Космический мечтатель

Лё’ша-Твейн, самый юный из младших инженеров своего отсека переработки мусора, страдал загадочной хворью — мечтой об отпуске. Каждый его глаз в отдельности мечтательно косил в пустоту космоса, где ему чудились пляжи из желтого песка и коктейли с Блю Кюрасао, ну или по крайней мере с желтой аромой. Но суровая рутина крейсера не знала жалости: Лё’шка, как все его называли, торчал на вонючем нижнем ярусе среди звездного мусора, а его начальство, состоящее из бетонно-железных принципов, да устаревших приказов, требовало не только заслужить отпуск, но и доказать его необходимость флоту. И доказывать Лё’шке приходилось ежедневно по 11 часов, сжимая в мозолистых лапах гаечный ключ и отвертку, проклиная тот день, когда его угораздило поступить на службу в великий флот.

Звездный мусор, или космическая труха, как его презрительно называли ветераны флота, представлял собой смесь всего, что могло отвалиться, оторваться и вылететь из любого механизма на крейсере. Винтики, болтики, предохранители, обрывки проводки, крошки обшивки — всё это плавало в невесомости и создавало впечатление беспорядка, но при этом подчинялось строгому алгоритму, разработанному Лё’шей. Впрочем, и работа Лё’ши заключалась в том, чтобы этот беспорядок систематизировать, улавливать и сортировать, а затем, согласно инструкциям, отправлять на ремонт, переработку или в утилизатор, если деталь была признана безнадежной. Порой, в долгие часы монотонных смен Лё’ша-Твейн часто воображал себя археологом, который исследует руины древнего города. Каждый винт, каждая гайка казались ему артефактами, хранящими следы истории корабля, его побед, сражений и поражений. Он часто ловил себя на мысли, что лучше понимает корабль, чем любой из капитанов на главном мостике, ибо именно он исследует его самые потаенные уголки, собирая по крупицам прошлое и настоящее, а возможно, и будущее старого корабля.

Но романтический настрой быстро испарялся, как только в воздухе начинал ощущаться едкий запах машинного масла или азота. Вибрация, пронизывающая весь крейсер от носа до кормы, тоже не способствовала расслаблению. Отпуск…

Лё’ша-Твейн уже не мечтал о золотых пляжах и экзотических планетах. Ему бы хватило просто нескольких дней тишины и покоя на снежной шапке одной из планет Проксима Центавра, чтобы отдохнуть от шума двигателей и бесконечной суеты. Но вместо этого его ждал очередной отчет, очередная партия звездного мусора и очередная порция циничных замечаний от начальства. День сурка...

И все же где-то глубоко внутри теплилась надежда. Надежда на то, что однажды он всё-таки сможет вырваться из этого замкнутого круга. Надежда на то, что его усилия будут признаны и он получит заслуженный отпуск. Надежда, которая, несмотря ни на что, помогала ему держаться на плаву в этом море звездной трухи.

— Всё человеческое нам чуждо! — гремел монитор-коммуникатора, когда наступало время обеда. Все идеи о 8-часовом рабочем дне — это утопия!

Гастербайтер с планеты Лебедь тихо шептал Лё’ше на ухо: «Здесь даже думать о восьмичасовом рабочем дне гораздо страшнее, чем дрейфовать без скафандра в открытом космосе». Оставалось Лё’ше только фиолетово моргать всеми четырьмя глазами и гнуть спину, мечтая о кнопке «уход в астрал».

В отсеке материнских колб всем малышам рассказывали о планете Земля — загадочном мире, затерянном в безбрежных просторах космоса, на расстоянии сорока триллионов миль от их родного светила. Земля считалась источником несметных богатств «великой энергии», которые однажды должны были принадлежать им. Однако существовал риск, что «эти примитивные обезьяны» могут уничтожить планету, превратив её в космическую пыль, и тогда мечты о земных сокровищах развеются, точно дым. Впрочем, Лё’шка был лишь крошечным винтиком в чудовищной межзвездной машине. Что ему до обезьян с планеты Земля? А крейсер инопланетным казался лишь землянам. Для Лёши это был дом, другого он не знал. Однообразный день, как закольцованный поток космического мусора: одиннадцатичасовая смена, еда по строгому расписанию, унылые развлечения на ночь с тремя своими большими отростками — вот и все радости короткой жизни Лёши. А за иллюминатором — тьма, густая, как смола на обед, хоть ложкой ешь!

