Кошка, прожившая миллион жизней

Когда Отора открыл глаза, перед ним пронеслась пропасть.

Бетонные монолиты сменяли один другой невзрачными коробками с узкими проходами между ними, достаточными, чтобы перепрыгнуть — но если оступишься, то смерть становилась неминуемой. Далеко, вниз, уходили лазы, и там не за что было зацепиться. Повезет, если раньше разобьешься о коробку кондиционера.

Всякий раз, когда Отора вглядывался в эту пустоту, у него уходило сердце вниз — словно падало в эту пропасть и утягивало его за собой. Он никогда не мог понять, что «Коты» находили в том, чтобы день за днем носиться со смертью в перегонки. По крышам, избегая падений, все дальше и дальше — туда, где солнце еще было видно сквозь толщу смога и низких облаков. Адреналин ли гнал их, или же страх, что-то иное? — кто знал. Отора не мог найти ответа на этот вопрос, потому что он никогда не испытывал потребность в том, чтобы заставить себя ощутить вкус жизни. А потому он не мог так же легко перепрыгнуть пропасть. Ведь для этого была нужна причина, которую он, сколько бы не искал, осознать не мог.

Поэтому, когда он запнулся, он тихо вдохнул — и приготовился к падению вниз. Сейчас ветер ударит его в лицо, он пролетит по узкому лазу несколько десятков метров, и, если повезет, он умрет от остановки сердца раньше, чем разобьется о кондиционер или бетон и окропит стены вокруг своими кишками. Отора испугался и зажмурился — и в этот самый момент ощутил, как его крепко схватили за руку.

Чьи-то пальцы обвили запястье, а ногти вцепились в кожу.

И Отора дернулся назад, не упав в пропасть. Подождал секунду, две, прежде чем резко распахнуть глаза и уставиться вперед, на человека, чья рука крепко держала его все это время.

Тонкая, красивая. Как и вся она. Словно богиня Каннон спустилась на бренную землю и приняла человеческий облик. Если в жизни Оторы и было что-то прекрасное, то именно она — Кагура, его родная сестра. Они были близнецами, но на ее фоне он казался самым скучным и невыразительным человеком в мире, когда как ее улыбкой можно было очаровать весь мир. Он старался, правда, сымитировать ее — и даже выбелил волосы, как и она, попытался отрастить, но все было тщетно. Если божества не захотели наградить тебя тем же даром, что и сестру, то не стоило и пытаться. Все равно он был лишь ее блеклой копией, фальшивкой, когда как Кагура была тем несравненным идеалом. Словно роза, выросшая в бетоне, она поражала всех вокруг своей красотой.

Среди них, брошенных детей трущоб, она выделялась. И Отора был готов на все, чтобы Кагура продолжала освещать их путь одним лишь своим существованием. У него не было ничего дороже. И никого.

Шаманы считали, что близнецы — это часть одного целого. Один человек, разделившийся надвое. И Отора думал, что, наверное, самое счастливое и лучшее отошло Кагуре, когда как его обязанностью было защитить свою вторую половину.

Он вздрогнул, когда на лице Кагуры сверкнула улыбка и она дернула его на себя, помогая выпрямиться окончательно. Позади донесся смешок, и мимо них, словно тени, пронеслись остальные «Коты». Лишь один из них не улыбался даже — Миназуки — что спешил впереди, как лидер их маленькой команды. Миназуки был страшным человеком. Отора боялся и уважал его одновременно. А потому он был благодарен за то, что тот даже не взглянул в его сторону после такого — ведь чужой смех заставил его ощутить, как мгновенно потеплели кончики ушей. Смущенно он отвел взгляд в сторону, стараясь при этом краем взгляда не упустить улыбки Кагуры.

Та рассмеялась — громко, звонко.

— Не расстраивайся! Все мы оступаемся! — затем Кагура развернулась, и в блеклом свете неоновых вывесок ее волосы приобрели розовые и синие оттенки, разметавшись по ветру. — Идем! Мама Кошка ждет!

И сжала его руку крепче, утягивая за собой в водоворот крыш и пропастей.

Мама Кошка дала им задание. Дал. Он постоянно назывался этим странным именем, кличкой, и Отора никогда не понимал почему. В этот раз — украсть и доставить небольшую посылку, вроде бы, ничего серьезного, но почему?.. Какие-то тонкости скрывались в работе Мамы Кошки, но Отора никак не мог понять, что конкретно. Для него оставалось огромной загадкой это, как и то, с кем он работал. Им, исполнителям, курьерам, никогда не давали имена заказчиков. Может, простая предосторожность…

Но Оторе казалось, что Мама Кошка скрывает от них что-то.

