, тяжёлые, пропитанные страхом. София аж прислонилась к стене корпуса, сердце колотилось, как бешеное. Она посмотрела на Маргариту Анатольевну. Та стояла у крыльца, сжав свисток в белой костяшке пальцев, глядя куда-то за забор лагеря, в сторону дороги. И София знала: это её мысли. Вожатая думала о муже. О том, что он пропал.
После обеда София увидела Маргариту Анатольевну одну. Она сидела на скамейке у медпункта, курила (что было строго запрещено правилами лагеря) и смотрела на свои старые кроссовки. Глаза совсем красные.
Что-то ёкнуло внутри Софии. Больно и жалко. Она не думала, не планировала – ноги сами понесли её к вожатой. Подошла. Взяла её руку – ту, что не держала сигарету, – холодную и немного дрожащую.
— Вы не переживайте так, Марго, – прошептала София, сама удивляясь своим словам. Откуда она знает, что вожатую зовут Марго? Ведь все звали ее Маргаритой Анатольевной. – Он вернётся. Машина у него поломалась. В лесу стоит. Помощи ждёт. Вот и задержался… Деталь редкая поломалась… а связи там нет никакой. А если есть, то с перебоями…
Она говорила быстро, тихо, глотая слова. Перед глазами мелькали обрывки картинок: темная лесная дорога, открытый капот, мужчина в синей куртке, роется в багажнике при свете фонарика. Чувствовалось раздражение, усталость, но не беда. Не катастрофа.
Маргарита Анатольевна резко дёрнула головой. Сигарета выпала из ее пальцев. Она уставилась на Софию так, будто у той выросла вторая голова. И глаза – огромные, полные немого ужаса и непонимания.
— Да что ты такое говоришь, девочка?! – голос сорвался на визгливый шёпот. Она схватила Софию за плечи, притянула ближе. – Откуда ты… Это же… это же приснилось мне прошлой ночью! Я и мой муж… Вот так же… лес, машина… деталь! Ты… ты как узнала?!
София почувствовала, как по спине побежали мурашки. Страх, холодный и липкий, сжал горло. Она вырвалась из рук вожатой, отшатнулась.
— Я… я не знаю! – выпалила она, чувствуя, как лицо пылает. – Просто… так показалось! Я пошла!
Она развернулась и побежала, не оглядываясь. За спиной стояла гробовая тишина. Она знала: Маргарита Анатольевна смотрела ей вслед. Смотрела так, будто видела призрак. Или ведьму.
Весь остаток дня София избегала вожатую. Пряталась за спинами Лены и Вити, старалась не встречаться с ней взглядом. В голове гудело. Откуда она это взяла? Сон вожатой… Как она его увидела? И картинки из леса… Были ли они правдой? Или это просто её больная фантазия?
Зачем вообще она это всё сказала?
Перед сном она судорожно полезла в боковой карман рюкзака. Брошь-стрекоза была на месте. Холодный металл немного успокоил. Она сжала её в кулаке так сильно, что крылышки впились в ладонь.
— Помоги… – прошептала она в темноту спальни, когда девочки уже затихли. – Я не хочу этого… Я не хочу видеть чужие мысли! Я боюсь…
Ответа не было. Только тиканье часов в коридоре, да чей-то сонный вздох. Но за окном, на темной ветке сосны, мелькнули два узких зелёных огонька. Как фонарики. На мгновение. И погасли. Кто-то наблюдал.
Наутро всё складывалась... странно нормально.
Маргарита Анатольевна свистела громче всех на зарядке, кричала: - Поднимаем ноги выше, „Солнышки“! Лицо её сияло привычной бодростью, тени под глазами скрыл плотный слой тонального крема. Она шутила с поварихой, гоняла мальчишек, залипавших у волейбольной сетки вместо уборки территории, и смеялась – громко, чуть надрывно, но нормально.
София, подметая уже знакомую дорожку, украдкой наблюдала за ней. Когда их взгляды случайно встретились, вожатая широко улыбнулась:
— Соня, молодец! У тебя тут чище всего! Вижу, трудишься!
Улыбка была лучезарной, как всегда.
— Фу… Пронесло, – подумала София, ощущая, как камень спадает с души. – Не помнит. Точно не помнит. Это самое главное.
Она так хотела верить, что вчерашний кошмар забыт. Маргарита Анатольевна подошла ближе, положила руку ей на плечо – легонько, будто боясь задержаться.