Тоска скребла Лё’шину душу и выливалась в мелкие диверсии. Корабль шатало, как пьяного землянина. То тут, то там гасли лампы. Не то чтобы Лё’ша-Твейн специально… Просто иногда, когда особенно доставала невыносимая тоска, его лапы сами собой тянулись к предохранителям. Ну, подумаешь, выдернул один-другой! Зато какая вносилась сумятица! На какое-то время хоть какая-то перемена. Начальство, конечно, бесилось, грозило карами, но Лё’ша-Твейн только пожимал худенькими тремя плечами. Что с него взять, с маленького винтика?

Однажды в его руки попал странный предмет. Не винтик, не гайка, а что-то гладкое, обтекаемой формы, с непонятными символами. Лё’ша-Твейн повертел находку в лапах, пригляделся. Что-то кольнуло внутри, какое-то смутное воспоминание. Он вдруг вспомнил легенды о Земле. Неужели это… часть земного артефакта? Сердце забилось чаще. Если это действительно так, то, возможно, он держит в руках ключ к свободе, к отпуску, к мечте.

Лё’ша-Твейн спрятал артефакт в карман своего рабочего комбинезона, твердо решив, что во что бы то ни стало разгадает его тайну. С этого момента его жизнь наполнилась новым смыслом. Каждую свободную минуту он посвящал изучению находки, перерывая тонны древних мануалов и руководств. Он чувствовал, что стоит на пороге великого открытия, которое навсегда изменит его жизнь.

В один из вечеров, внимательно изучая свою находку и параллельно экспериментируя со своими отростками, Лё’ша-Твейн ощутил внезапный прилив надежды, которая вспыхнула, точно незнакомая звезда в бескрайнем космосе. Он случайно провел пальцем по ребру устройства, и из него выскочил маленький монитор, на экране которого появились буквы.

Лё’ша-Твейн быстро догадался, что это язык землян, подключил устройство к главному компьютеру и обнаружил, что это был выдающийся труд Владимира Ильича Ленина, в котором говорилось о жизни без угнетателей и эксплуататоров. Юноша всегда знал, что однажды освободится от рутины и найдет свой путь к свободе, но теперь у него было руководство к действию. Искра! И пусть его путь лежит через завалы звездного мусора и цинизм начальства, он не сдастся. Из искры возгорится пламя! Ведь теперь у него есть мечта, и он будет бороться за неё до конца. Депрессия, серость бытия, басни о «плохих людях-обезьянах» лишь убеждали Лё’шу, что вокруг творится какая-то космическая несообразность. Разобраться в ней он был не в силах, но и мириться более не желал. Решив идти до конца, он вновь обратился к начальству с просьбой об отпуске.

— Отпуск?! Да тебя в открытый космос выкинуть мало! — взревел старпом.

— Но я не прошу ничего сверхъестественного… — пролепетал Лё’ша-Твейн.

— Ты вообще ничего не вправе просить! Отпуск положен после десяти миллионов световых лет беспрерывного налета. Или чуда. Ты совершил чудо? Сильно сомневаюсь.

Фиолетовые глаза Лё’ш и-Твейна наполнились слезами.

— Марш в отсек! Мой приказ — закон! — отрезал старпом.

Лё’ша-Твейн поплелся прочь, кипя от возмущения, и решил на ночь не играть со своими отростками, а вместо этого углубиться в изучение трудов Ленина. «Почему этим недоразвитым землянам полагается двадцать восемь дней отпуска, а некоторым даже пятьдесят четыре каждый год? А ему, видите ли, нужно бороздить космос миллионы лет или сотворить чудо ради этого жирного козла!» — возмущался он. Но несмотря на это, он был уверен, что добьется своего. В конце концов, они — представители великой цивилизации, которая миллионы лет странствует в поисках нового дома, а на Великой Земле жил такой замечательный человек… дедушка Ленин! — размышлял он, когда его четвертый глаз закрылся перед сном.

Несколько дней Лё’ш а-Твейн изучал регламент. Ни о каких миллионах световых лет и чудесах там не говорилось! Толстяк лгал! «И за это он ответит!» — шептал он себе под нос.

Вечером, после смены, Лё’ша-Твейн подошел к старпому и нарочито небрежно произнес:

— Мы же скитальцы, по сути?

— Допустим, — опешил тот. — И к чему ты клонишь?

— Значит, мы несвободны. Зависим от корабля, атмосферы, небесных тел… Мы — рабы! Но если мы не хотим этого признавать, нужно противостоять всему! Кораблю, атмосфере, небесам!

— Чего ты мне тут льешь в уши?! — взбеленился старпом.

— Я к тому, что хоть я и не налетал десяти миллионов световых лет, я готов явить чудо! Прямо сейчас.