Все они жили на одном из верхних этажей одной из мегабашен, тех, где беззаконие царило там, куда не добирались лифты. Настолько старых, что они помнили еще многих, кто давно покинул этот мир. Их место звалось «Хорай», тут жили люди других континентов, и все вместе они создавали этот симбиоз криминала и имитации порядка. Этажи, о которых никто не знал, секреты самых верхов. Корпорации строили такие «муравейники» с целью обеспечения жильем как можно большее количество людей, но по итогу прямо под носом у них развелось еще больше паразитов, которых они никак не могли выкурить. А может, поэтому Мама Кошка не позволял им знать о клиентах — потому что это были люди из корпораций, что закрывали глаза в обмен на услуги. Ведь их, детей трущоб, никто не мог отследить. Официально в этом мире их даже не существовало, таких детей никогда не появлялось на свет.

Кроме них с Кагурой. Потому что…

Когда над ухом раздался голос Мамы Кошки, Отора вздрогнул и резко поднял голову:

— Ты вновь пришел последним.

Мама Кошка смотрел на него с неодобрением, но шуточным. Он никогда не осуждал никого из своих воспитанников взаправду — словно настоящий родитель, мог пожурить их, но никогда не кричал и не устраивал истерик.

Иногда Отора приходил к мысли, что понимал, откуда пошел псевдоним. «Мама Кошка» — он был тонок, элегантен, словно красавицы с журналов и реклам «Йошивары». С подведенными глазами, яркими губами, в роскошной одежде… Он был очень красив. Не так, как Кагура, но Отора считал его весьма привлекательным. К нему он ощущал странную тягу, словно к родителю, хотя ему, в общем-то, не было смысла тянуться — он помнил мать, и, в отличие от остальных «Котов», у него не было надобности в замене родительской фигуры.

Так Отора считал.

Он ощутил, как зарделся, и пролепетал что-то невнятное, но в то же мгновение вперед выступила Кагура. Уверенно она заглянула сначала ему в глаза, заставляя поверить — не стоило волноваться, а затем обернулась к Маме Кошке и намеренно осуждающим тоном заговорила.

И уперла руки в бока.

— Нумачи-сан! Между прочим, если бы не брат, то мы бы туда и не забрались! Вы бы видели тех дронов! В конце концов, — ее голос был полон гордости, искренней, — лучше Оторы в киберпространстве никто не ориентируется!

Нумачи закурил тонкую длинную трубку и подозрительно сузил глаза. Он взглянул на Отору, внимательно, обошел его, обвивая едким запахом любимого парфюма, а затем опустил руку на плечо. Пальцы крепко сжали его, но острые ногти сквозь перчатки не царапали кожу. Может, Нумачи и был экстравагантным в чем-то, включая поведение, но уж точно никогда не вредил своим воспитанникам.

Потому что любил их. Как отец. Или как мама-кошка любила своих котят.

— Правда?.. Как любопытно…

— Ничего серьезного, — промямлил Отора, и Кагура громко фыркнула.

— Ой, пожалуйста! — она обернулась назад, к остальным «Котам». — Скажите же, ну!

— По-моему, ты была лучше всех!

— Отвлекла, украла и сбежала!

— Словно настоящий шиноби!

На лице Кагуры промелькнула гордость, но затем она вернула себе прежний сердитый вид. И цокнула.

— Ну я же не об этом…

Кагура и правда была звездой.

Пожалуй, если бы она снималась в фильмах, то всегда была бы в главных ролях. Легко можно было вообразить ее почти в любой роли: отчаянная героиня, телохранитель, танцовщица, принцесса государства Ва, шаманка, балерина, любовница… Тысячи ролей, и ни одной, в которой Кагура смотрелась бы неуместно. Существовали люди, которые были великолепны во всем, и, пожалуй, сестра была одним из таких — словно кто-то решил одарить одного человека столькими талантами, что хватило с лихвой. Своей энергией Кагура заражала и остальных.

Словно сердце их маленькой команды «Котов».

Словно настоящая звезда в небе, до которой невозможно было дотянуться.

И, наблюдая за ней, в центре внимания, окруженной остальными «Котами», Отора ощущал… радость, что хотя бы она чувствовала себя тут на своем месте. Сам он сидел поодаль, в полумраке общей комнаты, а в руках держал пачку лапши быстрого приготовления. Подцепив ее палочками, он взглянул на нее, переваренную, и подумал о том, что был точно таким же — слишком чужим тут.

Честно говоря, уличная жизнь была не для него. Совсем.

