Кошка

Оля помнила день, когда она решила стать кошкой.

Накануне мама в очередной раз кричала, выпучив глаза, краснея всем лицом и шеей, что Оля – тупая и ленивая, как животное. Оля молчала, ковыряла отстающий краешек ламинации на обложке учебника и просто ждала, когда мама перестанет. Наконец мама выдохлась, шумно выдохнула несколько раз носом и сказала, подытоживая:

- Хуже кота! Тот вон тоже только знает, что жрать да спать, но на него хотя бы смотреть приятно! – и ушла, хлопнув дверью. Оля сжала зубы, чувствуя во рту кислый привкус, и заморгала, чтобы не заплакать. Кота Оля любила, он был тихий, пушистый и тёплый, и он приходил спать с Олей, сворачиваясь у неё в ногах, когда в квартире все затихали и выключался свет. Сравнение с котом было, вроде бы, и не обидное, если бы не последние мамины слова. На Олю, конечно, смотреть было противно – она это много раз слышала от всех взрослых в семье. Упомянутый кот сидел под её стулом, и она чувствовала пяткой его мохнатый бок.

Ничего нового, в общем, не было в этой сцене. Мама ругала Олю почти каждый день, повод всегда находился: не заправленная постель, тройка в дневнике, дырка на почти новых колготках. Когда Оля доучилась до восьмого класса, выросла ростом почти с маму и обзавелась умеренной коллекцией прыщей, рост и прыщи упали в ту же копилку. Рост шёл по разделу «смотреть противно». Прыщи и туда, и в раздел «ленивая скотина» - Оля забывала протирать лицо специальной жижей, или забывала мазать специальный крем, или засыпала, зачитавшись, и вовсе не умывалась, и мама опять орала.

В тот вечер Оля отодвинула учебник (домашка была не готова, но Оля не нашла в себе сил её закончить) и побрела умываться. Кот по кличке Кот (он же Котий, он же гражданин Котов, он же товарищ Котовский, Котянский и Котинян, черно-белый флегматичный зверь) бесшумно выскользнул из комнаты и втёк тёмной струйкой в ванную вслед за Олей. Включая воду, она чувствовала, как Кот отирается у её ног, и на пару секунд наклонилась, провела по мягкой спине. Кот издал негромкую трель мурлыкания.

На другое утро она как обычно с трудом выползла из-под одеяла (Кот остался валяться, потянувшись), выключила мерзкое звонкое блеяние будильника и остановилась перед зеркалом в трусах и футболке. Скудный утренний осенний свет из окна обливал её с одной стороны, и отражение в зеркале выглядело одновременно привычно и странно. Оля зависла, разглядывая своё безвольно повисшее предплечье. Над кожей вставал едва заметный светлый пушок. Оля подняла правую руку и медленно провела по левой, но ничего особенного не почувствовала. Тогда она отодвинула руку, и повела вдоль предплечья вновь. В крошечном зазоре родилась и побежала по коже нежная щекотка: тоненькие волоски сгибались и выпрямлялись под кончиками пальцев.

Оля знала, что на коже у всех людей есть волоски, но в этот момент она почувствовала себя немного чем-то другим. Кем-то другим. Она подумала, что было бы здорово стать пушистой с ног до головы. Чтобы плотная короткая шубка обливала руки, ноги и голову, а на пальцах выросли острые загнутые когти. «Не хуже кота», - подумала она медленно. Потом подняла перед собой руки и скрючила пальцы, глядя отражению в глаза. На мгновение, не больше, собственный двойник стал совсем чужим, совсем нечеловеческим, и Оля быстро отвернулась, неловко посмеиваясь. Из кухни доносились голоса взрослых, медлить было нельзя, иначе не миновать ругани с утра, и Оля принялась торопливо натягивать тёплые колготки. Кот спрыгнул с кровати и убежал к теплу и запахам еды.