— Ты?!

— Я! В наших священных файлах UFO.olga.net сказано, что чудо может явить любой! У нас очень скоро закончится кристаллическая суспензия, обеспечивающая жизнь нашим командирам, а частично и нам. Я верну её! Я добуду редкие кристаллы из метеорита, что кружит возле солнечной системы!

Старпом лишь ухмыльнулся:

— И для этого не нужна голубая энергия гуманоидов?

— Нет!

Лё’ша-Твейн подошел к пульту управления лазером и выстрелил в метеорит. Тот раскололся, обнажив целую реку драгоценной суспензии, которую быстро захватывали перепрограммированные им роботы-сборщики мусора. Старпом заорал в коммуникатор, приказывая немедленно пристыковаться к метеориту и выкачать всё до капли.

Когда последний литр живительной суспензии был закачан в баки, по крейсеру раздался сигнал. Это был не тревожный звон, а призыв к общему праздничному обеду, что произошло впервые за несколько тысячелетий! Старпом, сияющий от гордости, украдкой наблюдал за Лё’шкой, лицо которого светилось ярким румянцем удовлетворения от роли спасителя. Экипаж с большим облегчением выдохнул, ведь никто не хотел превратиться в мумию по пути между Альфой Центавра и Эдгароном.

Отпуск для Лё’ши был подписан. Только где его проведёшь — на крейсере, а летающую тарелку дают только высшему составу… Но для Лё’ши-Твейна важен был сам факт победы. «Что, мы хуже людей?!» — думал он. — «Нет, мы лучше!». А старпом лишь передразнивал его: «Всё человеческое нам не чуждо!».

На следующий день руководство собралось в зале совета. Высший из старших капитанов произнес пафосную речь:

— Мы благодарны Лё’шке, явившему чудо! Его имя навсегда войдет в анналы нашей истории, а его потомки получат по бутылке эликсира лучшего состава, добытого из метеорита. Даже самый младший из нас может спасти всех, проявив инициативу и действуя на благо коллектива!

Лё’ша-Твейн стоял в красном углу, сжимая в лапе распечатанное из планшета разрешение на отпуск. Но! Радости он не чувствовал. Что-то тоскливо зудело в груди.

Похлопав и пошептавшись, с завистью взглянув на героя крейсера, все отправились в столовый отсек за дополнительной порцией черного геля, но об отпуске для Лё’шки никто не вспомнил. И тогда Твейн, хитро прищурив все свои четыре глаза, решился на главный поступок в своей короткой жизни: пока все праздновали, он пробрался к аварийному челноку — ржавой развалюхе на краю дальнего ангара, забрался внутрь. Привычно щелкнул тумблером — и, не дожидаясь разрешения с главного пульта, отстыковался от корабля. Маршрут был давно проложен — к той самой запретной планете. «К Земле, поехали!» — вскричал отпускник.

За стеклом челнока Вселенная хмурилась холодными газовыми облаками, корабль мерцал тусклой точкой вдалеке, а в голове Лё’ши звучала любимая фраза из древнего, почти забытого музыкального хита: «Сделай чудо для себя — и оно случится».

Челнок ускорялся, Лё’ша-Твейн сделал глоток свежеприготовленной жидкости из суспензии — и впервые чувствовал себя почти… нет, не счастливым — свободным.

На Земле в это время море играло веселыми волнами, в воздухе витал запах соли и лета, из бум-бокса доносилась ритмичная музыка, и никто даже не догадывался, что к ним приближается самый уставший и, вероятно, самый счастливый инопланетянин во всей вселенной — Лё’ша-Твейн!

Челнок зашипел, точно старый музыкальный инструмент, врезаясь в плоть атмосферы; стекло иллюминатора кабины запотело, превратив мир за стеклом в золотисто-лазурную акварель. Резкий, надсадный толчок торможения — и Лё’ша-Твейн уже не пленник черного металла, а гость на песчаном берегу. Шестипалые ступни тонули в теплой желтой крупе, а ветер, ворвавшись в ноздревые отверстия, опьянял запахом соли, водорослей и щедрого солнца. Три подвижных отростка выскользнули из-за пояса, весело трепеща на ветру, словно живые ленты.