Он был хорош лишь во взломе, но разве этого было достаточно? Остальные «Коты» имели множество талантов, когда как он мог лишь разбираться в коде. Да, виртуозно, так говорила Кагура, и Отора предпочитал ей доверять, но это было сущим пустяком на фоне всех ее умений. Он, как и переваренная лапша, в целом был ничего, но если смотреть внимательней…

Вдруг свет что-то заслонило; рядом опустился кто-то, и Отора нервно вскинул голову — резко, испугавшись. Но, увидев, что это был Миназуки, заставил сердце перестать биться так быстро. Капитан, он, в конце концов, пусть и был страшным человеком, но все еще хорошим. Ведь так говорила Кагура. А Отора предпочитал доверять ее словам.

Он был рослее и старше их всех. Другие не-техи уважали его за то, что единственным его имплантом был глазной, накладка. В остальном Миназуки прекрасно обходился и без хрома вовсе. Он был силен и рассудителен… Честно говоря, Отора завидовал ему. А кто нет? Он не был таким же идеалом, как Кагура, но очень близким к ней.

В руках у него была такая же упаковка лапши.

— Не хочешь присоединиться к остальным? — губы Оторы исказила кривая тоскливая ухмылка, и Миназуки лишь пожал плечами.

— Зачем? Перехваливать ее?

— Но все…

— Она и так знает, что она справилась. Мне кажется, — заметил Миназуки типичным для себя равнодушным твердым голосом, — кое-кто другой тут нуждается в похвале гораздо больше ее. Но это всего лишь догадка. Как думаешь, кто бы это мог быть?

Поджав губы, Отора отвел взгляд и уставился вниз, в пол. Он смущенно пробормотал:

— Ты мне льстишь.

— Ты хорош во взломе. Даже нетехи это заметили. А они никогда не хвалят никого, кто умеет обращаться с декой, пусть даже портативкой.

— Это все, что я могу.

Миназуки одарил его не впечатленным взглядом и отвернулся к Кагуре, которая что-то задорно рассказывала толпе. На мгновение его взгляд потеплел, и затем более спокойным голосом он проговорил:

— Иногда достаточно уметь немного и быть спецом именно там. Понятно, почему Кагура о тебе так печется. Для своего возраста ты хорошо ориентируешься в Сети. Я бы сказал… что это настоящий талант. А ты что думаешь?

Они помолчали, и затем Миназуки тихо добавил:

— Но все было бы еще лучше, если бы ты стал моим напарником.

— Ой, да отвянь!

Отора прикрыл глаза и тихо вздохнул. Ну еще бы. Кагура постоянно его хвалила… но он знал, что не был ни на йоту хорош так же, как рассказывала она. Удивительно, что эти глупости проникли даже в голову Миназуки, уж обычно он был самым рассудительным из них всех. И никогда не велся на лесть и излишнюю похвалу.

Раскрыв глаза, он хотел было сказать это — но не сумел выдавить и слова.

Потому что вновь увидел ту сцену. Которую умолял всех богов, что услышат, больше никогда не посылать ему в сновидениях. Никогда не воспроизводить в воспоминаниях. Просто убрать — спрятать в ящик и забыть. Нос вновь щекотал запах гари, а там, впереди, где сейчас стояла Кагура, он видел лишь ее — но не толпу.

С бледной белой кожей. Закатившимися глазами. По лицу у нее ползала жирная черная муха. Медленно она прочесывала лицо, потирая лапки, а затем заползла на глазное яблоко.

Отора моргнул — и вновь увидел толпу.

Миназуки смотрел на него неотрывно, заглядывая в глаза. Его лицо ничуть не изменилось, но в голосе промелькнуло едва заметное беспокойство — то, какое все «Коты» научились различать со временем, пытаясь понять, что же именно творилось на уме их мрачного и вечно сердитого капитана.

— В чем причина сбоя? На тебя непохоже.

Губы у Оторы вдруг исказились в оскале, оголяя десны; крепко сжав пачку лапши, он швырнул ее на пол и резко поднялся на ноги, после чего, игнорируя озадаченный взгляд Миназуки, рявкнул в пустоту:

— Что это за дерьмовая симуляция?! У нас был уговор!

И затем, стоило ему моргнуть, картинка исчезла.

С сиплым вздохом он распахнул глаза.

Не было больше ни Миназуки рядом, ни сестры, ни остальных «Котов». Лишь черное всепоглощающее ничего, пустота, которая, пиксель за пикселем, начала осыпаться, освобождая место темному зеленому залу, залитому холодным светом. Ветхие стены и тысячи экранов, возвышавшихся в центре, словно нелепый постамент. И на всех них — лицо Миназуки, все такое же озадаченное, как и в последнюю секунду.

