Кошмары наяву

Свет у нас давно отрубили, воду — еще раньше. Техническую перестали возить, за питьевой ходим к роднику у леса. Там, в тени деревьев, всегда зябко и жутковато, особенно ночью. Все знают: война — это смерть, голод, грязь. Но это лишь фасад, который виден издалека. К смертям привыкаешь. Помню, как в очереди за водой разорвало мужика. Я только подходил — и вдруг искры, вспышка красного, звон в ушах. Нескольких ранило, а от него остались только куски, разбросанные по земле. После этого за водой ходили только самые смелые. В основном бабки. А потом подвозить совсем перестали.

За церковью у нас выросло кладбище. Когда дошли до трассы, стали хоронить у рощицы. Там же нашли родник — не очень близко к могилам, но некоторых это напрягает. Впервые я увидел их ночью, когда пошел за водой. Солдаты. Раскуроченные животы, без рук, без ног, просто лежат меж деревьев. Одни кричали: “Стой! Не ходи!”, другие наоборот просили подойти, дать сигарету.

Потом в городе заметил старуху, которую на днях закопали. Хромала, как при жизни и тащила тележку из магазина. Их видел не только я. Со временем привык и почти забил. Волонтерам не рассказывал — подумают, что крыша поехала. Однажды следил за одним из окна. Луна светила ярко, он шел далеко, сворачивал, будто знал, куда идет. Куда они деваются потом? Растворяются с рассветом или возвращаются в землю? У нас их не трогают. Говорят, это из-за разрушенной церкви, не отпел батюшка и вот не забирают их туда. Священника бы позвать хоть какого, помолиться за них. Просили капеллана разок, но ему как-то побоку.

Иногда думаю: а что, если мертвецы всегда были среди нас? Здесь их сразу видно, а в обычной жизни — идешь по улице, видишь какого-нибудь типа. Никто его не знает, он ни с кем не говорит. Мелькнет — и тут же забываешь. А он, может, давно умер у себя дома. Если присмотреться, у каждого свое уродство. То язва на лице, то руки в пятных странных... Не у всех, но у многих. Хотя, может, я просто насмотрелся на весь этот кошмар и гоню.

Появился у меня товарищ — дальний родственник, Вася. Служит на передке, зарабатывает неплохо. Семье домик купил, тратят деньги направо-налево — в деревне их никто не учил обращаться с такими суммами. Хорошо, теща настояла на доме. Позывной у него — Псих. Полез под пули, вытащил двоих раненых, получил благодарность и неделю отпуска. Говорит, на нуле ему уже не страшно, пули его обходят. А еще признался по секрету, что видел Седого. Это местная легенда: в пылу боя появляется капитан с седой головой, бесстрашный, ведет в бой за собой.

В ту неделю Вася рвался обратно. Отмылся, отъелся — и сразу на фронт. Меня звал, но ненавязчиво. Понял, что я не хочу, и больше не спрашивал. Ходячих он тоже видел, но говорил о них неохотно. Может, соврал или не понял меня.

Такие, как Вася, не возвращаются. Из семерых, с кем он пошел тогда, остался только он. Седой их не особо прикрыл почему-то. Да и я сам уже не тот. Уезжаю к своим, сижу месяц — и тянет обратно. Своя квартира, как никак. Вожу людям продукты, лекарства, приношу пользу. Много стариков там, почти лежачих, за которыми некому смотреть особо. Попробуй вывезти — помрут в дороге.

Иногда кажется, что я сам давно мертв. Особенно когда выбираюсь в «цивилизацию». Ни с кем не общаюсь, на улицу не хожу, делать нечего. Дела переделал, сижу дома. Хозяйка уехала надолго, пустила жить за коммуналку. Смотрю в стену, интернета нет, телевизор включать не тянет. В ушах звенит. А там, под обстрелами, тихо бывает редко.