— Ты сегодня какая-то тихая, солнышко? Не заболела? – Голос был заботливым, но... слишком громким, слишком нарочито-бодрым.
— Нет, всё хорошо! – София заулыбалась так широко, что щёки заболели. – Просто немного не выспалась! Пройдёт....
— Молодец, – вожатая потрепала её по волосам, и рука её была чуть напряжена. А возможно Софии просто показалось. – У нас сегодня конкурс песен у костра! Готовь связки! – Она быстро отошла. Точно ничего не помнит...
Несколько дней всё шло как по накатанной. Маргарита Анатольевна была громкой, энергичной, без тени тревоги в глазах. Она шутила с Софией, хвалила и даже доверила нести флаг отряда на вечерней линейке. "Брошь сработала, – с облегчением думала София, касаясь пальцами холодного контура стрекозы в кармане. – Она стёрла память… как ластик". Это знание приносило странное успокоение. Дар пугал девочку, но брошь… брошь была щитом.
Вечера стали тише. София избегала долгих взглядов, случайных прикосновений, но уже не с таким отчаянным страхом. Она болтала с Леной о фенечках, слушала Витькины байки про созвездия, купалась в реке, чувствуя, как вода смывает страх и пугающее напряжение. Лагерь постепенно становился… почти домом.
А потом, в один из таких спокойных вечеров, когда в спальне уже затихли девичьи шепотки и за окном запел сверчок, София почувствовала его. Знакомое тепло. Оно разлилось у её ног под одеялом, мягкое и живое. Она осторожно приоткрыла глаза. В тусклом свете ночника, пробивавшемся из-под двери, угадывался серый клубок шерсти. Он уютно устроился, прижавшись к её голени. Тихие, глубокие вибрации урчания наполняли тишину – ровный, успокаивающий моторчик, гнавший прочь все страхи.
"Прабабушка…" – мысленно прошептала София, не смея пошевелиться. Она боялась спугнуть это хрупкое чудо. Тепло разливалось по телу, сковывая приятной тяжестью веки. Она заснула с ощущением, что её наконец-то охраняют по-настоящему.
А во сне… она гуляла. Не по лагерю, не по знакомым улицам возле дома Жанны. Они шли с прабабушкой по незнакомой, но почему-то очень знакомой улице. Деревянные резные дома с высокими крыльцами, булыжная мостовая, запах свежеспиленных досок и сирени. Очертания города были смутными, как старая фотография, выцветшая по краям, но сердце Софии сжималось от щемящего узнавания. "Город её предков?… прабабушки?"
Валентина шла рядом легко, её платье не колыхалось от ветра, а сама она казалась более… плотной, чем в прошлый раз. Не призраком, а скорее тенью, налитой жизнью. Она взяла Софию за руку. Ладонь была теплой, совсем настоящей.
— Вот здесь, Сонечка, я маленькой бегала, – её голос звучал в голове Софии ясно, без эха. Она указала на покосившийся фонарный столб. – А здесь… – её взгляд стал задумчивым, – …здесь было страшно. Война. Но мы выжили. Коты помогали, всегда помогали.
Она остановилась, повернулась к Софии. Её глаза, в полумраке сна казавшиеся совсем не призрачными, а глубокими и мудрыми, смотрели прямо в душу. Она положила руку на голову девочки. Тепло от прикосновения разлилось по всему телу, как тогда ночью под одеялом.
— Не волнуйся, родная, – сказала прабабушка, и её слова обволакивали, как мягкая шаль. – Всё будет хорошо. Ты не одна. Никогда. Запомни это. – Она улыбнулась, и в этой улыбке была вся сила бескрайних лесов и тихой речной глубины. – И дар твой… он не враг. Он твоя сила. Скоро поймешь.
София хотела спросить – Как? Когда? Что делать с этими чужими мыслями? – но улица начала таять, как дымка на рассвете. Дома расплывались, булыжник под ногами становился мягким, а тепло от руки прабабушки превращалось в привычное тепло одеяла…
Она открыла глаза. В спальне было тихо. Серый комочек у её ног исчез. Но тепло… тепло осталось. Оно жило где-то глубоко внутри, в самой сердцевине. И с ним – тихая, непоколебимая уверенность: "Всё будет хорошо".