Тут было так холодно. В отличие от теплого приятного сна.

Резко дернув за шнур, Отора выдрал его из шейного порта и швырнул на пол, после чего обернулся. Но никто не ответил ему; хромовые скелеты в черных плащах продолжили свою молитву в немой тишине, игнорируя его присутствие, будто уже достигая нирваны — той, где не было лишнего шума. Кулаки невольно сжались так сильно, что от ногтей на ладони остались кровавые полумесяцы.

— Эй! Я к тебе обращаюсь!

Отора успел сделать несколько шагов вперед, к колонне телевизоров, прежде чем рядом зашелестел мягкий приятный голос:

— Что-то не так?

И он обернулся.

Перед ним стоял он — тот, кто и привел его сюда, дав запретный плод знаний. Наслаждение и спасение в одном флаконе. Человек, чье лицо было безмятежно спокойно, хромовый бог, что спустился к Оторе и протянул ему руку в нелегкий час. Руки у него были сложены на груди, остальные же несколько — в молитвенном жесте.

Майтрея — так его звали.

Отора боялся его; Отора любил его. Обожал, молился, ненавидел и вместе с тем считал тем, кто мог решить все его проблемы и ответить на все вопросы. Майтрея был в его понимании богом нового мира — весь из хрома, он словно был посланником небес… или же преисподней, но Отору это заботило мало. Сейчас ему нужен был бог, которому он мог бы молиться, и Майтрея подходил на эту роль идеально.

Ради такого бога можно было умереть.

Как ради Кагуры.

— Мы так не договаривались, — гневно выплюнул он, чувствуя, как колотится жилка на виске. Он резким жестом указал на колонну телевизоров, где на всех, кроме одного, уже шли помехи. — Ты говорил, что не подсунешь мне этот блядский чип! Единственный из всех! И что я вижу?!

Проигнорировав его гневную тираду, Майтрея задумчиво взглянул на изображение на экране, и затем медленно направился вперед. Картинка вдруг пошла помехами, отматываясь назад; все дальше и дальше, пока не остановилась на изображении Кагуры. Где она улыбалась. Внутри у Оторы все сжалось сильнее, и он закусил губу, сдерживаясь от дальнейших ругательств.

И взглянул на Майтрею — как дикий загнанный зверь.

— Хороший чип, — вдруг улыбнулся он и обернулся. — Это последний рубеж. Не беспокойся. Наш договор все еще в силе, я не стал бы так просто нарушать свое обещание. То, что туда проникла та сцена… — он покачал головой, с видом, будто это и правда расстроило его не меньше Оторы. — Скорее просто ошибка. Чтобы дойти до идеала, нужно много времени и сил.

— Ты так уверен?! — с вызовом прошипел Отора, и Майтрея не ответил ему ничего, лишь загадочно улыбнувшись.

Значит, да.

Больше слов не требовалось. В самом деле, Майтрея всегда знал лучше. Ему можно было верить. Глупо было не последовать совету милостивого божества. Отора и так совершил ошибку, когда-то давно не послушав чужих слов; больше он такого не допустит.

Шнур подключался уже быстро, уже не люфтил.

И Отора вновь упал в темноту.

В это время один из экранов зажегся вновь.

Когда он моргнул, он удивился: потому что помнил это место весьма смутно. Родной дом, особняк, из которого им пришлось сбежать, словно из рая. И эту ночь он тоже помнил, отчетливо: ведь именно с нее все и началось. Когда все изменилось. Когда слова были сказаны, а затем они окунулись в совершенно другую жизнь, холодный и жестокий мир, который вовсе не желал принимать их, отпрысков богатого общества.

Напротив него, рядом с щелью между стеной и дверью, на корточках сидела Кагура. Она внимательно наблюдала за тем, что творилось внутри, сощурив один глаз, и он двинулся к ней — и вздрогнул, когда из-за двери раздалось оглушительное:

— Ты не понимаешь!..

Истеричным женским голосом.

Кажется, им тогда было от силы двенадцать.

Коснувшись пальцами деревянной двери, Отора прижался ухом к щели. Он помнил этот спор. Он намертво отложился у него в голове после того, что случилось следом. Почему-то каждый раз он запоминал что-то подобное, незначительное, что затем выливалось в огромные проблемы. Пробежка, чей-то разговор… Взлом ЛЕДа. Но здесь не было ничего из этого: лишь они с Кагурой, подслушивающие, как мать ругалась с дедом.

Не было смысла смотреть внутрь. Он и так хорошо все вообразил.

