Кошка в сапожках

Дождь начался ещё до того, как мельник выдохнул в последний раз. Серые капли стучали по крыше мельницы так же упорно, как стучало сердце Элианы в её груди – тихо, но безнадёжно. Отец умер не с грохотом, не в битве или пожаре, а тихо, как гаснет свеча: сначала задыхался от кашля, потом перестал вставать с постели, а в один из ноябрьских дней просто не открыл глаза. В кармане его поношенного камзола нашли долговую расписку на имя ростовщика из города – двенадцать золотых монет, что равнялось трём годам работы мельницы в урожайные времена. А урожай в этом году был скудный.

Сёстры собрались у соснового стола, на котором ещё вчера лежала рука отца. Старшая, Агнесса, двадцати пяти лет, с лицом, уже изборождённым морщинами расчёта, первой взяла слово:

– Мельницу я забираю. У меня есть жених – купец из Грюнвальда. Он заплатит долги, если я выйду за него до Рождества. Мельница перейдёт в его собственность, но я оставлю вам по десять серебряных на приданое.

Она не спрашивала. Она констатировала. Её пальцы, грубые от работы с мукой, стучали по столу, отсчитывая будущее, как монеты.

Беатрис, двадцати одного года, фыркнула. Её лицо, некогда красивое, исказила привычка к презрению.

– Десять серебряных? За что? Чтобы выйти за какого-нибудь пахаря? Я ухожу к Яну, охотнику из лесной сторожки. Он берёт меня с приданым – всех коров, коз и собак. Без скота тебе, Агнесса, мельница не кормилица. А мне Ян обещал научить стрелять из арбалета. Буду сама добывать мясо.

Элиана молчала. Ей семнадцать, и она до сих пор верила, что слова могут что-то изменить. Верила, пока не увидела, как Агнесса кивнула Беатрис – коротко, деловито, как торговец, согласившийся на цену. Они поделили всё, что имело ценность: каменные жёрнова, крышу над головой, даже пса по кличке Буян, который теперь вилял хвостом у ног Беатрис.

– А мне что достаётся? – тихо спросила Элиана.

Агнесса открыла шкатулку отца. Внутри лежали три серебряные монеты – потускневшие, с выбитым профилем давно забытого короля – и трёхцветная кошка, свернувшаяся клубком на бархатной подушечке. Кошка подняла голову. Её глаза – один янтарный, другой изумрудный – уставились на Элиану без моргания, как будто видели не девочку в поношенном платье, а что-то за её кожей.

– Кошка, – сказала Агнесса. – И три монеты. Но две я забираю на погребальные свечи. Ты же не хочешь, чтобы отец в аду мёрз?

Беатрис рассмеялась:

– А кошка – чтобы ловила мышей в твоей будущей лачуге. Если найдёшь, где жить.

Элиана не стала спорить. Взяла последнюю монету и кошку. Та не сопротивлялась, лишь мягко уткнулась лбом ей в подбородок – жест, похожий на сочувствие. Или на расчёт.

К вечеру сёстры уехали. Агнесса – в повозке купца, Беатрис – верхом на лошади Яна, держа поводья одной рукой, а другой поглаживая шею охотничьей собаки. Элиана осталась одна у холодного очага с мешком муки (последний подарок Агнессы), краюхой чёрного хлеба и кошкой, которая сидела на подоконнике, глядя на умирающий день.

– Ну что ж, – прошептала Элиана, обращаясь скорее к себе, чем к животному. – Мы теперь вместе.

Кошка обернулась и сказала:

– Вопрос не в том, вместе ли мы. Вопрос – кем ты хочешь быть: человеком или мышью?

Элиана замерла. Хлеб выпал из рук. Она уставилась на кошку, ожидая, что это игра тени или усталость сыграли с ней злую шутку.

– Ты… ты говоришь?

– Я всегда говорила. Просто раньше у тебя не было ушей, чтобы слышать.

Кошка спрыгнула с подоконника, приземлилась бесшумно и подошла ближе. Её хвост изогнулся вопросительным знаком.

– Меня зовут Фелиция. И если ты хочешь не умереть с голоду к весне, а может, даже посмотреть на принца вблизи – а не из-за спин чужих слуг на ярмарке – тогда слушай внимательно. Ты хочешь жить как люди – или как мыши между их ног?

Элиана не могла вымолвить ни слова. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Она видела говорящих птиц в сказках бабушки, но это было другое. В голосе Фелиции не было волшебного звона – лишь сухая, почти насмешливая практичность.

– К-кто ты? – наконец выдавила она.

– Сейчас я твоя кошка. А ночью… – Фелиция прищурила один глаз. – Ночью я твоя надежда. Но надежда требует клятвы. Поклянись, что никому не скажешь: ни сёстрам, ни священнику, ни самой себе во сне. Говорящие кошки в этом мире сгорают на кострах. А я ещё не насмотрелась на ваши глупости.

Элиана опустилась на колени. В очаге вспыхнул последний уголёк, осветив лицо девушки и зрачки кошки – вертикальные, как лезвия.

– Клянусь, – прошептала она. – Клянусь жизнью отца.

Фелиция кивнула – почти по-человечески.

– Хорошо. Завтра начнём. А сегодня… дай мне хлеба. И не смотри так – будто я дьявол. Дьяволы не ловят мышей. Они их нанимают.

Элиана протянула краюху хлеба. Фелиция взяла её аккуратно, без единого укуса – и только потом Элиана поняла: кошка держала хлеб лапой так, будто привыкла к вилкам и ножам.

За окном дождь усилился. Но впервые за этот день Элиана не чувствовала холода. Она смотрела на говорящую кошку и понимала: мир, в котором она жила, рухнул. А новый – опасный, непонятный, полный тайн – только начинался. И в центре его сидело существо с разноцветными глазами, которое знало её будущее лучше, чем она сама.