В этот день на завтрак румяная повариха напекла сырников. София ела их, смотря в окно столовой. На крыше соседнего корпуса, греясь на солнце, лежал знакомый серый кот. Он смотрел прямо на неё. И медленно, очень медленно, подмигнул одним из своих зелёных, как лесное озеро, глаз.
***
День выезда к Соне выдался таким насыщенным, что к полудню Жанна чувствовала себя разобранным велосипедом. Даже голова немного кружилась.
— Да , пройдёт сейчас, а ведь доченьке моей что только не нужно… — рассуждала она про себя, запихивая в переполненный рюкзак последнюю пачку белого шоколада («Любимый!»), разноцветный мармелад в коробочке-сердечке и крохотные-прекрохотные фруктовые леденцы, которые София обожала рассасывать, зажмурившись от удовольствия. Бабушка снарядила её, как в экспедицию: пирожки с капустой и яйцом («Чтобы наша Сонька не голодала!»), банка соленых огурцов («Для аппетиту!»), и даже вязаные носки с котиками («А то ночи холодные!»).
Дедушка, с хитрой ухмылкой, сунул в руки Жанны плотный запечатанный конверт.
— Это уж… Сонечке. Пусть сама откроет, — тихо сказал он, избегая взгляда жены, которая как раз шла с кухни. Жанна лишь вздохнула и спрятала конверт поглубже в рюкзак – дед и внучка давно были в своем маленьком заговоре.
— Ну и от меня, — добавила Жанна, водружая на самый верх сверток. — Новая байка. Та, в полоску, которую она в магазине гладила. И… — она не удержала улыбки, — кроссовки. Белые, с оранжевыми шнурками. Вот перед самой поездкой в лагерь не успели найти подходящие, а тут – раз! – знакомая подсуетилась, купила в соседнем городе.
Рюкзак превратился в увесистую, хрустящую и пахнущую домашней стряпней ношу. Жанна взвалила его на плечо, крякнув. "Господи, как будто гору собрала… Но все для Соньки".
— Ты только до маршрутки донеси, — беспокоилась бабушка. — А там сядешь, и через пару часов – уже у своей девочки будешь! Она-то заждалась! Целую неделю звонит, спрашивает: «Мама, ты приедешь? Точно-точно?».
— Точно-точно, — улыбнулась Жанна, поправляя лямку рюкзака, впивавшуюся в плечо. Сердце ёкало от предвкушения. Целых семь дней! Как там её Софийка? Подружилась с кем? Не скучает слишком? Не простудилась на реке?
Дорога на рейсовой маршрутке показалась вечностью. Рюкзак стоял на коленях, как неугомонный ребенок, съезжая на поворотах. Жанна то закрывала глаза, представляя, как София выбежит ей навстречу, то нервно поглядывала в окно, отсчитывая знакомые повороты. В голове крутились обрывки их последнего разговора:
"Мама, а у нас тут кот есть… большой, серый. Он на крыше сидит и… как будто меня охраняет".
"Ох, Сонь, это же здорово!"
"А ещё… мам, ты не думай, что я странная… но мне тут… спокойно. Как дома.
Эти слова гнали прочь усталость.
Дорога на рейсовой маршрутке, которая должна была привести её к Соне, превратилась в испытание. Жанне с утра уже было плохо – подташнивало, в висках стучало. Она списала на бессонную ночь (доделывала срочный заказ к утру) и общую усталость. Но в душном салоне, на очередном крутом повороте, она почувствовала резкую, неудержимую тошноту. Холодный пот выступил на лбу, мир поплыл перед глазами. Сердце упало: не доеду. Очень огорчилась. Представила Соню, стоящую у шлагбаума, высматривающую её среди других родителей... Нет, так нельзя. Пришлось попросить водителя остановиться на ближайшей остановке в какой-то деревушке.
— Выходите быстренько! – буркнул шофер, видя её зеленый вид.
Жанна едва успела схватить свой увесистый рюкзак и дамскую сумочку. Она вышла на пустынной остановке, забежала за ближайшее ограждение из покосившегося штакетника, и её стошнило. Тошнило долго и мучительно, пока не свело желудок. Она прислонилась лбом к прохладной, шершавой доске забора, глотая воздух. Стыд, досада, страх опоздать – всё смешалось в один тяжелый ком под ложечкой.
