Кошачий разум

Василия обнимало что-то душное, колючее и непроглядное. Шершавый сон крепко сжимал туловище, голова болталась в разреженном воздухе. Перед глазами была только глухая темнота.

Вдруг он наконец проснулся — как бы резко приземлился после того, как долго падал. Наяву было не лучше.

Было ощущение, будто то самое серое нечто из сновидений ворочалось в желудке. Он пытался вспомнить, что ел за последнее время: недоваренную гречневую кашу, холодную тушёнку… Василий путался во всём. В одно месиво смешалось всё когда-либо поглощённое. В один ком слепилось всё, что происходило последние недели, месяцы, года. Вася когда-то мог считаться умным, но в последнее время для него иногда с трудом вспоминались текущие месяц и день. Всё застряло в мутном тупике, где-то под листами календаря за 2001 год, или где-то за ржавой плитой в кухне, где гнездились крысы.

На самом деле он давно не ел. Голод издевался над телом, тыкаясь ощерившейся мордой изнутри.

Внезапно Василий понял, что разбудило его именно сейчас. Из соседней комнаты доносилась неразборчивая ругань. Он поднялся, подобрал лежащие на полу штаны и свитер, оделся и прислушался.

«…Животное!..»

Мать часто говорила с кем-то по телефону на повышенных тонах. Было непонятно, кто все эти «твари», «сволочи» и «суки», да и не особо интересно: в двадцать лет мамин ненаглядный Вася в целом мало чем интересовался. Но нелицеприятное «животное» вызывало странное волнение. Представились настоящие животные: их густая колючая шерсть, острые изжелта-белые зубы, бешеный инстинкт к пожиранию. Картинки из воображения разрастались и чуть ли не прыгали вокруг по комнате. Захотелось укусить свою тёплую и сочную руку, чтобы успокоиться.

Василий вышел в непросторную прихожую, почему-то зацепившись взглядом за гору тряпья у кладовки. Мать тоже вышла, как ни в чём не бывало. Её голова с убранными в неопрятный хвост поредевшими волосами и туловище, облачённое в свитер покойного деда, были как безлистное и сучковатое дерево.

— Господи, да нам жрать нечего, а они над нами насмехаются. Ты, Вася, представляешь?..

Вася не ответил. Он не представлял.

— Вот как хочется же жить нормально… но никак. Никак. Вася, ну вот ты меня, хотя бы, понимаешь?.. Да не понимаешь ничего.

Последний раз он по-настоящему понимал что-либо лет пять назад. Потом делать это постепенно расхотелось.

— Сходи, купи еды. Наверное, чёрного хлеба, колбасы и молока. — Мать почему-то резко перешла на другую тему. — На, возьми деньги. Только пожалуйста, не потеряй их, ладно?

— Ладно.

— …И не шастай по помойкам, как ты это любишь. Будь нормальным. В магазин сходи, ты понял?..

«Понял. Хлеб и молоко. Серая пустота внутри кишок. Нормально жить. Животное».

На улице стояла осенняя прохлада. Небо было пасмурным и равнодушным.

После посещения магазина, который находился на углу ближе к соседнему кварталу, Василий сошёл с обратного пути и свернул в проём между пятиэтажками. Кирпичи, припаркованные чужие машины, душная и дурно пахнущая будка, в которой, как правило, курили или распивали алкоголь, покинутая недостроенная стена — всё приветствовало, словно родное. Людей здесь почти не было, лишь на лавочке вдали сидела одинокая старушка в красном плаще, — она бывала здесь довольно часто: иногда с ровесницами, но чаще одна. Василий не стал здороваться. Цель его похода находилась возле подъезда, обозначенного цифрой четыре. Это была наружная дверь в подвал. Слой шифера прикрывал маленькую дыру на пересечении пристройки и фундаментального выступа в стене. Подвальная дверь всегда была заперта, но дыры было достаточно.

Василий осторожно положил мешок с продуктами на землю, несколько раз оглянулся, наклонился и издал пронзительный скрежещущий шёпот. Сразу же откуда-то прибежала его последняя подруга — серая кошка.

Они познакомились примерно два месяца назад. Уже тогда кошка доверчиво ходила вокруг ног и, почти не моргая, смотрела в глаза. Взгляд у неё был осмысленным: каждый раз, глядя в ярко-зелёную бездну её радужки, Василий чувствовал перед ней вину. Она мяукала тихо, но всегда пронзительно, как будто что-то говорила. Ей явно не хватало еды. Рядом стояла пустая миска, облепленная мухами, и в миске покоилось несколько обветренных хлопьев корма.

В голове у Василия бушевали противоречия. Он не должен был слишком много говорить с животными. Его и так многие считали достаточно неадекватным.

— Прости. Я не могу тебе ничего дать. Я сам голодный…

— Я её уже сегодня покормила, – прозвучал внезапно высокий старческий голос.

Василий вздрогнул и обернулся. Почти рядом стояла та самая старушка со скамейки. Она слишком незаметно подошла, будто подкралась.

— З… з-здрасьте…

— Добрый день. Опять пришёл? Я тебя помню, приходил уже.

Кошка подошла ближе и, подкосив лапы, улеглась на землю. У неё был необычный мех: под тусклыми пятнами проглядывал белый подшёрсток, как у европейской норки. Её живот округлился за последние несколько недель, под шерстью набухли тёмные соски.

— Ты смотри, какая ласковая. Она же явно домашней была. Не знаю, кто выкинул и зачем.

— Ну да.

— Ещё же окотится скоро. Я бы её взяла, но только у меня уже свои есть, и к тому же внуки…

— Ясно...

В памяти почему-то дохлой рыбой всплыл покойный дед. Он носил серые пиджаки, читал научные книги и любил говорить умные вещи на непонятных языках, а ещё, может быть, кормил бездомных и убогих. И у него тоже были внуки: целых четверо. Самый некрасивый и нелюдимый из них любил деда и одновременно ненавидел.

Когда Василий шёл домой, в расходящемся по швам мешке болтались самые дешёвые хлеб, колбаса и молоко. Панельные дома напоминали стройные ряды книг по немецкой философии на полке в прихожей. Засыхающий под гнётом сентября газон был похож на оплодотворённое кошачье брюхо.