Дни шли; Оля, кажется, забыла о той нелепой мысли, о желании стать кошкой, но, когда среди зимней мути случался ясный день, она нет-нет да и поднимала руку против света, позволяя рукаву соскользнуть с запястья и мечтательно глядя на подсвеченный солнцем пушок. Однажды мама застала её за этим занятием:

- Ты там что делаешь такое?

- Мама, ты знаешь, что у людей на теле есть волосы? – задумчиво сказала Оля. – На самом деле, мы все пушистые, почти как котики…

- Господи, Ольга, тебе сколько лет, что ты такими глупостями занимаешься! – с неожиданной усталой горечью бросила мама. – Волосы! Пушистые! У тебя, правда, мозгов как у кошки! – и она ещё что-то там говорила неприятное, разгоняя сама себя до крика, но Оля уже привычно отключилась.

Той ночью она долго лежала, слушая, как в ногах, мурлыкая, вылизывается Кот. Он всегда долго приводил в порядок свою шкурку, прежде чем свернуться поплотнее, прислоняясь к Олиным коленям, и уснуть. Оля вспоминала школьный день, полный скуки, привычных взаимных подпинываний и мелких унижений, которые в их классе считались дружбой. Вспоминала с привычной же обречённостью свои учебные долги, свои домашние прегрешения, невымытую посуду и зимние сапоги, которые она забыла протереть и убрать в обувницу. Хорошо бы, и правда, быть как Кот. Не думать о других, не бояться, не скучать. Уметь прятаться, нападать и исчезать с глаз долой. Уметь рычать, подняв шерсть вдоль хребта острым драконовым гребнем. Выбирать, кого любить, и выражать свою любовь непосредственно и без смущения…

Кот затих. На границе слышимости он уютно сопел, прислонившись к Оле, и Оля тоже засопела, проваливаясь в сон.

Во сне тоже был Кот.

Сначала Оля не поняла, что это он. Оля поднималась на большой пологий холм, покрытый мягкой светлой травой. Её босые ступни чувствовали тепло мягкой земли, которая чуть пружинила под ногами. Было темно, призрачно-белёсая сухая трава тянулась беспорядочными прядями туда и сюда. Вдруг впереди замаячило что-то большое и тёмное, потянуло горячим ветром, в котором чуялись тухлые нотки. Неопознанная громада приближалась слишком быстро, чтобы убежать, и Оля, ахнув, шлёпнулась на задницу. Земля спружинила, набегающий ужас поднялся и исчез, и над Олей проявилась из темноты кошачья морда.

- Кот, - дрожащим голосом сказала Оля.

- Ну, Кот, - ответил тихий мягкий голос. Кот облизнулся и осторожно начал поворачиваться на бок. Тёплый живот, покрытый белой шерстью, заколыхался и накренился под Олей, и она медленно сползла с него куда-то в темноту.

- Маленькая, - вздохнул Кот, - Пищишь, тычешься. Шипеть не умеешь.

Оля спросила из темноты, куда едва доходил рассеянный свет от желтых кошачьих глаз:

- А ты меня научишь?

Кот помолчал. Снизу Оля видела только его белый подбородок и краешек носа.

- Научу быть кошкой. Но кошки – не люди. Другая жизнь.

- Ну и пусть, - Оля села, подобрав колени к груди и обхватив руками. – Всё равно я негодный человек. Сил моих нет… Лучше кошкой!

- Научу, - снова уронил голос. – Сперва надо лизать шерсть.

- У меня… - Оля подняла руку и увидела, что тонкий полупрозрачный пушок на руках уплотнился и немного потемнел. Она поднесла запястье ко рту и высунула язык. Кожа и волоски были солёными, и рот тут же наполнился слюной. Оля уселась основательно, скрестив ноги, стала лизать и постепенно погружаться в удивительный покой. Где-то внутри, в горле, сам собой зародился тихий дрожащий звук.

- Лижи, - одобрительно промурлыкал Кот, - Лижи, мурчи. Хорошо, спокойно, полезно. Не спеши, лижи, мурчи…

Оля закрыла глаза и потонула в мурчании.