Придётся полтора часа ждать следующую маршрутку. Автобусная остановка была пустынной. Главное – успеть к Софии к концу родительского дня, – отчаянно думала она. Но если что – и на попутке можно доехать. С этим проблем никогда не было. Утешала себя хоть этим. Голова кружилась, и Жанну снова мутило. Она опустилась на единственную скамейку, вся дрожа. Господи, хоть бы доехать... Не хотелось пугать Софию своим состоянием.
Жанна достала бутылочку воды, хорошо, что она захватила её с собой в дамскую сумочку! и жадно выпила её до конца. Вода нагрелась, но немного смыла противный привкус во рту и успокоила спазмы в горле.
"Это же надо, – подумала она с горькой усмешкой, – никогда ж такого не было... Но все мы не молодеем. Укачало. Да и усталость в последнее время давала о себе знать". Она закрыла глаза, пытаясь глубоко дышать, сосредоточившись на мысли о дочке. Её сияющие глаза, когда она увидит кроссовки... Дедов конверт... Белый шоколад...
И тут неожиданно... Она заметила стрекозу.
Она появилась словно из ниоткуда. Большая, невероятно изящная. Крылья её были прозрачные и необычного оттенка – словно старое серебро, покрытое благородной патиной времени. Она кружила в воздухе перед Жанной, ловя солнечные лучи своими причудливыми крыльями. "Совсем климат меняется, – машинально подумала Жанна, глядя на неё. – И насекомые диковинные появляются. В последние пару лет летом температура почти до 45° на солнце поднимается. Вот и экзотика всякая вылезает". Так она пыталась объяснить себе эту необычную встречу.
А после... стрекоза помахала крыльями и неожиданно села ей на плечо. Легко, как пушинка. Жанна замерла, боялась повернуть голову, чтобы не спугнуть хрупкое создание. Она чувствовала едва уловимое прикосновение лапок к ткани блузки. И всё-таки боковым зрением рассматривала её. Удивительные, фасеточные, переливающиеся всеми оттенками зелени и серебра – все четыре глаза! "Чудо.." – только и крутилось у неё в голове, вытесняя тошноту и тревогу. Это было так необыкновенно красиво и... спокойно. Стрекоза абсолютно не боялась и сидела неподвижно, будто давая Жанне передышку, излучая тихое, прохладное умиротворение. Она смотрела куда-то вдаль, за дорогу, в сторону лагеря, своими древними, мудрыми глазами.
Странное ощущение тепла, не от солнца, а изнутри, начало разливаться от места, где сидела стрекоза. Тошнота отступила, головокружение утихло. Жанна осторожно, очень медленно, достала телефон и сделала селфи – не себя, а своей неожиданной гостьи на фоне пыльной дороги и заросшего лопухами штакетника. Соне покажу. Она любит всякое необычное.
Через минуту стрекоза взмахнула своими огромными крыльями и взмыла в воздух. Она сделала прощальный круг над головой Жанны и умчалась в сторону соснового бора, туда, где был «Салют».
Жанна проводила её взглядом. Тело больше не дрожало, желудок успокоился. Она глубоко вздохнула. Вдалеке показалась пылящая машина. Жанна встала, решительно взвалила рюкзак на плечо и вышла на обочину, подняв руку. Силы вернулись. Она должна как можно быстрее увидеть свою девочку.
Попутка — старенькая, видавшая виды «Газель» — тряслась по разбитой дороге, но Жанна была благодарна и за это. Силы вернулись, тошнота отступила, осталась лишь легкая слабость в ногах и глубокая благодарность к серебристой незнакомке. Она смотрела в окно, мысленно репетируя радостную встречу: Соня, смотри, какая стрекоза меня навестила! И кроссовки привезла!
Но судьба, казалось, сегодня приготовила для Жанны настоящее испытание. Не доезжая километров пяти до «Салюта», они попали в пробку. Впереди, на обочине и части дороги, увидели скопление машин, мигалки двух «скорых помощи» и полицейскую машину. Люди суетились, лица были напряженные, испуганные. Воздух звенел от тревоги, долетавшей даже через закрытые окна.
Подъехали ближе... и Жанна замерла, вцепившись пальцами в спинку переднего сиденья.
Там, в кювете, лежала на боку, с помятым боком и разбитым лобовым стеклом... её маршрутка. Та самая, из которой она вышла больная и униженная. Явно произошла трагедия. Видны были носилки, накрытые тканью... Кто-то плакал, сидя на обочине.