Она была красива — Утахиме. Отора помнил ее хорошо, голос, руки, улыбку. Только глаза стерлись — как бы он не старался, никак не мог вспомнить. Много смотрел с ней фильмов, но после них каждый раз забывал, словно что-то вынуждало. Может, то, что он увидел потом, в самом конце этой безумной истории. Утахиме беспокойно ходила по комнате, заламывая руки, а напротив нее, в мягком кресле, сидел дед. И смотрел — взглядом человека, что не желал слушать других возражений.

Дед был страшным человеком.

Если Отора и боялся кого-то в этой жизни, то именно его. Упертый, постоянно опасающийся чего-то, он ненавидел вещи вне своего контроля, и одной из таких вещей были они с Кагурой — нежеланные дети его младшей дочери. Дед ненавидел их, потому что их отцом был Ниттэн, телохранитель матери, который плевать хотел на указы свыше. Ниттэн был элементом хаоса, и дед наверняка думал, что такими же станут и они с Кагурой.

Тогда Отора еще не понимал, почему.

Они не были виноваты в том, кем был их отец. Они и не видели-то его никогда толком — слишком быстро тот умер.

— Как ты можешь говорить такое после того, что устроил?! — продолжила причитать Утахиме, и сережки ее звенели при каждом новом шаге. — После того, как отказался платить выкуп за собственных внуков! Неужели у тебя настолько черствое сердце?!

Отора моргнул. Перед глазами вновь предстало бледное лицо Кагуры с закатившимися глазами, но это наваждение спало ровно в ту секунду, когда следом раздался скрипучий голос деда — неприятный, слишком жесткий. Он был похож на машину, скупую, сухую, которой не были известны никакие человеческие чувства, и чем дольше Отора слушал этот голос, тем сильнее в его груди зарождался страх.

— У меня огромная семья, и если я заплачу похитителям хоть единственную иену, то завтра вместо двух похищенных внуков у меня пропадут все дети.

Голос деда звучал строго, твердо.

Такие люди, как он, никогда не отступали от своей позиции. И всегда делали то, что именно они считали нужным.

— У тебя столько денег, что можно поедать с двух концов!.. Неужели тебе настолько жалко их, что ради какой-то жалкой парочки миллионов ты готов лишиться собственных внуков?! Они тебе настолько омерзительны?!

— Я сказал свое слово.

Трость ударила по полу.

Кулаки Утахиме непроизвольно сжались, и на ее лице проступила ярость. Чем-то — этим взглядом — они были очень похож с дедом. Но Утахиме редко злилась, поэтому Отора каждый раз забывал; и всякий раз, когда видел, удивлялся.

— Всегда знала, что родные дети тебе чужды, — голос ее звучал горько.

— Утахиме.

— Можешь не продолжать. Я поняла твою точку зрения. Ведь тебе, — в голосе ее проступил яд, — куда важнее сохранить собственное наследие в виде корпорации, чем задуматься о другом. О детях, внуках. Тех, кто продолжит твой род.

— Прекрати это.

— Зачем прекращать? Ты сам это доказал. Но знаешь? — голос ее звенел от ярости, — я рада. Рада, что это всплыло, что эта новость стала достоянием общественности. Потому что иначе ты продолжил бы упрямиться до конца, но ты сдался, и все — из-за своего глупого престижа. Тебе плевать на семью, папа, тебе плевать вообще на все! И Ниттэна ты тоже убил только потому, что он тебе мешался! Я права?!

— Я сказал прекратить!

Голос деда стал громче, и затем повисла тишина.

На фоне шли часы.

Зажав рот рукой, Утахиме отшатнулась. Отора не видел ее лица, лишь то, как дрожат ее плечи, и как гневно смотрит на нее дед. Их споры всегда сводились к одному. Никто и никогда не мог его переспорить, просто потому, что его мнение всегда имело больший вес для него же, чем остальные. Он был строг со всеми: к детям, ко внукам, к семье. Лишь корпорация была его любимым детищем.

— Это пора прекращать, — дрожащим голосом проговорила Утахиме. — Я уйду. Слышишь? Уйду из этого дома.

— Не будь дурой. На что ты способна без моего финансирования?

— Я найду способ. Найду! У меня есть связи, у меня…

Ее голос дрогнул.

— Стоит мне захотеть, ни один спонсор не посмотрит в твою сторону. Я уже сказал это — прекрати этот бессмысленный разговор, пока не стало слишком поздно. Что тебя в итоге не устраивает? Твои дети тут, живы и целы.

