Кошачья Слобода или как я навсегда изменил свою Жизнь

Говорят, что Москва — не Россия, а Россия — не мир. Но я вам больше скажу: есть миры, где пятиэтажки выше сосен, метлы дороже «шестёрок», а бабкины пирожки могут рассказать тебе всю её жизнь, если ты, конечно, не местный.

И если ты вдруг упал в такой мир — не спеши вставать. Сначала понюхай воздух. Если пахнет пирожками — значит, не всё потеряно.

— Из записок Кота Учёного Валеры, библиотекаря Слободской читальни

В себя я приходил долго и мучительно.

Сначала была темнота. Потом — звон в ушах, такой противный, будто рядом с головой комар-самоубийца в набат бил. Потом — запах.

Запах был непонятный. Сырой землёй пахло, это точно. И ещё чем-то сладковато-кислым, подгнившим, но не тошнотворным, а скорее... натуральным, что ли. Как на даче у бабушки, если туда год не заезжать. И поверх всего этого — тонкий, едва уловимый аромат свежей выпечки. Странно. Очень странно.

Я разлепил глаза и пожалел об этом.

Надо мной расстилалось небо. Хмурое, серое, совсем не московское. В Москве даже в пасмурный день небо другое — ниже, тяжелее, с рыжим отливом от городских огней. А здесь — чистое, высокое, будто выстиранное и выжатое, но забытое повесить сушиться.

Я попытался пошевелиться и понял, что лежу на куче мусора. В прямом смысле. Под спиной хрустели пластиковые бутылки, в поясницу упиралось что-то острое, похожее на сломанную табуретку, а левая нога вообще увязла в чём-то мягком и противном. Я выдернул ногу и увидел, что это старый матрас. Пятнистый, в разводах, явно видавший лучшие времена (и не одну пьяную ночь).

— Твою ж дивизию, — выдохнул я.

Голос прозвучал сипло, будто я неделю не пил. Хотя пил я вчера, и даже много, но совсем по другому поводу. Сослуживец уходил на пенсию, мы сидели в «Раке» на окраине, я выпил граммов триста, не больше, и поехал домой на маршрутке. А потом... Что было потом?

Я зажмурился, пытаясь вспомнить.

Маршрутка. Кондукторша с вечным недовольством. Я выхожу на своей остановке. Решаю срезать путь через стройку, потому что в обход через дворы — топать минут пятнадцать, а ноги уже гудят после смены. Стройка. Котлован. Темнота. Я оступился, полетел вниз, успел подумать: «Куртку испачкаю, блин». И всё.

Вот тебе и «всё».

Я сел, морщась от боли в затылке. Пощупал голову — крови нет, шишка есть, но небольшая. Куртка... куртка цела. Странно. Я летел в котлован, а приземлился на свалку. Физика, мать её.

Осмотрелся.

Я сидел на краю огромной мусорной кучи. Вокруг простиралось царство разрухи и запустения: ржавые бочки, битый шифер, куски арматуры, груды прелой листвы и ещё какое-то барахло, в котором не сразу и разберёшься. Вдалеке темнел лес — настоящий, высокий, сосновый. А между лесом и свалкой виднелись дома.

Вот дома меня и зацепили.

Потому что это были не просто дома. Это были пятиэтажки. Самые обычные панельные хрущёвки, из тех, что в спальных районах каждого российского города. Балконы застеклённые, балконы не застеклённые, бельё кое-где висит, антенны на крышах торчат. Но...

Что-то было не так.

Я присмотрелся и понял, что именно. Наличники. На окнах были резные наличники. Как в деревне у бабушки, с петухами и виноградом. И на крыше... на крыше одной из пятиэтажек торчал самый настоящий деревянный петух. Флюгер, что ли? Но петух был здоровенный, метра полтора, раскрашенный яркими красками, и вертелся на ветру.

— Бред какой-то, — сказал я вслух.

Встал, отряхнулся. Куртка на рыбьем меху, купленная на рынке прошлой осенью за полтинник, выдержала испытание свалкой достойно — только пара потёков грязи на рукаве. Штаны спортивные, «Адидас» (настоящий, с рынка, три полоски — огонь), тоже в порядке. Кроссовки «Найк» (тоже с рынка, но кто разберёт) немного промокли, но терпимо.

Я спустился с кучи и побрёл в сторону домов.