Желтый карлик — не просто сиял ярче, он казался живым, пульсирующим светилом. Солнце! Тепло проникало под кожу, впрочем, нет, глубже, изгоняя ледяную тяжесть металла из груди. Лё’ша-Твейн взглянул на звезду, и вдруг, словно в предательстве незыблемых космических законов, по щеке — из внешних глаз — скатилась слеза. Простая, соленая капля. Растерянно улыбнувшись собственному отражению в иллюминаторе, он почувствовал, как спадает панцирь привычного, выстраданного отчуждения. Пляж гудел жизнью. Кто-то размахивал полотенцем, словно парусом, кто-то пил из пластикового стаканчика дешевый ром, а из бум-бокса вырывалась ритмичная мелодия, которая, как ни странно, делала все вокруг яснее. Лё’ша-Твейн стер слезу и инопланетную звездную пыль старой ветошью, щелкнул на внешней обшивке тумблером скрытия челнока, накинул на голову сетку, укрывающую от любопытных взглядов, и двинулся навстречу кипящей у берега жизни, туда, где мокрый песок был похож на губы его любимой певицы. Никто не замечал пришельца, никто не смотрел на него с презрением — все были заняты своими делами: кто-то ловил волну, а кто-то пытался уберечь эскимо от жары.

Лё’шка Твейн опустился на белый пластиковый лежак, сверился с картой и информацией в голове. Да, это она — планета Земля, остров Куба! Сообщение об этом месте было противоречивым, но сердце подсказывало: здесь, на Острове Свободы, вопреки всем ветрам лжи и клевете, сквозь шумный ритм современности по-прежнему пульсирует великая идея, рождённая гением Владимира Ильича Ленина. Та самая идея, что заставила его, Лё’шку, совершить чудо и которую так боятся сильные мира! Как же жаждут враги стереть этот живой памятник с лица Земли! Но пока здесь горит огонь правды, пока люди помнят — никому не удастся задушить свободу. Лё’ша почувствовал, как внутри разгорается пламя гордости: он стоит на земле, где мечта стала явью, где рабочий не раб, а хозяин своей судьбы. И пусть соседи точат зубы — этот остров не сломить!

Голопузый мальчик, пробегая мимо, неловким движением сорвал сетку с головы Лё’шки. Паренёк отпрянул в испуге, роняя мороженое. Но один из отростков, словно молния, подхватил лакомство в воздухе и моментально всосал.

— Он слизнул моё мороженое! — воскликнул ребенок, показывая на отросток, который замер.

Мальчик подпрыгнул, внимательно рассматривая шевелящиеся глаза Лё’шки, но тут же разразился звонким смехом, заявив, что инопланетяне, оказывается, тоже неравнодушны к ванили. Холодная сладость растаяла на языке отростка, передавая вкус хозяину. В этом простом, почти первобытном ощущении Лёша-Твейн уловил больше откровения, чем в сотнях мануалов: люди — это не только легенды о страшном насилии и жуткой жадности, они могут быть тёплыми, смешными и до забавного беззаботными.

Рядом кто-то равнодушно швырнул в море пластиковую бутылку, и левый отросток Лё’ши, не раздумывая, всосал и ее — маленький жест помощи, не требующий ничего взамен.

Мальчик умчался по своим, ведомым лишь ему делам, а Лё’ша-Твейн, набросив на себя сетку, вновь погрузился в негу солнечных лучей, ласкающих пляж и океан. Он созерцал людей, о которых когда-то писал Ленин, и отказывался верить, что эти забавные веселые существа способны на безжалостную эксплуатацию друг друга.

Ночь опустилась мягко, словно бархатное покрывало, усыпанное мерцающими искрами чужих, незнакомых Лё’ше звезд. На берегу еще плясали огоньки костров, где жарились сосиски, манящие своим ароматом. Он подобрал бесхозный махровый кусок ткани и примостился на нем между двумя высокими пальмами. И впервые за сто лет его жизни в голове не роились мысли о таблицах, приеме жидкостей по расписанию, о начальстве, обожающем выдавать чужие заслуги за свои. Он наблюдал, как бесхозная собака затеяла охоту на краба, как одинокий серфер отчаянно сражается с волной в золотом закате, и вдруг его осенило, что такое настоящее счастье! Отпуск — это не отметка в формуляре и не сумма преодоленных световых лет, а драгоценное разрешение себе быть маленьким ребёнком, незначительным и счастливым.

Волна, одна из тех загадочных и живых пульсаций Земли, коснулась его шестипалой ступни и медленно откатилась. Лё’ша-Твейн закрыл обе пары глаз и впервые в жизни погрузился в сон без тревог и ожиданий, ощущая полное удовлетворение. Он спал и видел радужные сны, спал так крепко и спокойно, что на мгновение стал частью самой планеты Земля, словно слился с её ритмом. «Сотвори чудо для всех, и счастье обязательно найдет тебя», — пел кто-то рядом, но теперь эти слова уже не казались наивными.