— Что меня не устраивает…

Они долго ругались. Спорили, и их тени на стене приобретали причудливые формы, искажаясь от приглушенного света ламп. Голоса постепенно сливались в единый тяжелый гул, смыслом которого было лишь одно — это пора было прекращать. Утахиме объявляла своему отцу бойкот, обещала уйти, начать жизнь, свободную от него и корпорации «Номура».

Затем, она вылетела из комнаты — и, словно не заметив их с Кагурой, удалилась прочь быстрым шагом. Серьги ее продолжали покачиваться из стороны в сторону, и вместе с ними звенела и тишина.

В комнате же повисло молчание. Лишь стрелки часов продолжали свой ход.

Наклонившись к нему так близко, что было ощутимо ее дыхание, Кагура заговорщическим тоном шепнула:

— Давай посмотрим! Там наверняка случится что-то интересное!

Почему, так и не озвучил Отора; но Кагура выглядела уверенной, и они вновь прильнули к дверному глазку — туда, где, наверное, сейчас что-то должен был сделать дед. Это было похоже тому, как смотреть на огонь — очень и очень опасно. И, когда Отора опустился на корточки совсем рядом, он заглянул в замочную скважину, где…

— О боже! Это же… ну, ты знаешь! Тот самый! Обожаю его!

Кагура хлопнула в ладоши, и Отора моргнул.

Ах да, он уже забыл. Что они на сеансе, включили проектор в старом брошенном кинотеатре и смотрели. Они часто ходили на этот фильм вместе. Там еще снималась их мать. И сейчас они вместе сидели на одном из киносеансов… Он так часто видел этот фильм, что иногда отключался посреди сеанса — даже так все равно мог легко подхватить и продолжить просмотр, помнил почти каждую фразу. Хорошее кино. Не самое его любимое, но, пока Кагуре нравилось, он мог смотреть его бесконечно.

«Хоши Утахиме», значилось в титрах.

На экране продолжалась фантасмагория, а затем — лицо Утахиме. Кагура тут же хлопнула в ладоши, глаза ее загорелись, и радостно она огласила:

— Давненько мы не смотрели ее фильмов, ты так не думаешь?

Ну да. В последнее время Нумачи гонял их по заданиям, было не до развлечений. Хорошо, что еще оставалось время на отдых. Честно говоря, вся эта работа с ЛЕДом начинала потихоньку утомлять, чем больше он взламывал, тем труднее давался каждый новый слой. Усталость, наверное. Или просто надоело. Отора никогда себе в этом не признавался и не говорил даже Кагуре. Ей-то так нравилось, когда он им помогал и открывал все двери.

Чувствовать себя нужным было приятно.

— Чем чаще я смотрю этот фильм, тем меньше я в нем понимаю. В первый раз все казалось в тысячу раз проще.

Оторе было все равно на кино, но он улыбнулся, когда Кагура резко отвернулась от экрана и взглянула ему в глаза. Вот, что он на самом деле хотел видеть — ее взгляд, как зло поджимает она губы и смотрит на него с прищуром, будто не веря в сказанное.

— Ну ты и дурак! Что тут можно не понять? — она откинула прядь волос с лица и гордо произнесла: — Это кино про онре, мстительного духа. У него отняли нечто ценное, и он пытается забрать все у своего обидчика. Ну, это, конечно, только верхний слой грандиозной задумки. Все куда глубже на самом деле. Может, обидчика на самом деле мучает совесть, или же это фильм о проносящихся перед смертью воспоминаниях… Скажи, как думаешь, это правда? Что перед смертью видишь всю жизнь?

— Не знаю, как-то не довелось умирать.

Кагура тихо фыркнула и толкнула его локтем.

— Дурак! Я же не о том.

— Не знаю. Мне кажется, это глупость.

— Просто ты плохо смотрел, — в ее голос просочился яд. — Очень плохо, очень невнимательно!

Вместе они вновь устремили взгляды на экран. Человек в яркой алой маске вышагивал вокруг Утахиме в роскошном кимоно, и вместе они сплелись в едином танце, словно дикой пляске. Так, наверное, она ощущала себя с Ниттэном, вдруг пронеслась мысль. Яркие краски после серого монохрома строгих правил семьи Номура.

— Иногда мне тоже хочется стать актрисой, — обронила Кагура, и, ощутив на себе пристальный взгляд и услышав смешок следом, надменно свела брови на переносице. — Я серьезно! Что может быть лучше, чем играть тысячи ролей? Каждый раз ты примериваешь новую маску и становишься кем-то другим, а потом частичка этой роли остается в тебе. Разве это не замечательно? Такой опыт!

На экране Утахиме продолжала танцевать с человеком в красной маске.

— Она всегда красиво это делает, да?