— Господи... – прошептала женщина, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Холодный пот выступил на спине. Они не стали останавливаться – полицейский махал рукой, чтобы поток медленно двигался в объезд. Проехали дальше. В салоне «Газели» все молчали.
Ведь Жанна спешила к своей Софии, а могла...
"Какой ужас..." – пронеслось в её голове, роняя ледяные иглы по позвоночнику. А ведь София могла лишиться своей опоры во второй раз в жизни. Представить это просто немыслимо. Картина встала перед глазами с жуткой ясностью: Соня ждет... ждет... а ей скажут... Снова приют? Снова чёрная пустота? Жанна сглотнула ком, подступивший к горлу, и закрыла глаза, но страшные образы не уходили.
Слава Богу, что всё обошлось... Слава Богу, что её стошнило, что она вышла на этой пустынной остановке, что водитель был не в духе и высадил её быстро... И это настоящее ЧУДО. По-другому не назовёшь. Стрекоза... Не просто красивое насекомое. Ангел-хранитель?
Ехали молча. Шофер поглядывал на неё в зеркало заднего вида, видя её мертвенную бледность. Жанна не могла говорить.
А после... когда «Газель», миновав место аварии, свернула на знакомую дорогу к лагерю, Жанна поблагодарила водителя сдавленным, но искренним голосом, сунув ему в руку купюру больше положенного. И вышла на своей остановке прямо возле лагеря. Воздух, пахнущий сосной и детскими голосами, ударил в лицо, такой живой, такой бесценный.
Она стояла секунду, опираясь на столб остановки, переводя дух. Шлагбаум, корпуса, толпа у крыльца... И где-то там – её дочь. Живая. И она – живая. Чудо. Просто чудо.
Плечи распрямились. Жанна взвалила рюкзак – теперь он казался не тяжестью, а драгоценной ношей. Она сделала шаг навстречу лагерю, к шуму детских голосов, и глаза её искали в толпе одно-единственное лицо. Лицо своего солнышка, ради которого она готова на всё.
— Мама!!!
София кинулась ей навстречу, обняла и повисла на хрупких плечах Жанны. Та едва удержала равновесие — рюкзак с подарками перевешивал, но руки сами сомкнулись вокруг дочки, крепко, как будто боялись отпустить.
— Мам, ты сегодня так устала… — прошептала София, уткнувшись носом в мамину шею. Она пахла дорогой, пылью и чем-то родным — её любимым кремом, домашними пирогами, мамой.
— Совсем немного, — Жанна отстранилась, чтобы разглядеть её лицо, и провела ладонью по загорелым щекам. — Я тут тебе подарки привезла…
Но София уже тащила её за руку к скамейке под сосной, без остановки болтая:
— Во-первых, я познакомилась с серым старым котом!
— Во-вторых , я теперь как дельфин в воде, в которую люблю погружаться!
— А ещё, мам, я теперь знаю, где Млечный Путь! Витька показывал! И фенечки научилась вязать у Ленки!
Жанна слушала, улыбаясь, но вдруг вспомнила. — Ах, да! Совсем забыла!
Она достала телефон и показал фото. — Смотри, какое чудо сегодня со мной произошло!
На экране показалась стрекоза с крыльями цвета старого серебра. Жанна не стала рассказывать о маршрутке, о том, как её вырвало у штакетника, о страшной аварии… Зачем пугать ребёнка, у которого и без того была сложная жизнь?
София улыбнулась, обняла её крепко-крепко… а потом неожиданно вытянула из кармана брошь и положила её в мамину ладонь.
Точь-в-точь как на селфи.
— Мамочка, не надо ничего от меня скрывать, — тихо сказала она. — Я всё и так знаю.
Жанна замерла. Брошь лежала на её ладони, холодная и совсем, как живая одновременно. — Это она сегодня прилетала за тобой. Я знаю. Уже знаю о случившемся. Только не спрашивай, откуда. Не сейчас.
И прежде чем Жанна успела что-то ответить, София снова обняла её — так крепко, как будто хотела защитить от всех бед на свете.
— Ты же моя самая единственная мамочка, — прошептала она в родное плечо.
А над ними, на крыше, Кошачий бог потянулся, зевнул и закрыл глаза. Всё было в порядке.