Никто не замечал происходящих с ней перемен. Начавшись с предплечий, изменения поднялись по плечам, перешли на грудь. Пушок медового цвета с розоватым отливом становился всё плотнее, из поля разрозненных волосков превращаясь в настоящую шерсть. Оля каждый вечер любовалась в зеркало на свою новую внешность, а чтобы её не дергали, закрывалась для этого в ванной. Она гладила свою отрастающую шерсть, расчёсывала её пальцами, вытряхивала соринки и распутывала там, где спуталось. Заодно потом умывалась, неспешно используя все эти накупленные мамой дурацкие банки: лицо всё ещё было свободно от волос и время от времени покрывалось прыщами.

На вторую ночь Кот велел ей расти. Она не знала, как это сделать, но попыталась тянуться вверх, вперёд и назад, Кот приговаривал – расти, расти, маленькая! – а потом прошёлся горячим, влажным языком с шершавыми сосочками по спине. От неожиданности Оля издала громкий восторженный котёночий писк.

«Расти, расти, маленькая», довольно повторил Кот, и Оля стала расти.

Шипеть и поднимать шерсть на загривке она научилась довольно быстро. Роскошный воротник, в который переходили теперь Олины недлинные рыжие волосы, а также прядки длинных волосков по хребту она могла распушить, просто расправив плечи и напрягая грудные мышцы. От этого её всё время ссутуленная спина выпрямлялась, и она становилась ещё выше. Выше мамы и бабушки, почти такой же высокой, как папа. Оля не могла понять, почему никто не видит её роскошную рыжую «шубу», но с первой попытки увидела, что взъерошенная и напряженная, она пугает людей.

Это случилось в школе: одна из её подружек привычно пошутила над Олиными прыщами – ласково, как они это называли. Предполагалось, что Оля ответит ритуальным «ой, да на себя глянь, Марусь» или «да ты офигела, Машуля!», но Оля просто молча уставилась по-кошачьи в глаза девочке. Та отступила на шаг и сказала нервно-вызывающе:

- Что, я неправа что ли?

Тогда Оля выпрямилась, взъерошилась, открыла рот и зашипела, не отрывая злых зелёных глаз от подружки. Та побледнела и попятилась. Забормотала что-то вроде «ну ладно, я же шучу, ну ты чо ваще», а потом просто позорно повернулась спиной и ушла из класса. Оля медленно опустила шерсть и закрыла рот. Другая подружка из-за спины виновато сказала:

- Оль, ну Машка коза, конечно, но ты уж как-то… как-то слишком, вроде…

- Переживёт, - бросила Оля и, подхватив рюкзак, принялась готовиться к уроку. Какой-то зуд проснулся в кончиках её пальцев, и она, положив учебник и тетрадь на край стола, с силой схватилась за спинку стула. Раздался скрежет, и на крашеной фанере остались неглубокие отчётливые царапины. Оле полегчало, и она села на место в ожидании звонка.

Ночь за ночью Оля оказывалась в уютной темноте мира Кота. Он объяснял ей, как точить когти (и рядом появлялись полезные вещи: спинка дивана, коврик в прихожей, когтеточка), как потягиваться и валяться с боку на бок (Оля тянулась и валялась, чувствуя, как тело поёт от радости расслабления и наливается новой силой), как протискиваться в щели и дыры (и темнота мира Кота превращалась в окрашенный серыми тонами лабиринт ступенек, щелей, нор и проходов). Оля застревала, но Кот терпеливо звал её, подсказывая, где надо расслабить плечи, где повернуть руку, а где прогнуть спину, и Оля выбиралась из сумеречных закоулков, на финише плюхаясь своим подросшим пушистым телом в мягкое пузо кота. Кот фыркал, валил её мягкой лапой, иногда лизал по спине. Хвалил. Всегда хвалил. «Расти, маленькая».

Оля росла.