Там же, на экране, он продолжался — ее танец. Сделав оборот и скрывшись за рукавом дорого кимоно, Утахиме появилась из-за него вновь — лишь фон за ней сменился на серое небо, затянутое облаками, а дорогая одежда сменилась окровавленным рваньем. На чистой белой коже появились раны и синяки, но она все равно продолжала — уже в одиночестве на краю крыши, под дождем.

Грация никуда не исчезла, лишь обострилась. Будто бы кровь лишь сильнее подчеркивала образ мстительного духа, утратившего все. Но нет, вдруг подумалось Оторе. Она не онре. Она — и есть то, что тот потерял.

Пальцы Кагуры крепче сжали подлокотники, и она вдруг наклонилась вперед. В глазах ее словно сверкали звезды, и взбудораженным тоном, перебирая пальцами, она прошептала — тоном, словно говорила о чем-то священном:

— Моя любимая часть.

Язык змейкой пробежал по ее губам.

— Обожаю криминальные драмы. Плохие парни якудза, трудности на пути… Никто не понимает злодеев, они делают их скучными, просто злыми — но не в таких фильмах. Нет никого лучше злодеев… За ними интересней всего наблюдать.

Последнее движение танца, оборот — и прыжок. Вперед, в бесконечную пустоты, прочь с крыши — и, в последнем па, Утахиме словно вновь стала тем же прекрасным духом с постеров своих фильмов, лишь вместо грима в этот раз была же ее кровь.

Рядом раздались аплодисменты, и Кагура вскочила со своего места, продолжая смотреть на экран с лицом, будто ничего прекраснее в жизни не видела никогда. На лице ее застыла улыбка, и, опустив взгляд на Отору, она радостно огласила:

— Браво! Браво! Ну разве не замечательно?

Отора моргнул и отвернулся — и в лицо ему ударил мелкий моросящий дождь.

Следы крови на крыше вели вперед, к ее краю, и он медленно двинулся туда, после чего, замерев на секунду, с опаской взглянул вниз — а там, совсем близко, на асфальте распласталось тело Кагуры, искаженное, изломанное, словно кукла. Глаза у нее закатались, а кровь на лице давно высохла. И единственным живым, что было тут, была жирная черная муха, продолжавшая ползать у нее по лицу.

Нос. Скулы. И затем — глаз.

«Чтобы дойти до идеала, нужно много времени и сил».

Подсознание играется со мной, понял Отора и отшатнулся прочь от края крыши. Он зажмурился и отвернулся, так крепко, что глаза заболели — и вздрогнул всем телом, когда ему на плечо опустилась чужая крепкая рука. Она сжала сильнее обычного, но затем отпустила и легонько ударила его плечу. И голос — голос Миназуки — раздался совсем рядом:

— Ты успешно взломал ЛЕД. Все в порядке? Ты какой-то бледный.

На фоне раздавался шум, крики, но Отора во все глаза смотрел лишь на Миназуки — то, как тот сжимает его плечо, как произносит это. Во взгляде, в том, как был изогнут рот, были заметны мелкие детали — то, что Миназуки был доволен. И особенно в том, как лежала его рука на плече.

— Это был корпоративный ЛЕД, но ты справился. Ты молодец, Отора.

Ну точно, вдруг вспомнил он. Они же, «Коты» с нетехами, решили устроить облаву. И смогли. А все воспоминания до этого были лишь его борьбой с ЛЕДом. Ну конечно, с облегчением выдохнул он. Не было никакого кинотеатра. Просто он так настроил взлом — чтобы вместо скучного куба было что-то другое.

Он сидел в тесной комнатушке на одном из ящиков, рядом валялась дека — шнур от нее все еще был подсоединен к затылочному разъему. Аккуратно вынув его, Отора покрутил провод в руках, после чего взглянул на Миназуки, что никак не уходил. И продолжал держать за плечо, отчего-то.

Но затем он все же объяснился:

— Ты залез так глубоко, что мы думали — все. Сейчас твой мозг спечется.

Настолько глубоко…

Рядом появилось яркое пятно, и словно из темноты выпрыгнула Кагура. На лице у нее светилась счастливая улыбка, а в руке был зажата бутылка какой-то дешевой газировки со стеклянным шариком вместо пробки. И, пританцовывая, она едва не облила их с Мотизуки — и радостно заголосила:

— У нас получилось, получилось! Я всегда знала, — на лице ее сверкнула лукавая улыбка, — что ты гениальнейший хакер.

Когда она ускакала прочь, к остальным «Котам», Миназуки проводил ее долгим взглядом. И, не поворачиваясь, бросил:

— Ну и зачем все это было?

— Месть. За нашу мать.