Ноги увязали в мусоре, подошвы хрустели по битому стеклу, но я старался выбирать тропу почище. Через пять минут такого путешествия я выбрался на грунтовку — обычную просёлочную дорогу с колеями от колёс. По обочинам росли лопухи размером с детскую голову и крапива, которая так и норовила тяпнуть за ногу.

Дорога вела прямо к пятиэтажкам.

Чем ближе я подходил, тем больше убеждался, что с этим местом что-то нечисто. Вроде бы обычный спальный район на отшибе, но... детали резали глаз.

Вон мужик идёт с авоськой, в которой торчат бутылки из-под кефира и свёрток с колбасой. Обычный мужик, лет пятидесяти, в трениках и растянутой майке-алкоголичке. Идёт себе, насвистывает. И только когда он подошёл к подъезду и достал из кармана... метлу... я понял, что свихнулся.

Он достал самую настоящую метлу. Длинную, с прутьями, обычную такую метлу, какими бабушки подметают дворы летом. Только эта метла... она светилась. Чуть-чуть, едва заметно, синеватым светом по черенку.

Мужик поставил метлу на землю, уселся на неё верхом (ловко так, привычно), и тут я заметил, что к поясу у него пристёгнута цепь. Велосипедная, с замком. Он отстегнул цепь, присел, примотал метлу к дереву у подъезда, защёлкнул замок и пошёл в подъезд с авоськой, даже не взглянув в мою сторону.

Я стоял столбом.

Потом до меня дошло. Цепь. Он пристёгивал метлу цепью. Как велосипед. Чтобы не украли, что ли?

Я пересёк дорогу и подошёл к дереву. Метла висела, пристёгнутая за черенок, и слегка подрагивала, будто живая. Я протянул руку, тронул прутья. Обычная метла. Сорго, наверное. Но пальцы почувствовали лёгкое покалывание, как статическим электричеством.

— Охренеть, — сказал я.

Из подъезда вышла бабка. Самая обычная бабка: платочек в цветочек, фланелевый халат поверх ночнушки, тапки на босу ногу. Вышла, глянула на меня, на метлу, на меня снова.

— Ты чего тут топчешься, милок? — спросила она строго. — Чужая метла, не тронь. Свою купи.

— Бабушка, — я сглотнул. — А где это я?

Бабка окинула меня цепким взглядом. Куртка, штаны, кроссовки, физиономия помятая.

— С перепою, что ль? — спросила она без особого сочувствия. — Так это Слободка. Кошачья Слободка. Район такой.

— А... а город? Область?

Бабка посмотрела на меня как на дурачка.

— Ты с дуба рухнул? Княжество Китежское, Волховский уезд. Слободка наша. Да ты проходи давай, не маячь. Вон участковый едет, не любит он, когда подозрительные у мётел трутся.

Я обернулся. По дороге катила машина. «Лада-Приора», только вместо обычных колёс у неё были какие-то... диски? Крутящиеся, с шипами? Или это мне кажется? Машина притормозила, из окна высунулся мужик в фуражке, глянул на меня, на метлу, на бабку, махнул рукой и поехал дальше.

Я проводил её взглядом и заметил, что из выхлопной трубы идёт не чёрный дым, а зеленоватое облачко с искрами.

— Бабушка, — я повернулся, но бабка уже исчезла. Только дверь подъезда хлопнула.

Я остался один.

Значит так. Либо я сплю, либо меня ударили по голове на стройке и теперь я в коме и брежу, либо... либо случилось что-то совсем нехорошее.

Я ущипнул себя за руку. Больно.

— Не спишь, Колян, — сказал я себе. — Не спишь, родимый.

Я побрёл дальше.

Дворы здесь были обычные. Детские площадки с ржавыми качелями, песочницы, лавочки у подъездов. На лавочках сидели бабки. Обычные бабки, обсуждающие свои бабьи дела. Я прислушался.

— ...а она ему говорит: ты, говорит, леший бессовестный, а он ей...
— ...огурцы в этом году совсем не солятся, вода не та, водяной опять нахимичил...
— ...у Нины опять пирожки подгорели, старая совсем стала, берегиня, а туда же...

