Кошки съели бабку.

Август. Жара вязкая, густая, и даже кондиционер не столько охлаждает, сколько шумно гоняет горячий воздух по помещению. Андрей, разомлевший и злой, склонился над оперативным журналом. Смена тянулась — звонки, звонки, звонки.

Поначалу он не вслушивался. Шёпот был тихим, словно фон, но упорным, и в нём было что-то странное, тревожащее, будто кто-то за стеной повторял детский стишок.

— …едят ли кошки мошек?.. едят ли мошки кошек?..

— Кошки съели бабку…

И тихий смешок.

Андрей обернулся. В кресле, чуть повернувшись боком, сидела Ирина.

— Кошки съели бабку, — повторила она, с мягким наслаждением раскатывая слова, — хи-хи…

Он пожал плечами, вернулся к журналу. У всех свои тараканы. Пот стекал по спине, колено снова разнылось, сердце глухо бухало в висках.

— Смотри, — вдруг сказала Ирина и протянула телефон.

На экране — новостной сюжет. Вскрытая дверь, тусклый свет, несколько облезлых кошек жмутся в угол. Следователь говорит в камеру.

Андрей уже хотел отдать телефон обратно, но заметил: в глубине кадра, на кухне, висит старое, потемневшее зеркало. На его мутной поверхности расползались пятна...

Звонок по рабочему телефону разорвал картинку. Он протянул мобильный Ирине и повернулся к столу.

Она смотрела на его спину, на его затылок. Чувствовала ток крови, считывала ритм пульса. Знала — хватило бы одного рывка. Но рядом были люди. Пока рано.

Льюис Кэрролл, подумала она, знал. Просто сделал вид, что написал добрую, нелепую, глупую сказку. В его книге героиня вернулась домой. В действительности Алиса Плезенс Лидделл осталась Там, на Изнанке. А сюда пришла Другая.

Не копия. Не отражение. Существо, которое умело выглядеть как человек, но с вечной жаждой.

Да, зеркала могут быть опасны. Особенно ночью. Особенно если смотреть в них слишком долго, высматривая странные тени. В какой-то момент отражение перестанет повторять ваши движения. Зеркало станет дверью. И вы встретитесь.

Ей повезло — девочка любила крутиться перед зеркалами. И однажды…

…в комнате стояла тишина, только из окна доносился дождь. Ирина смеялась, наклоняясь то влево, то вправо, а её отражение вдруг замерло. Улыбка в зеркале осталась прежней, но глаза стали холодными, чужими. Поверхность стекла дрогнула, будто дыхнула изнутри.

Сначала показалась ладонь — бледная, с длинными пальцами. Потом лицо, искажённое рябью, и шёпот, тянущийся, как холодный ветер:

— …ⲁⲛⲓⲣⲒ…

Слово звучало не как имя, а как заклинание. Буквы будто перевернулись в воздухе, распадаясь и собираясь обратно.

Рука схватила Ирину за запястье и дёрнула внутрь. Холод. Тьма. Падение без дна.

А потом она открыла глаза — уже Здесь.

И пришла сюда.

Навсегда.