Олины когти отрастали постепенно. Самые первые выросли коротенькие и слабые, половину она обломала о тот стул, остальные сгрызла на нервах, когда писала четвертную контрольную. Незаметно прошла зима, стоял мокрый ветренный март, и Олю тянуло бродить по улицам, нюхать воздух, провожать глазами птиц высоко над головой.

Тогда она заподозрила, что кое-кто всё-таки видит.

Как-то, рассеянно бредя по улице, она подошла к киоску с мороженым. Почему бы нет. Мама, наверное, была бы недовольна, но Оле было уже почти всё равно, что скажет мама. Она уже шипела на маму, и мама сразу замолчала, отодвинулась и ушла на кухню. На бабушку не пришлось даже шипеть, только посмотреть исподлобья, тяжёлым и чужим кошачьим взглядом. Бабушка замолчала на полуслове, потом промямлила что-то жалкое, мол, ну зачем так грубо, Оленька, и тоже ретировалась. На отца Оля пока шипеть не пробовала. Каким-то звериным, в спинном мозге таящимся чутьём она ощущала в нём отголоски той же котовости: он мог, кажется, так же точно поднять по хребту невидимую другим рыжую шерсть и заорать утробно, с ненавистью.

«Расти, маленькая», говорил Кот, «Вырастешь ещё, будешь большая, сильная. Лижи шерсть, тянись, спи и ешь – будешь сильная».

Оля выбирала мороженое, когда к киоску от остановки подошла женщина с младшим детсадовцем на руках. Оля мимодумно бросила взгляд на розового пупса в комбезике, а пупс вдруг круглыми глазами уставился в ответ. Оля прищурилась. Пупс сказал громко:

- Мама, а тётя коша!

Оля отшатнулась. Женщина обернулась, виновато улыбаясь, но Оля не стала слушать её объяснения и поскорее ушла с мыслями, что детей лучше избегать.

Дома она погладила вышедшего к ней кота, положила ему корма из большого пакета и пошла делать растяжку. Идея тянуться ей настолько зашла, что она перетрясла бабушкины женские журналы и нашла описания упражнений. Бабушка, разумеется, ничего этого не делала, только обсуждала с подругами по телефону, что «хорошо-то бы начать заниматься, помнишь, Ира, как мы в шестьдесят пятом в Крыму каждое утро…».

Однажды ночью она поняла, что Кот больше не смотрит на неё с недосягаемой высоты. Он всё ещё был больше, но только так, как старший бывает больше младшего. Теперь они могли бежать рядом через серый сумрак ночи, прорезанный чёрными провалами теней и пепельными отсветами лунного света, и Кот только чуть придерживал ходкую рысь ради неё.

Когда они нашли в темноте высокий поросший травой холм и взобрались на вершину, Оля легла, положив голову на бок Коту, который первым развалился в траве. Она чувствовала желание поделиться, рассказать то, что не могла рассказать больше никому.

Кот спокойно слушал, иногда вальяжно зевая. Ему не было особенно интересно, но он и не собирался осуждать её или что-то советовать.

«Вот», закончила Оля, «Что мне делать?»

«Кошки обычно прямо проявляют свои намерения», ответил Кот. «Ты уже не котёнок, я тебя многому научил. Ты ловкая, быстрая, хитрая. Прояви намерения»

Легко сказать. Оля понимала, что в человеческом мире нельзя просто так подойти к тому, кто тебе нравится, и дать мягкой лапой по морде, приглашая поиграть или подраться. Кот словно услышал: «Ты хотела быть Кошкой. Кошки не боятся провала, не стыдятся и не обращают внимания на мнения других»

Оля вздохнула, потёрлась влажным носом о тёплую шерсть Кота и сказала: «Попробую». Кот как будто хмыкнул в ответ.

На другой день Оля пришла в класс и сразу подошла к парте, за которой сидел Новенький. Он появлялся всегда первым, как будто жил рядом, но Оля знала, что это не так: наоборот, он ездил из другого района города и был связан расписанием утренних автобусов. Оля кинула сумку ремешком на спинку стула и села. Высокий худой парнишка с сумрачным взглядом оторвался от растрёпанной библиотечной книжки и покосился на неё:

- Ты чего?