Я прислушался внимательнее. Бабки говорили вроде бы по-русски, но слова какие-то странные проскакивали. Леший, водяной, берегиня... И тут одна из бабок повернулась, и я увидел, что из-под платка у неё торчат маленькие рожки. Самые настоящие, чёрненькие, сантиметра по три. А другая бабка, когда ногу на ногу перекладывала, показала копыто. Не туфлю, не тапок, а именно копыто. Раздвоенное. Козлиное.

Я остановился как вкопанный.

Бабка с рожками посмотрела на меня, толкнула локтем соседку, и обе уставились в мою сторону с откровенным любопытством.

— Чтой-то за фрукт? — спросила рогатая.
— Не местный, — ответила копытная. — Одёжка чудная. И не пахнет ничем.
— Может, беглый?
— Откуда? Тюрем у нас нету. Княжеский суд сразу в ссылку отправляет, в Заболотское княжество.
— А этот не ссыльный, этот... чужой. Глянь, как глаза вылупил.

Я понял, что стою с открытым ртом, и постарался придать лицу безразличное выражение. Не вышло. Бабки уже вставали с лавочки и подходили ко мне.

— Здоров будь, молодец, — сказала рогатая. — Откуда идёшь, куда путь держишь?

Язык ворочался с трудом, но я выдавил:

— Я... я не знаю. Я упал. В котлован. А очнулся — на свалке.

Бабки переглянулись.

— Портал, что ль? — спросила копытная.
— Похоже на то, — кивнула рогатая. — Давно таких не было. Годов пять уже, как последний чудак из-за грани вывалился. В лесу его нашли, в берлоге медвежьей. Так и жил с медведем, пока не научили говорить. Потом в город подался, вроде прижился.
— А этот хлипкий какой-то, — копытная оглядела меня с ног до головы. — Не выживет.

— Бабушки, — я поднял руки. — Подождите. Вы о чём? Какой портал? Какая грань? Где я?

Рогатая вздохнула.

— В Слободке ты, мил человек. Кошачья Слободка, Волховский уезд, княжество Китежское. А если по-простому — ты в другом мире. И обратно, скорее всего, дороги нет. Портал у нас односторонний, давно уж никто не открывал.

У меня подкосились ноги. Я сел прямо на землю, на пожухлую траву у лавочки. Другой мир. Я в другом мире. Где бабки с рожками и мужики летают на мётлах.

— Как... как это? — спросил я тупо.

— А вот так, — философски заметила копытная. — Магия, она штука тонкая. Где портал разверзнется — никому не ведомо. Бывает, что к нам залетают. Редко, но бывает.

— И что мне делать?

Бабки снова переглянулись.

— К Нине его отведи, — сказала рогатая. — Она добрая, приютит, накормит. А там видно будет.

— К Нине? Это которая пекарня? — спросил я, вспоминая, что бабки упоминали какую-то Нину с подгоревшими пирожками.

— Она самая. Баба Нина, берегиня наша. У неё и пекарня, и зелья, и всё такое. Живёт вон там, — рогатая махнула рукой в сторону пятиэтажек, — в третьем подъезде, на первом этаже. Окна во двор выходят, там вывеска есть.

Я встал, поблагодарил бабок (они только отмахнулись) и побрёл в указанном направлении.

Пекарня «У Нины» оказалась обычной квартирой на первом этаже. Только окна были распахнуты, и из них действительно торчала вывеска — деревянная, резная, с нарисованными пирожками и надписью старинными буквами. Из окон валил пар, пахло сдобой, ванилью и ещё чем-то травяным, горьковатым.

Я постучал в дверь подъезда. Никто не открыл. Постучал ещё. Тогда из окна высунулась голова.

— Чего ломишься? Заходи давай, не заперто!

Я вошёл. Подъезд как подъезд — обшарпанный, только с мётлами на лестничной клетке и запахом кошачьей мочи. Дверь в квартиру на первом этаже была приоткрыта, я толкнул её и оказался внутри.

И внутри было... уютно. Очень уютно. Маленькая прихожая, заваленная какими-то коробками и банками, ведро с углями в углу, на вешалке — несколько фартуков и странная одежда, похожая на сарафаны. Из кухни доносилось шипение и вкусный запах.

Я прошёл в кухню и остолбенел.

В центре кухни стояла русская печь. Самая настоящая, белая, с заслонкой. Рядом — газовая плита, старая, ещё советская, с двумя конфорками. На газовой плите булькал чайник. А в печи что-то шкворчало и испускало тот самый божественный аромат.