За то, что дед бросил их. За то, что его упрямство погубило ее. За то, что…

Сегодня они начнут его — свой план по уничтожению «Номуры». Сегодня они…

— Мне кажется, это немного мелочно, — заметил Миназуки.

И это так.

— Лучше бы ты стал моим напарником.

— Миназуки…

— Шучу, — проговорил он с абсолютно каменным лицом. — Но я не возражаю. По крайней мере, вас ведет не просто выгода. В наше время это уже многого стоит. Но ты уверен? Это именно то, чего ты хочешь?

— О чем ты? — вяло бросил Отора.

И обернулся — туда, где веселились Кагура и остальные. За ними, на одном из экранов, мелькали новости: сначала бессмысленные, абсолютно разные, но, затем, картинка остановилась. Изображение небоскреба «Номура» сопровождалось подписью о том, что компания меняет направление своей деятельности. О том, что новый глава готовит все к тому, чтобы компания стала более открытой, к тому, что…

«Хоши Утахиме погибла!» — кричали новости, сменяясь на белый шум. — «Самоубийство звезды?»

— Это именно то, чего я хочу, — упрямо повторил Отора и обернулся, когда позади, вместо слов, до него донесся треск огня.

О нет. Только не огонь. Только не опять…

— Эй!

Вздрогнув, он вскинул голову — и уставился в глаза Кагуре.

Ну точно. Они же сейчас были в конференц-зале, а трещал камин. Он постоянно пугался, не привык еще к тому, как звучало настоящее дерево в пламени. К такому — к роскоши и лоску — привыкаешь не скоро. Кто-то, Нумачи, например, говорил обратное, но Отора им не верил. Привычки оставались, как и взгляд на жизнь… Но тут было красиво. Очень. Они постарались, чтобы привести это ужасающе скучное место, чтобы сделать из него что-то более живое — а не очередной безликий строгий зал в сером монолите небоскреба.

Они сделали это. Сделали!

— Поздравляю всех вас, неудачники! — заголосила Кагура рядом и звонко рассмеялась.

— Да пошла ты!

— Пошел ты! И вообще, оттащите Миназуки от пунша, он сейчас надерется!

Все они были тут. «Коты», нетехи. А на сцене, вдвоем, стояли они с Кагурой, и в руках у них был какой-то дрянной алкоголь. Она улыбалась одной из своих светлых улыбок, тех, на которые можно было смотреть вечно, и Оторе думалось — да, вместе, они смогут все изменить. Их жизни, «Номуру» — все сделать в тысячу раз лучше. Такая, в красивом дорогом кимоно, с собранными волосами, она так сильно напоминала маму, и Оторе думалось — да, вот тут она и должна всегда была быть. Там, где ее красоту ничто не затмит.

Но затем улыбка Кагуры изменилась.

Она склонила голову набок и взглянула ему в глаза тоскливым горестным взглядом, после чего уголки рта ее опустились и тихо, так, что музыка вокруг стала неразличима, так он напрягся, вслушиваясь, произнесла:

— Но этого ли ты действительно хочешь?

Отора странно взглянул на нее.

И моргнул.

А распахнув глаза, вместо конференц-зала увидел лишь пепелище. Огонь, пожирающий комнату за комнатой, догорающую вывеску бара Нумачи. И множество тел, обугленных, искаженных, что тянулись к нему черными страшными руками. Все они, как один, причитали — это ты виноват. Это ты нас убил. Все это — лишь твоя вина.

Тебе нет прощения. Твоя кровь проклята, и ты сам это знаешь.

Кровь Номуры.

Отора зажмурился… и, когда открыл глаза, перед ним вновь был конференц-зал. Но никто не смотрел на него, все говорили между собой. И лица их, словно маски, были пусты, фальшивы. Не настоящие люди, лишь их имитации.

— Ты ведь знаешь, — раздался далекий знакомый голос. Спокойный, умиротворяющий, на фоне которого даже пожар утихал, казалось, вслушиваясь. — Что все было не так.

Майтрея.

На руке вдруг стало щекотно, и Отора опустил взгляд вниз, туда, где по ладони ползла огромная жирная муха. Как завороженный, он уставился на нее и затем обернулся назад, где раздался уже другой голос, но тоже знакомый. Тот, что вызывал странную дрожь в руках. Из-за которого он решил плюнуть на запрет Нумачи убивать и расправиться с ним лично.

Нанами и двое его подчиненных, безликих. В руке у него был пистолет.

— Этого ли ты хотел, Отора? — заговорил Нанами, и голос его звучал сладко, как патока. — Этого ли ты пытался добиться своим неудачным взломом?