- Хочу сидеть с тобой, - сказала Оля. – Ты читаешь много, я тоже читать люблю. – она смотрела на него прямо, чуть прищурившись, кошачьим взглядом – но без агрессии, мирно. Он как будто смутился, но буркнул в ответ:

- Ну ладно…

Конечно, шушукались. Конечно, «подружки», которые после её шипящего дебюта отдалились и обходили её вежливо и чуть опасливо, попытались подлизаться и расспросить, но она просто проходила мимо, ответив только на один вопрос – зачем пересела? Зато предельно честно:

- Захотелось.

Новенький молча и без обсуждений принял предложенный ею формат отношений: они сидели вместе, время от времени поглядывая друг к другу в тетрадку. Не болтали, не тусили рядом на переменах, только иногда делились домашкой или подпихивали друг другу записочки с подсказками.

После уроков они вместе шли до остановки, с которой Новичок ездил домой. Эти пятнадцать минут они болтали о чём угодно, но больше всего о книжках. Оля больше молчала, Новичок больше распинался о сюжетах и героях, но в итоге они всегда обменивались прочитанным. Оля приносила книги из домашней библиотеки, Новичок – те, что брал в детской областной.

Однажды случилось неизбежное, и кто-то из знакомых доложил маме. Оля сидела над очередной задачкой по физике, когда мама влетела домой предельно недовольная и тут же, не снимая уличных ботинок (дело было уже в апреле) ворвалась в комнату Оли.

- Ты чем это занимаешься? – спросила она, нависая над Олей и её тетрадками.

- Физику, - честно ответила Оля.

- Ах, физику! – мама побарабанила пальцами по открытой на схеме с поршнями странице, - Ну-ка, расскажи мне, что это за гуляния у тебя такие с мальчиками?

- Это не мальчики, - сказала Оля. Она ощущала пока только небольшую тревогу, потому что не оценила угрозу как следует. – Это мой одноклассник… Новенький. Нам по дороге.

- Ах, одноклассник, - фыркнула мама, - Знаем мы, что это за одноклассники! Мала ты ещё с одноклассниками тереться!

Узел тревоги сжался сильнее, и Оля вдруг поняла, что ей надо сейчас зашипеть, зарычать, и даже, возможно, начать кусаться, но мама нависла над ней, и она ощутила забытую вроде бы слабость. Мама не ругалась, она криво презрительно усмехалась:

- А ты у меня, смотри-ка, и правда дурочка совсем. Ты что, думаешь, мальчик тебя за ум и красоту отметил? Мне твоя классная звонила ещё месяц назад. Ты сама к нему в классе пересела! Не ври, что не так! Не стыдно тебе начинать на парней вешаться!

- Он читать любит, - Оля пыталась ощутить в себе силу, пыталась выпрямиться и взъерошиться, но её шерсть лежала вдоль кожи как бессильный искусственный мех, плечи поникли, щёки горели и нос высох. Оля понимала, что бормочет, оправдываясь, но не могла прекратить:

- Мы просто книжки обсуждаем… Ну мам! Он учится хорошо… что такого…

- Учится хорошо, - снова фыркнула мать, - Ты бы хоть узнала сначала, что это за пацан! Он из Кузьминок ездит, из частного сектора. Там одна пьянь и наркомань живёт, а эти – они вообще, кажется, цыгане. Ума у тебя нет! Чтоб я больше не слышала о таком! – и она ушла, грохнув дверью.

Оля потыкала ручкой в пустое место на черновике, уронила её на стол, и ручка укатилась куда-то, упала на пол. Кот вспрыгнул сзади ей на плечо, перешагнул на стол, сел прямо на тетрадь и ласково боднул Олю в подбородок. Оля принялась гладить Кота, почёсывать ему за ушком, и тут заметила то, чего не видела раньше: черный мех на спине словно поблёк и порыжел, на затылке и мордочке там и тут торчали белые волоски. Оля подумала, что знает Кота всю свою жизнь, ей было почти пятнадцать, значит, и коту тоже.