У печи стояла женщина. Бабушка, лет семидесяти, сухонькая, в цветастом халате и фартуке. Седые волосы собраны в пучок, лицо морщинистое, но глаза — молодые, цепкие, живые. Она помешивала что-то в большом котле длинной деревянной ложкой, и от котла шёл пар с травами.

— Проходи, чего встал? — сказала она, не оборачиваясь. — Садись вон за стол. Сейчас пирожки поспеют.

Я сел за деревянный стол, покрытый выцветшей клеёнкой. На столе стояли банки с соленьями, вазочка с вареньем, сахарница и глиняная кружка. В углу кухни висели пучки сушёных трав, пахло мятой, чабрецом и ещё чем-то незнакомым.

— Баба Нина? — спросил я.

— Она самая, — женщина обернулась. — А ты, значит, тот самый пришлый, про которого бабки у подъезда галдят. С портала, стало быть.

— Я не знаю, — честно сказал я. — Я упал.

— Все вы падаете, — вздохнула Нина. — Редкий гость с той стороны приходит своим ходом. Ладно, не трясись. Сейчас поешь, легче станет.

Она достала из печи противень с пирожками. Румяные, пухлые, они источали аромат, от которого у меня свело скулы. Я только сейчас понял, как голоден. Сколько я провалялся на той свалке? Час? День? Неделю?

Нина положила передо мной три пирожка и налила в кружку чего-то тёмного, пахнущего ягодами.

— Ешь. С капустой, с картошкой и с мясом. Только с мясом осторожнее, оно с сюрпризом.

Я откусил пирожок с капустой. И мир взорвался.

Я не просто жевал — я видел. Видел, как Нина, молодая, красивая, стоит на берегу реки, а рядом с ней — мужчина в богатой одежде, с мечом на поясе. Князь? Видел, как они вместе открывают пекарню — маленькую лавку в деревянном доме, как пекут первые пирожки, как смеются. Видел, как мужчина уходит на войну и не возвращается. Как Нина стареет, как пекарня переезжает в этот дом, как она стоит у печи сотни, тысячи раз...

Я выронил пирожок и отшатнулся.

— Ты чего? — Нина с тревогой смотрела на меня.

— Я... я видел... — выдохнул я. — Вашу жизнь. Молодость. Мужчину с мечом. Войну.

Нина охнула и всплеснула руками.

— Ох ты ж, батюшки! Перепутала! Это ж пирожки с памятью! Для своих, для домовых, чтоб не забывали ничего! А ты, видать, не свой. Ты откуда такой взялся, что на пирожки с памятью так реагируешь?

Я смотрел на неё, и мозг отказывался переваривать реальность. Пирожки с памятью. Она сказала это так обыденно, как будто речь шла о пирожках с повидлом.

— Я из Москвы, — сказал я. — Из России. Из другого мира, как я теперь понимаю.

Нина села напротив, на табуретку, и внимательно посмотрела на меня.

— Рассказывай.

Я рассказал. Всё по порядку: маршрутка, стройка, котлован, свалка, бабки у подъезда, мужик с метлой. Нина слушала молча, только качала головой.

— Да, — сказала она, когда я закончил. — Портал. Точно. Давно таких не было. Лет пять, а то и больше. Ты, парень, влип. Обратно дороги нет. Портал у нас односторонний. Был когда-то и двусторонний, да закрыли его, ещё при князе Владимире. Теперь только сюда попасть можно, а назад — никак.

У меня упало сердце.

— То есть я здесь навсегда?

— Похоже на то, — Нина вздохнула. — Не убивайся раньше времени. У нас тоже люди живут. Не хуже, чем у вас. А где родился — там и пригодился. У нас тоже жизнь идёт, и пирожки пекутся, и проблемы случаются.

Она встала, подошла к окну, выглянула во двор.

— Вот, кстати, и проблемы на подходе.

Я подошёл к окну. По двору к подъезду шли двое. Странные типы: молодые парни, одетые в спортивные костюмы, только костюмы были не простые, а с каким-то зеленоватым отливом. Лица бледные, глаза без зрачков, волосы торчат в разные стороны, будто их долго трепало ветром. И от них исходило... ощущение. Будто ветер сырой и холодный.

— Лешачата, — сказала Нина. — Шестёрки Силыча. За процентами пришли.

— За какими процентами?