- Кот, - она осторожно обняла зверя, наклонилась носом к его голове, - Ты же не состарился? Ты же меня не бросишь, Кот?

Кот чихнул, мягко вывернулся из её рук и плюхнулся на бок поверх тетрадки. Оля вздохнула, пару раз провела рукой по его мягкому животу, на котором сквозь белую шерсть просвечивала розовая кожа, а потом аккуратно перенесла его на кровать. Кот потянулся, растопыривая подушечки на лапах, зевнул и, свернувшись, устроился спать.

И той ночью Кот в тёмном мире сна впервые оказался меньше неё.

«У меня ничего не получается», жаловалась она, пока они шли в высокой мягко волнующейся сухой траве. «Я всё равно слабее неё. Слабее них…»

«Ну и что», ответил Кот, «Кошки об этом не думают. Если где-то живёт враг сильнее тебя, уйди оттуда. Обойди или убегай. Не надо быть сильнее всех, если ты умнее»

«Но я не знаю, как»

«Я тоже не знаю. Сейчас неважно. В следующий раз, когда окажешься там, сможешь об этом подумать»

Через три недели закончился учебный год, Оля сидела одна за задней партой, Новичок сидел один прямо перед учителем. Когда Оля выходила из класса, он уже исчезал на лестнице. Они не разговаривали.

Потом Олю перевели в другую школу.

Она пыталась вздыбливать шерсть, рычать и шипеть, она даже пустила в ход когти, но недаром сидевшая в глубине её тела интуиция подавала ей сигналы. Она могла бы напугать мать и бабушку, но отец просто дал ей короткую крепкую затрещину – первую и последнюю в жизни, и вопрос был закрыт.

После этого она перестала видеть сны про Кота.

В зеркало она больше не смотрела. Красивая золотая шерсть теперь была как будто обманом, она ничего по большому счёту не значила и ни от чего не спасала. Оля весь сентябрь в какой-то прострации, как в тумане, отбывала часы в школе, приходила домой и ложилась на кровать. Кот приходил, сворачивался рядом и мурчал; Оля гладила его, чувствуя одновременно досаду и благодарность. Кот любил её вне зависимости от её морального облика и оценок; Кот больше ничем не мог ей помочь.

В первых числах октября (Оля очно не помнила даже день недели) её окликнули по дороге с остановки. Она теперь тоже ездила в школу в соседнем районе; школа считалась хорошей, впрочем, Оля не думала об этом. Её там не трогали и вообще, кажется, особо не замечали, и её это устраивало.

- Оля, подожди! – кто-то звал её второй, третий раз. Она остановилась, огляделась: на другой стороне улицы прыгал Новичок, махал руками. Светофор отсчитывал секунды до зелёного. Оля было шагнула прочь, но снова остановилась. Светофор моргнул, включил зелёный, и Новичок побежал через дорогу к Оле.

- Я тебя зову-зову! – выпалил он, останавливаясь рядом и шумно переводя дух. – Ну ты ваще!

- Привет, - сказала Оля, глядя в асфальт.

- Девчонки про тебя всякую фигню говорят! – снова выпалил он, словно уж не мог остановиться, - Но это фигня! Я знаю, что тебя родители в другую школу запихали! Из-за меня!

Оля подняла взгляд. Новичок смотрел ей в лицо, пылая щеками и сглатывая, точь-в-точь напуганный кот.

- А я всё равно хочу с тобой дружить, - сказал он. – Мне пофиг эта вся фигня! Ты же знаешь, что я не этот, не как этот… Я по-хорошему!

- Знаю, - хрипло прошептала Оля.

- Ты потому что не как они, - Новичок отвёл взгляд, и его щёки, кажется, раскалились уже добела, - Я же вижу, что ты особенная! Ты такая, ну, тёплая, вот, - он сконфуженно замолчал.

- Эх ты, оратор, - Оля улыбнулась, - А ещё стопиццот книжек прочитал!

И они хором рассмеялись.

Обмануть всех оказалось несложно. Оля записалась на дополнительные занятия по физике, физика у неё так и не шла. Занятия проходили два раза в неделю, но Оля постепенно приучила мать к тому, что остаётся после уроков почти каждый день.

Они с Новичком садились на трамвай и катили до самой дальней точки маршрута, а потом гуляли дотемна по заросшему парку с разбитыми дорожками.

Вечером Кот встречал её как обычно в коридоре; она быстренько гладила его, чистила лоток и меняла воду в миске, а потом шла делать уроки. Кот ложился на стол возле учебников, как будто грелся под сорокаваттной лампочкой настольного светильника.

Времена менялись. У родителей были сложности с работой, деньгами и друг другом. У всех вокруг были сложности, они нарастали лавинообразно, так что их преодоление внезапно стало занимать слишком много времени в жизни, и люди как будто вообще перестали разговаривать друг с другом. Новичок всё реже приходил погулять с ней, перестал брать книги в библиотеке, и теперь в любую погоду ходил в каких-то бесформенных серых кофтах с чужого плеча. Иногда они даже не обсуждали ничего, просто шли рядом по дорожке парка, что вела над обрывом, с которого было видно реку, заречную часть города, новостройки – шли и молчали, руки в карманах, головы втянуты в воротники. Их книжная дружба постепенно иссякала сама собой.

Однажды не стало денег на дорогие баночки корма для кота. Оля стала покупать куриные шеи, варить и выбирать крошечные кусочки мяса, засыпать овсянку, готовя сытное мясное месиво. Кот безропотно ел. Мать ворчала, что Оля тратит время на ерунду – кота можно просто кормить остатками человеческой еды! – но Оля привычно молчала и делала то, что считала правильным. Дополнительные занятия отменили, но Олиным родителям было всё равно. Они больше не орали на Олю, они орали друг на друга.

Однажды весной Оля пришла из школы, подхватила на руки кота и почувствовала, какой он стал лёгкий и худой. Кот привычно тёрся мордочкой о её подбородок и выглядел довольным, но Оля уже совершенно отчётливо понимала, что Кот сдаёт.

Она прошла в свою комнату, осторожно опустила кота на кровать и повернулась к зеркалу. Она не знала, что там увидит: обычную школьницу или кошку, покрытую лоснящейся рыжей шерстью.

И сначала она не увидела там вообще ничего. Зеркало словно устало от её пренебрежения, обиделось за всю ту бесконечную череду дней, когда Оля скользила взглядом мимо, одеваясь и раздеваясь как попало, умываясь и причёсываясь без единого взгляда на отражение, и отражение сдалось, ушло куда-то по зазеркальному миру. У Оли в глазах стоял туман, отражённые предметы медленно плыли и деформировались.

Кот запрыгнул на стол чуть неловко и как будто со стоном. Оля повернулась к нему:

- Кот, ну вот и кто я теперь?

Кот вздохнул, устроился на столе сутулым усталым хлебушком.

- Я же кошка, - прошептала Оля, чувствуя неожиданный укол жалости и печали.

«Ты кошка», как будто прозвучало рядом. Очень тихо, может быть даже не по-настоящему. Оля решительно стёрла с глаз крошечные слезинки и с вызовом уставилась в зеркало. В мягком вечернем свете её плотная рыжая шерсть шёлково сияла. Длинные вибриссы чуть подрагивали на щеках. Высокие раковины ушей по краю сияли, обведённые вечерним светом из окна. Оля подняла руку, медленно повернула ладонью к себе и чуть напрягла пальцы. Аккуратно выскользнули из шерсти гладкие заострённые крюки когтей на розовых подушечках.

На следующий день от бывшей подружки она узнала, что семья Новичка переехала куда-то в село, к родственникам. Никаких сообщений он ей не оставил. Подружка источала ни с чем не сравнимое злорадство.