— За долгом, — Нина помрачнела. — Мой покойный муж, домовой Фёдор, занял у Силыча денег на расширение пекарни. А потом сгорел. Не уберёгся от жара в печи. Теперь я одна долг тяну. А Силыч проценты накручивает. Скоро уже и отдавать нечем будет. А не отдашь — заберёт пекарню. А куда я тогда?

В дверь заколотили.

— Нина! Открывай, старая! Разговор есть!

Нина пошла открывать. Я остался у окна, но краем глаза следил за происходящим.

В прихожую ввалились двое. Те самые лешачата. Вблизи они выглядели ещё неприятнее — зелёная кожа, волосы похожи на мох, глаза мутные, белесые. От них пахло сыростью и прелыми листьями.

— Должок принесли? — спросил тот, что понаглее, разваливаясь в прихожей и пиная ногой ведро с углями.

— Нету у меня пока, — Нина стояла перед ними, маленькая, худенькая, но спина прямая, голос твёрдый. — Послезавтра будет. Выручка подойдёт, тогда и приносите.

— А мы не хотим послезавтра, — второй лешачок подошёл к Нине вплотную. — Мы хотим сегодня. Силыч сказал: если завтра не будет всей суммы, пекарня отойдёт ему. А ты, старая, пойдёшь на вольные хлеба. То есть совсем без хлеба.

— Не трогайте её, — сказал я, выходя из кухни.

Лешачата обернулись. Уставились на меня, принюхались.

— Это кто? — спросил первый. — Хахаля завела, Нина? Старовата уже для хахалей.

— Я её помощник, — сказал я. — И вы, я вижу, пришли по делу. Давайте по-человечески.

— По-человечески? — второй заржал. — Ты кто вообще такой? Человек, что ли? Откуда ты тут взялся? Не местный, сразу видно.

— Неважно. Вы пришли за деньгами. Денег сейчас нет. Будут через неделю. Приходите через неделю.

— Ах ты... — первый шагнул ко мне, но я не отступил. В Москве я таких видал. Мелкая шпана, которая умеет только наезжать на слабых. С такими надо сразу ставить себя жёстко.

— Слышь, пацаны, — сказал я, глядя прямо в мутные глаза первому. — Вы вообще оборзели? Бабушку обижаете. Она вам не должна ничего, пока срок не вышел. А срок, я так понимаю, послезавтра только. Так что валите отсюда, пока я не рассердился.

Лешачата переглянулись. В их глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. На них ещё никто так не орал. Обычно в Слободке все боялись Силыча и его людей.

— Ты... ты охренел? — выдавил второй.

— Это вы охренели, — отрезал я. — Послезавтра в это же время подходите. Будет вам разговор с руководством. А сейчас — брысь отсюда. Людям работать надо. И ведро поставьте на место.

Первый лешачок машинально поднял ведро, которое сбил ногой, поставил обратно. Потом опомнился, хотел сказать что-то, но я смотрел на него в упор, и он сдулся.

— Ладно, — буркнул он. — Послезавтра так послезавтра. Но если не будет денег, Силыч с тобой сам поговорит. Ты хоть знаешь, кто такой Силыч?

— Догадываюсь, — сказал я. — Послезавтра поговорим. Валите.

Лешачата вышли, хлопнув дверью. В прихожей повисла тишина. Потом Нина выдохнула и оперлась о стену.

— Ох, напугал ты меня, милок. Они же злые, они же...

— Ничего, — сказал я. — С этими надо сразу на понятия ставить. Я в Москве таких клиентов знаешь сколько обламывал? Которые платить не хотели, а потом удивлялись, почему товар не отгружаем.

Нина смотрела на меня с уважением и страхом.

— Ты хоть понимаешь, что послезавтра придёт Силыч? Не эти шестёрки, а сам Силыч. Леший. Настоящий.

— Понимаю, — я вздохнул. — И что? Леший не человек, что ли? Тоже, наверное, есть какие-то понятия. Будем разговаривать. А пока, баб Нина, дайте мне ещё пирожок. Только без памяти, ладно? Обычный.

Нина кивнула, пошла на кухню. А я остался стоять в прихожей и смотрел на закрытую дверь.

Другой мир. Лешие, бабки с рожками, порталы. И долги, которые надо отдавать. В общем, ничего нового. Клиенты везде одинаковые. И проблемы — тоже.

Я усмехнулся и пошёл есть пирожки.