Перед вступительными экзаменами она в последний увидела во сне Кота и его темный уютный мир. Ей очень нужно было с кем-то поговорить, кому-то рассказать. Она пыталась говорить с Котом днём, но днём он её не особенно слушал. Он запрыгивал ей на руки, подставлял лысеющее пузо: теперь у него часто болел живот. Он лежал, пока Оля гладила и почёсывала, щурился, тянул лапы, зевал. Коты не волнуются о будущем, не думают о проблемах, пока те не встанут перед ними. Ему было не интересно знать, что Оля теперь могла одним взглядом поставить на место маму, папу, чёрта лысого и ягу в ступе. Что она круче всех в классе, что она уборола физику, с ней хотят дружить все девочки, на неё смотрят все мальчики, а она всего-то научилась правильно смотреть и правильно встряхивать рыжей гривой, и ей всё это не нужно, ей тоскливо, и нечем прогнать эту дурацкую тоску.

Наконец случилась эта ночь.

Кот ждал её на холме, среди всегдашней тёплой тьмы и волнующейся сухой травы. Он сидел, глядя вдаль, то ли на звёзды, то ли на какие-то тени, бродившие там, внизу, у подножия холма. Оля подошла и невольно замерла в двух шагах Кот был совсем маленький и жалкий. Старый кот. Она осторожно села рядом и спросила:

«Почему ты больше не можешь быть большим? Из-за старости?».

«Я тебе больше не нужен большой», как всегда мягко ответил Кот. «Ты выросла. Чему мог - научил».

Оля растерялась и забыла всё, о чём ей так хотелось рассказать. Она сидела и не понимала, что надо ответить: сказать, что он всё равно ей нужен? Попросить не бросать её один на один с миром? Но он был прав, он ведь научил её всему: прятаться и нападать, проскальзывать и обманывать, прямо обозначать свои намерения, быть дерзкой, или милой, или невинной на вид. Смотреть, слушать, чувствовать пальцами колебания пола. Следить за своей шерстью, умываться, успокаивать себя и выкидывать из головы тех, кто неважен.

Она протянула руку, чтобы погладить его, но он кротко и предостерегающе глянул на неё, и она убрала руку, встала и пошла прочь с холма, из этого сна. Это был его сон, Кота, и ей, взрослой, больше не было тут места.

Через несколько дней она нашла Кота в коридоре. Он лежал под стеллажом и тяжело дышал. Оля села рядом, осторожно взяла Кота на колени. Нечего сказать, ничего не поделать, Оля сидела, поглаживала худой чёрный бок. Ей хотелось как-то обратиться к нему, как-то так, чтобы он услышал и понял. Как во сне. Как в его тёмном уютном мире.

Тоска была огромной и тяжёлой, как континент. Оля крепилась, стараясь не заплакать. Кот приоткрыл глаза, медленно навёл на Олю помутневшие желтые радужки, и Оля услышала – или придумала? – его медленный, мягкий голос:

«Ты была котёнок. Чему мог – научил. Ты большая Кошка, живи себе. Я устал».

«Ты не научил быть как ты! Я не такая, ясно тебе?», Оля закусила губу и зашмыгала. «Ты добрый. А я, я, я никого не люблю, никого! Они все, они…» Оля чувствовала, как текут из глаз слёзы.

Кот посмотрел на неё кротко и понимающе. «Я кот. Я не умел. Научился у людей. Я научился, и ты можешь».

В двери заскрипел ключ, мать зашла, кинула под вешалку какие-то пакеты и изумлённо воззрилась на Олю, сидящую у стены с котом на руках:

- Ты чего это здесь?

- Кот, - сказала Оля. – Ему плохо. Он, кажется…

- Старый он уже, - буркнула мать, - Чего ты хочешь, твой ровесник. – Она скинула плащ, сунула ноги в тапки и прошла на кухню. Кот дышал редко и неглубоко.

Оля закрыла глаза и осталась сидеть до тех пор, пока чувствовала эти тихие слабые колебания.